Юрий коротков виллисы читать - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Юрий коротков виллисы читать - страница №1/3

юрий коротков виллисы читать

ВИЛЛИСА


Такие морозы иногда случаются в конце февраля — будто напоследок, зиме вдогонку. Ранним вечером вымирает Москва, воздух едва прозрачен от взвешенных колючих льдинок, свет окон, реклам и фонарей расплывается, как чернила на сырой бумаге, грохочут по ледяным ухабам троллейбусы — промерзшие жестяные короба, в которых еще холоднее, чем на улице; из метро валит тяжелый пар и пахнет баней, редкие прохожие, до глаз укутанные шарфами, спешат домой, каждый в одиночку храня свой островок тепла. Да что спешат — бегут, спасаются. Но и крепкие стены домов не всегда спасают, потому что в такие морозы трещат по швам панельные башни и рвутся обледеневшие провода.

А бездомному и вовсе горе...

В последнем письме мать виновато, вполстрочки, после «крепко целую» и приветов от родни и знакомых, сообщала, что вернулся отец, и Юлька сразу после уроков помчалась на «междугородку» звонить в Рудник — соседям через улицу, у которых стоял телефон.

На том краю земли давно была ночь. Юлька переполошила соседей, слышно было плохо, мать тотчас начала плакать. «Гони его, поняла? — кричала Юлька, приставив ладонь к трубке.— Гони к черту!» — «Жалко...». Сквозь стекло переговорной кабины на нее пялился солдатик-узбек с серыми обмороженными ушами. Юлька повернулась к нему спиной. «А себя тебе не жалко? А Зойку с Катькой не жалко?» — «Жалко...» — и снова слезы. На редкость содержательный получился разговор.

Троллейбуса долго не было — наверно, опять где-то оборвалась линия, и Юлька пошла обратно пешком, срезая дорогу через Арбат. Москву она знала плохо, только район вокруг училища да центральные улицы, сразу заблудилась и теперь металась по темным, наполовину выселенным переулкам наугад сворачивая то налево, то направо. Короткая нейлоновая куртка от мороза стояла колом, под нее задувал ветер, колени одеревенели и едва гнулись, и Юлька вдруг с ужасом поняла, что никуда не дойдет, просто упадет и замерзнет посреди огромного чужого города, под равнодушным взглядом чьих-то теплых окон.

Она нырнула в подъезд, дернула внутреннюю дверь — заперто.

Юлька, подвывая от отчаяния, перебежала в другой дом, здесь над замком был крупно выцарапан код. Она потыкала в кнопки окоченевшими, негнущимися пальцами, замок нехотя щелкнул, она вошла и поднялась на второй этаж. Откинула капюшон, зубами стащила варежки и всем телом прижалась к высокой батарее, просунув руки между секциями.

Больно заныли отходящие от мороза пальцы, куртка оттаяла, свитер стал понемногу пропитываться теплом. За дверью ближней квартиры слышался звук наполняемой ванны — гулкий, уютный: неразборчиво бубнил телевизор, прошаркали по коридору шлепанцы. Юлька представила себе эту квартиру с высоченными потолками, ванную с мягким ковриком, набором косметики на полочке под зеркалом, кухню со стопкой тарелок в раковине, комнату с длинными, наискосок, тенями от настольной лампы. И ее обитателей, неторопливо, по-домашнему пьющих чай, не подозревающих даже, что рядом с ними чуть не замерз живой человек...

Внизу хлопнула дверь подъезда, загудел, поднимаясь, лифт и остановился на втором этаже. Юлька отскочила от батареи и принялась деловито рассматривать номера квартир, ожидая, когда человек пройдет. Но шаги замерли у нее за спиной. Тетка с авоськой, набитой пакетами молока, бдительно следила за ней. Юлька подумала, что молоко в пакетах замерзло, и если разорвать картонку, молоко будет стоять в тарелке голубоватым столбиком, потихоньку оплывая.

Она осмотрела все четыре квартиры и пошла вниз по лестнице.

— Вам кого? — спросила тетка.

— Мне?.. Так... — не оборачиваясь, ответила Юлька.

— А если так, нечего по подъездам шляться!.. Подзаборники!

Строгий фасад училища светился в густой морозной тьме тремя сплошными рядами окон. Юлька пробежала через пустынный заснеженный сквер, еще из-за стеклянных дверей увидела в интернатском вестибюле двух чужих парней и вахтершу Ольгу Ивановну, стоящую перед ними с раскинутыми руками. Один из парней присел, пытаясь прошмыгнуть под рукой.

— Куда? Куда? — Ольга Ивановна схватила его за куртку. — Родителей не пускаем, а вас, кобелей, — пусти козла в огород!

Юлька стряхнула снег с сапожек и вошла.

— Юля! Азарова! Объясни им, не пойму, кого хотят, Лену какую-то! Раньше волосатые кругами ходили, теперь стриженые лезут. Как медом намазано...

— Юля! Юлечка! — долговязый парень тотчас переключился на Юльку, доверительно придержал ее за локоть. — Вся надежда на вас. Не дайте разбиться сердцу... Лена. Блондинка. Худая. Высокая. Танцует виллису в «Жизели»...

— Вы видели «Жизель»? — спросила Юлька, освобождая руку.

— Виноват. Но непременно...

— Там двадцать две виллисы. И три состава. Умножать умеете?..

Второй парень молча смотрел на Юльку и улыбался. Она глянула на него раз, другой, невольно улыбнулась в ответ, а потом так и разговаривала с долговязым шутом, глядя в глаза его приятелю.

— ...Все худые. Большинство высоких. Лен — человек пятнадцать.

— От винта! — безнадежно сказал долговязый. — По такому дубильнику зря перлись!..

Мимо тянулись на ужин интернатские ребята и девчонки в халатах, спортивных костюмах, высоких гетрах. Все с любопытством оглядывались на новые лица.

— Арза, идешь? — окликнула Юльку Света Середа.

— Сейчас. Займи мне.

— А это кто? — спросил долговязый, глядя вслед рослой русоволосой красавице Светке.

— А это не про вашу честь. Больше вопросов нет?

— Есть, — сказал, улыбаясь, приятель долговязого. — Вы тоже виллиса?

— Да.

— А вас как найти?



— А меня искать не надо. Вам, кажется, Лена была нужна? Вот и ищите Лену, — и Юлька направилась следом за подругой.

— Меня зовут Игорь, — сказал парень вдогонку.

— Очень приятно, — не останавливаясь, ответила она.

— Все понятно? — затараторила у нее за спиной Ольга Ивановна. — Давай, давай, пока милицию не вызвала. Вон в городе полно их ходит, другую найдете. А у нас девочки серьезные, им гулять с вами некогда...

Юлька, на ходу снимая куртку, вошла в столовую, взяла талон на ужин у дежурного воспитателя Галины Николаевны и пристроилась в очередь рядом с Середой.

— Кто это? — кивнула та в сторону вестибюля.

— Опять Ленку ищут. Хоть не говорила бы, где учится.

— Ты что! Это ее коронный номер: «Ах, здравствуйте, я балерина!». Она на улице по пятой ходит, — Света развела носки на сто восемьдесят и засеменила так с подносом в руках.

Подруги сели за свободный стол в своем ряду. В просторном зале было еще два ряда столов — центральный для москвичей, а крайний, с мягкими креслами и салфетками, — преподавательский. Вечером ни москвичей, ни педагогов не было, но интернатские привычно занимали свою треть.

— Как дома?

— Все по новой началось... — Юлька тоскливо усмехнулась. — Мать ревет... Скорей бы лето. Я бы этого гада в шею вытолкала...

— Кого это? — поинтересовался Генка Демин, подсаживаясь к ним. — Не меня?

— Отца... — нехотя, не сразу ответила Юлька. — Илья! — она помахала рукой, подзывая Ленку Ильинскую. — Длинный, стриженый, в синей куртке — твой?

Ильинская, действительно «худая высокая блондинка» с мелкими чертами лица и всегда круглыми, будто бы изумленными глазами, подошла к столику. Против обыкновения она ужинала в училище. Обычно же сразу после уроков уносилась в город на дискотеку или в очередную компанию.

— А, панк недоделанный, — равнодушно фыркнула она. — Понту навалом, блин, а рубля на такси нет.

— Главное, чтоб человек был хороший, — ухмыляясь, поучительно сказал Демин.

— Ага. Пойди в первом классе это скажи.

— Тебе бы, Илья, академика, — посочувствовала Середа.

— Угу, — кивнула Ленка с набитым ртом. Она, всем девчонкам на зависть, ела, сколько влезет, жрала пирожные и кремовые торты, занимаясь при этом вполноги — и ни на грамм не выходила из формы.

— Лучше военного! Полковника! — подхватила Юлька.

— Ты что! — возмутился Демин. — Генерала!

— Угу, — кивнула Ленка. Игра была привычная для всех.

— Официанта!

— Писателя!

— С дачей!

— С «восьмеркой»!

— Ты что! С «мерседесом»!

— Самое главное забыли! — Генка торжественно поднял палец. — С пропиской!

— Да ла-адно, блин... Вы-то в Москве останетесь, не в Большом, так в Станиславского, — спокойно сказала Илья, доедая. — А я чего, головой больная — в Мухосрань ехать?

— Арза! — допивая на ходу компот, подошел киргиз Хаким в вышитом национальном халате. — Титова ужинать будет?

— Нет.

Хаким направился к воспитательнице.



— Титовой не будет, — сообщил он, протягивая руку.

— По третьему кругу? — изумилась Галина Николаевна, но все-таки отдала ему еще один талон. — Тебе плохо будет, Хаким!

— Не, — Хаким, широко улыбаясь, погладил себя по животу. — Мне будет хорошо...

Юлька, Света, Ильинская и Демин прошли в обратную сторону через вестибюль. Одновременно глянули в отсвечивающую стеклянную стену, чуть развели плечи, фиксируя спину, и тотчас расслабились, отвернулись — автоматически, не задумываясь, привычно реагируя на любое свое отражение или тень.

Генка был первым учеником и партнером Светланы. Но если Светку нельзя было не увидеть даже в толпе на улице — вот идет прима, то Демин был шпана шпаной: верткий, юркий, он вообще не умел ходить спокойно. Вдруг мощно выпрыгнул и с размаху обхватил Ленку за талию.

— Илья, — проворковал он, кося на нее плутоватые цыганские глаза. — А возьми меня замуж?

— Запросто, — невозмутимо ответила та. — Только лет через пять, Генчик. Когда квартиру получишь.

С третьего этажа, из интернатского холла, доносилась какофония терзаемого десятком рук рояля. На лестнице стояла Ия Чикваидзе, прижимая к груди папку с нотами.

— Юль, — плаксиво протянула она. — Скажи им! От классов ключа нет, а мне фоно завтра сдавать...

— Сама не можешь сказать?

— Ага! Ты знаешь, куда они меня посылают?

В холле бесилась малышня, облепила рояль — только с ногами на клавиши не прыгали. Маленькая Юлька, едва достающая подругам до плеча, грозно свела брови и уперла кулаки в бок.

— Атас! Арза идет! — крикнул кто-то, и малышей как ветром сдуло.

Ия подсела к роялю, разложила ноты.

— Юль, ты постой немножко, а то они опять прибегут.

От холла влево и вправо уходили длинные узкие коридоры интерната: налево жили девчонки, направо – ребята. Интернатские — от десяти до восемнадцати лет, первоклассники и старшекурсники вперемешку — смотрели телевизор, носились по коридорам, бродили из комнаты в комнату.

Рядом с холлом в комнате дежурного воспитателя стоял телефон. Чолпан Хайрутдинова, пользуясь моментом — пока воспитатель внизу, на ужине, — нежно, с придыханием лепетала в трубку. Демин подкрался, принялся щекотать ее под ребрами.

— Да-а?.. Что ты говоришь?.. — сдавленным голосом продолжала Чолпан, отбиваясь. — В самом де-еле?.. — не выдержала, прикрыла ладонью трубку, злобно зашипела:

— Отстань, козел!

В комнате неподалеку красавец Астахов с крашеными глазами возлежал поперек кровати, закинув ногу за ногу, бренчал на гитаре, старшекурсники, набившиеся в комнату, хором орали матерные частушки и ржали. Демин присоединился к ним. Галина Николаевна поднялась наверх.

— Титова у себя? — спросила она у Ийки (та кивнула, не отрываясь от нот), на ходу потрепала по голове изнывающую от нежности Чолпан. — Заканчивай! — перекрикивая хор, пообещала: — Разгоню! — и пошла дальше по коридору.

Одна из дверей внезапно распахнулась, и под ноги ей выпала спиной вперед растрепанная третьеклассница. Следом вылетела подушка, и дверь захлопнулась.

Галина Николаевна решительно шагнула в комнату. Стоявшая на тумбочке с занесенной уже подушкой девчонка не успела сдержаться и с размаху ударила ее по голове. В ужасе закрыла рот ладошкой, прошептала:

— Извините, Галина Николаевна...

— В воскресенье вместо увольнения будете стирать наволочки! — Галина Николаевна двинулась дальше.

Нина Титова сидела в своей комнате, зашивала протершиеся балетки.

— Ты опять не ела, Нина? — мягко сказала Галина Николаевна. — У тебя скоро голодные обмороки начнутся... Надо есть, Нина, хоть немного. Ты же здоровье угробишь...

— Я в буфете обедала, — ответила Нина, не поднимая головы.

— Я говорила с буфетчицей — она тебя даже в лицо не знает.

— Я взрослый человек! — Нина резко обернула к ней болезненно-бледное лицо. — Что вы за мной шпионите?!

Галина Николаевна укоризненно покачала головой и вышла.

— Девки! Девки-и-и!! — Середа мчалась по коридору, размахивая листом бумаги. — В апреле в Японию летим!!!

Смолкла гитара, захлопали двери, со всех сторон бежали к ней старшекурсники.

— Кто летит?

— Какой состав?

— Дай посмотреть! Дай мне!

Свету обступили, галдя, листок со списками выхватывали друг у друга. Опоздавшие прыгали за спинами, тянули руки.

— Не порвите! Я на пять минут выпросила!

Титова молча протолкалась в центр круга, заглянула в список и, понурившись, ушла обратно в комнату. Ильинская, не найдя своей фамилии, деловито огляделась и вцепилась в Юльку:

— Арза, миленькая, купи мне часы, ладно? Они копейки там! Маленькие такие, ладно?

— Не завтра же летим, — отмахнулась Юлька.

— Нет, если кто будет просить, ты скажи, что я уже просила, ладно?

В половине одиннадцатого Галина Николаевна прошла по комнатам, выгоняя мальчишек на свое крыло. Те хитрили, перебегали из комнаты в комнату. Наконец, Галина Николаевна встала у стеклянной двери:

— Закрываю!

Мимо промчались, толкаясь и запрыгивая друг другу на закорки, малыши. Астахов неторопливо прошествовал с гитарой на плече.

— Монастырь! — с выражением сказал он.

— Иди, иди! — Галина Николаевна подтолкнула его в спину. — Монах!.. Все?

— Я! Я еще! — Демин выскочил из дальней комнаты в девчоночьем коридоре, вприпрыжку помчался к себе.

Галина Николаевна заперла за ним дверь на ключ. Демин с той стороны расплющил нос о стекло, скребся, изображая муки страсти.

— Господи! Каждый день одно и то же... — Галина Николаевна спрятала ключ в карман. Погасила свет в коридоре, села в своей комнате, устало прикрыла глаза. За одинаковыми пронумерованными дверями с фамилиями жильцов на табличках слышалась приглушенная возня, девчонки укладывались спать.

Юлька, Света и Нина сидели в ночных рубашках на подоконнике, курили в форточку, передавая сигарету друг другу. Красный огонек по очереди выхватывал из темноты их лица. За окном в сквере светились в морозном тумане зеленые фонари.

Ия спала. Она обладала потрясающей способностью мгновенно засыпать, приняв горизонтальное положение — в раздевалке, в гримерке между выходами.

— Не расстраивайся, Нин, — сказала Юлька. — Еще сто раз список поменяется.

— Да при чем тут список! Если не взяли — значит, точно отчисляют, — Нина прикусила губу, быстро отвернулась к окну. — Даже Нефедову взяли. Кобыла кривоногая...

— С таким папой хоть одноногая.

— А этот, второй, ничего был, а? — Света толкнула Юльку коленом.

— Ну и что?

— А смотре-ел на тебя... — хитро прищурилась Света.

— Отстань.

— Ты знаешь, я думаю — он придет еще... В коридоре послышались шаги.

Галина Николаевна открыла дверь, включила свет:

— Кто курил?

Ийка села на кровати, испуганно хлопая глазами спросонья. Все старательно спали.

— Я спрашиваю: кто курил? — повысила голос воспитательница. — Выгонят — не плачьте потом!..

— Как думаешь — напишет? — спросила Нина, когда дверь за Галиной закрылась.

— Да нет, пугает, — ответила Юлька.

— А надымили — фу! — пробормотала Ия.

— Ладно, девки, спим! Все понемногу затихли.

Юлька лежала с открытыми глазами, закинув руку за голову. Привычно ныли суставы и мышцы ног, болела правая стопа. Юлька, не меняя позы, подтянула колено к груди, ощупала пятку — болезненный бугор увеличился, «шпора» росла. Надо было оперировать прошлым летом, но так хотелось домой... Теперь поздно: впереди экзамены, первый год в театре. Пока терпимо, потом сколько-то можно продержаться на заморозке. Юлька давно привыкла к ежедневной боли, если после уроков ничего не болело — это казалось даже странным...

Потом вспомнился разговор с матерью, и опять подкатила к горлу жгучая обида. Для самой Юльки все было ясно и просто: отец — враг. Не враг даже — чужой, далекий человек. Юлька и думать о нем забыла, если бы не письмо матери.

Отец ушел восемь лет назад, в последнюю Юлькину зиму в Руднике. Что отец ушел, объяснили сердобольные соседки, зачастившие к матери. А как ушел? Жил на соседней улице, каждый день встречался у магазина или Дома культуры под руку с молодой красивой теткой, бухгалтершей из леспромхоза. Юлька цеплялась за отцовский рукав, тянула домой: «Пойдем, пап, ну пойдем! Мамка плачет!». Потом мать начала пить, не столько от горя, сколько от внимания участливых к чужой беде соседей. Распахивалась дверь, Витька, Юлькин одноклассник, живущий через забор, радостно кричал, едва видный в густых клубах морозного пара: «А ваша-то опять напилась, несут!», следом соседи или вовсе незнакомые мужики волокли мать, и соскочившие наполовину материны сапоги гребли носками снег.

Позже Юлька узнала, что мать виделась с отцом, просила одного — не вернуться, не денег: уехать куда-нибудь, но те не уехали, так и ходили под руку в Дом культуры в кино и на праздничные собрания, гордые.

Однажды, весной уже, Юлька подкралась к дому, где бухгалтерша снимала комнату — те смотрели телевизор, обнявшись перед экраном,— и просадила оба стекла ржавым тяжелым замком, найденным здесь же, в чужом дворе. Стекла еще сыпались на пол, а отец уже выскочил в апрельскую грязь в шлепанцах и в майке. Юлька и не пыталась убежать, стояла, ждала, сунув руки в карманы. Отец замахнулся было, узнал дочь и сказал только, подтолкнув к калитке: «Дура ты, Юлька, ей-богу...»

Неужели мать забыла, как втолковывала ей, раскачиваясь на валком табурете на кухне: «Всем им одного надо, Юлька, поняла? Что бы ни пел — всё слова одни, а нужно всем одного, запомни, какой бы он ни был...». Десятилетняя Юлька стояла перед ней и запоминала...

Раньше всех «сорвалась с резьбы» Ленка Ильинская: в пятом классе, в пятнадцать лет. Отпросилась на выходные к тетке в Подмосковье, а оказалось — летала на юг со взрослым парнем, журналистом. Все было рассчитано по минутам: в пятницу с уроков на самолет, в понедельник с самолета в класс. Ленка в душевой демонстрировала девчонкам загар, рассказывала, как красиво все происходило,— ночью на берегу моря, под шум прибоя. Так и вошло в пословицу на курсе: «под шум прибоя»...

На первом курсе Ленка залетела. Очередной мальчик тотчас исчез, растворился в пространстве: ни адреса, ни телефона он предусмотрительно не оставил. Ужас заключался в том, что трехмесячный срок выходил задолго до каникул, а отчисляли за ЭТО мгновенно, без разговоров. Ленка перепробовала все, что советовали старшие девчонки, потом кто-то устроил ее на аборт без регистрации. После уроков Ленка поехала в больницу, вечером вернулась в интернат, на следующий день танцевала во Дворце съездов, а после спектакля обливалась кровью в гримерке. Утром, перед началом урока, педагогиня Наталья Сергеевна вызвала ее в центр зала, отхлестала по щекам и сказала, обращаясь ко всем:

— Не умеешь — не берись!.. Пошла на место! Работаем!..

Следом за Ильей отправились «под шум прибоя» другие девчонки. Юльке еще повезло с курсом — предыдущий почти весь разбирали после занятий фарцовые мальчики на машинах. Юлька никого не осуждала, просто все это не для нее. Она ученая. Когда пытались знакомиться с ней на улице или в метро, Юлька с каменным лицом проходила мимо, и, кажется, коснись ее кто в этот момент — ударила бы, не задумываясь. К счастью, случалось это редко. И каждый раз, вернувшись в интернат, Юлька долго не могла успокоиться, плечи и спина ныли от напряжения, как после репетиции.

Всем им одного надо. И этому длинному панку, которому все равно, что Илья, что Света. И его приятелю — что он, из другого теста?..

Юлька засыпала, мысли путались. А вдруг, правда, придет?.. Надо написать Зойке, старшей из оставшихся дома сестер, выяснить, что происходит... Контрольная по французскому... Последние пуанты остались, все разбила. Надо заказывать новые, а денег нет и не будет...

Юлька проснулась ночью от голода. Потянулась было к тумбочке, где лежали на этот случай маленькие черные сухарики, но услышала, как тихо плачет в подушку Нина, и затаилась, согнувшись от голодной, сосущей боли в животе.

А утром за окном были те же густые синие сумерки: девчонки, молчаливые, медлительные, нечесаные, в наброшенных на плечи халатах тянулись в умывальник с полотенцами и зубными щетками, малыши спали на ходу, налетали друг на друга и на стены, стелили постели, шли в столовую на завтрак, складывали в сумки тапочки и пуанты, собирали перед зеркальной дверцей шкафа волосы в пучок на макушке, натягивали колготки, купальники и хитоны, расходились по залам, занимающим весь периметр второго этажа, навстречу, со стороны своего вестибюля, поднимались румяные с мороза, шумные москвичи, коротко звенел звонок, объявляя начало занятий, и все длилось, длилось бесконечное зимнее утро.

Первым уроком сегодня был класс — классический танец. Наталья Сергеевна, как всегда, подчеркнуто прямая, со вскинутым холодным холеным лицом, с двойной ниткой жемчуга на высокой шее, вошла в зал, цокая тонкими каблуками.

Поклон педагогу, поклон концертмейстеру, и девчонки разошлись по привычным местам у станка. Место у станка имело свое значение и строго соответствовало табели о рангах — человек посвященный с первого взгляда мог увидеть кто есть кто. На средней палке, напротив зеркала стояли первые ученицы — в центре Света Середа, слева и справа от нее Юлька и Ия. На правой, у окна, — середняки: «корда», кордебалет, на левой — «глухая корда». Крайней, перед самым роялем, стояла Нина.

За восемь лет все девчонки попутешествовали по станку. Только Света неизменно стояла в центре. Она была не просто первой — она была единственной, выше оценок, экзаменов и родительских интриг. Выше зависти, потому что такой балериной можно только родиться. Она танцевала так же естественно, как ходила или смеялась. Училась легко, будто вспоминала подзабытые движения, даже на ежедневных занятиях по классу не просто работала — танцевала свое настроение, утро за окном, светлое или пасмурное. В прошлом году она привезла из Гаваны большую золотую медаль и приз жюри конкурса, и будущее Светланы было очевидным для всех.

До первого курса с ней соперничала Нина. Резкая, мощная — в отличие от мягкой, романтической Светы,— она имела фантастический прыжок, «смертельный шпагат», прыгала, как из пушки,— по любимому выражению Демина. В пятом классе на спор с девчонками прокрутила шестьдесят фуэте. А через год, на первом курсе, Нина вдруг стала разъезжаться вширь, по-бабьи округлились бедра, появился выпуклый, как у гусыни, живот, толстые защипы на боках, исчезла талия. Нина начала курить, пыталась голодать и заниматься йогой, но фигура по-прежнему оплывала. На втором курсе она оказалась среди «корды», пропутешествовала по правой палке от зеркала в дальний конец, а потом в обратном направлении — по левой.

Юлька двигалась тем же путем ей навстречу, какое-то время они стояли рядом у окна, потом разминулись, и к середине третьего курса Юлька твердо встала рядом со Светой, а Нина очутилась «под роялем»...

— ...и-и ... де-ми-плие ... батман в сторону... — Наталья Сергеевна неторопливо прохаживалась по залу. — Чикваидзе, пять копеек потеряла?

Ия вскинула голову. У нее была дурная привычка — смотреть на опорную ногу. В пятом классе Наталья выдрала ей клок волос: раз сказала, другой, потом подошла, взяла ее за волосы и ласково сказала сквозь зубы:

— А головку, деточка, надо держать вот так! — и повернула...

— Рука пошла... держим, Хайрутдинова, спину!.. Нефедова, на высоких полупальцах работаем!.. Закрыли руки...

Девчонки в розовых купальниках и белых юбках работали экзерсис. Титова занималась в болоньевых штанах. Юлька глянула за окно. Там понемногу, трудно светало, в школе напротив старшеклассники склонились над тетрадями, рыжий мальчишка за последним столом смотрел в окна училища.

«Здравствуй, мама! У меня все хорошо, все по-прежнему. Занимаюсь, отдыхаю, гуляю. И ем я нормально — не волнуйся и не слушай эти дурацкие рассказы про вечно голодных балерин. Это дело привычки...».

– Ладно, достаточно. Пошли на середину!

Юлька подхватила лейку — сегодня была ее очередь, — пробежала на полупальцах взад и вперед, смачивая наклонный пол.

Началась вторая часть урока — середина зала. Все тяжелее становилось дыхание, чаще взлетали и опускались острые ключицы, выбившиеся из-под заколок волосы налипали на лоб, промокали, темнели под мышками и вдоль спины купальники.

— Хайрутдинова, спину держать!.. Середа, так проститутки на Калининском ходят!..

Света работала непривычно осторожно, зажималась, не успевала за остальными.

— Азарова, бедра гуляют!.. Середа! Сто-оп! — Наталья Сергеевна раздраженно хлопнула в ладоши.

Концертмейстер закончил прерванную мелодию неожиданной джазовой фразой и откинулся на спинку стула, скучно глядя в окно.

— Середа, ты что, нарочно это делаешь? Пойди сюда! — Наталья Сергеевна, скрестив руки на груди, подождала, когда Света подойдет. — Что с тобой сегодня?

— Бедро болит, Наталья Сергеевна!

— Ну так иди в медчасть!

— Оно совсем немножко ноет, — виновато сказала Света. — Только когда...

— Врачу объяснишь, — оборвала Наталья Сергеевна. — Так. Встали на прыжки...

— Можно, я закончу? — спросила Света.

— Нельзя. Алексей Семенович, пожалуйста...

Света накинула халат и, чуть прихрамывая, вышла из зала.

«...Отцу не верь и обратно не пускай. Если раз продал, то и второй продаст. И не плачь, не стоит он того. И не смей, поняла, не смей брать у него деньги! Потерпите до лета...»

Девчонки кончили прыжки, сменили туфли на пуанты и приготовились работать последнюю часть — пальцы. Юлька успела намочить в лейке пятку пуантов, чтоб не ездили на ноге.

«...Потерпите до лета. Я здесь еще никому не говорила — я решила проситься в Хабаровск или Владивосток, буду ближе к вам, сразу получу роли, смогу подрабатывать в какой-нибудь студии. Справимся без него. Мне ничего не надо. Шубу не покупай, здесь тепло. А на джинсы я поставила заплатки — это даже модно...»

— Спину!!! — Наталья Сергеевна с размаху ударила Хайрутдинову кулаком по спине. Чолпан прогнулась от боли, замерла, испуганно кося на нее глазами. — Иначе не понимаешь?.. Сначала... Та-ак... легче... Азарова, о чем замечталась? В Японию душа летит?

«...Да, в апреле мы летим в Японию. Потом дадут неделю отдохнуть. Если будет посадка в Хабаровске — может быть, сумею заехать домой. Так что надолго не прощаюсь. Привет сестричкам — Зое и Кате».

После звонка и финальных поклонов москвички отправились в раздевалку, интернатские разбрелись по комнатам. Стягивали мокрые купальники, сидели нагишом, вытянув чугунные ноги, обмякшие, лоснящиеся от пота, тупо глядели перед собой пустыми плоскими глазами. Шли в душ, засыпали стрептоцидом, перевязывали шелковыми лентами стертые до мяса пальцы ног, переодевались в школьную форму.

Нина вылила пот из болоньевых штанов, выжала купальник над раковиной. Чолпан, закинув руку, ощупывала синяк на спине:

— Собака! Прямо по позвоночнику...

Юлька, блаженно прикрыв глаза, подняв вверх лицо, стояла под душем. Тонкие острые струйки разбивались на плечах и на груди...

И снова звонок. На истории Юлька дремала, подперев голову руками, поглядывала сонно, как пишет Ия письмо на родном языке непонятными закорючками. На химии вязала новые гетры.

Потом снова переодевались — к народному танцу: в черные купальники и юбки, туфли с мощным каблуком. На уроке что-то не заладилось, так бывало иногда, все безбожно врали и путали друг друга. Народница ругалась и советовала идти всем курсом в балет к Пугачевой, поскольку к театру их на пушечный выстрел подпускать нельзя.

Перед обедом Юлька забежала в медчасть взвеситься: сорок пять триста. За зиму разъелась на восемьсот граммов, надо будет сгонять перед экзаменами.

После занятий по дуэту девчонок послали в «пыточную» — комнату, где стоял вибростанок, изобретенный каким-то умельцем в Минске и купленный на собственные деньги директрисой. От вибрации расслаблялись связки, и молодой веселый доктор крепкими волосатыми ручищами растягивал на шпагат, выкручивал ноги. Юлька терпела, стиснув зубы, зажмурившись, чтобы удержать слезы...

Середа вернулась только на последний урок, математику, села на свое место перед Юлькой.

— Ты чего так долго?

— На рентген ездила, — Света обернулась, хитро прищурилась. — Ну, что я говорила? Пришел твой дельфин, — она кивнула на окно.

По раскатанному, скользкому тротуару бродил Игорь, гонял ледышку.

— Эй, лебеди белые! — математик грозно постучал указкой по столу.

Юлька вспомнила лицо Игоря — он в самом деле похож был на дельфина: большой выпуклый лоб и торчащий вперед веселый нос. Сурово свела брови, чтобы не разулыбаться, и уставилась на доску.

— Юля, к тебе пришли, — сказала Галина Николаевна.

Сказано это было в самый неподходящий момент — ребята и девчонки толпой возвращались в интернат после репетиции в учебном театре.

— Хо-хо-хо, — вытянув губы трубочкой, многозначительно пропела Ильинская. Юлька топнула на нее ногой, Илья отскочила и поплыла дальше, виляя бедрами, ехидно посмеиваясь.

— Последняя крепость пала, — скорбно прокомментировал Астахов. — Предлагаю объявить траур.

Юлька покраснела. Она вообще легко краснела, вспыхивала в одно мгновение, до пунцовых щек.

— Да иди, Юль, ну их всех! — сказала Света.

Юлька, как была, в купальнике, решительно пошла к лестнице.

— Юля, увольнительную,— крикнула вслед Галина Николаевна.

— Не надо, — буркнула Юлька.

В вестибюле, прислонившись спиной к двери, ждал Игорь. Юлька подошла, остановилась напротив, напряженно выпрямившись, вытянув вдоль тела руки со сжатыми кулаками.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуйте. Вам Лену позвать? — не глядя на него, спросила Юлька.

— Нет. Я к тебе.

— Два часа уже ждет, — подала голос вахтерша. — Идите, погуляйте, что же здесь секретничать.

— У меня увольнительной нет.

— Да так погуляйте, недалеко. Что ты все одна и одна. Не ходит к тебе никто. Как не живая прямо. И мальчик такой симпатичный, вежливый, не в пример нынешним...

В вестибюле было полно народу, стояла очередь к двум автоматам, сокурсники, наскоро переодевшись, шли в увольнение, те, кто не был занят в репетиции, уже возвращались. Юлька, только чтобы скрыться от любопытных глаз, стащила с кого-то из девчонок дубленку и, надевая на ходу, выскочила из училища.

Мороз к вечеру отпустил, по аллеям сквера гуляли, катали коляски молодые мамы, бродили малыши с растопыренными от множества одежек руками. Размашисто носился по сугробам огромный черный дог, играл с тонущей в снегу, радостной визжащей собачьей мелюзгой. Хозяева собак собрались в кружок, держа свободные поводки.

От свежего морозного воздуха у Юльки закружилась голова.

— Ну? — грубовато спросила она.

— Что?


— Зачем пришли?

— Знаешь, давай на ты, — предложил Игорь.

— Давайте. Мне все равно.

— Вы всегда так поздно кончаете? — Игорь кивнул на училище.

— Десятый урок — в шесть. А потом репетиция до восьми.

— А потом?

— Ужин.

— А потом?

— Уроки надо делать?.. Ким! Ким! — позвала Юлька.

Дог подбежал к ней, уткнулся мордой в живот. Юлька погладила его по большой угловатой голове.

— Дисциплина... — протянул Игорь. — А в выходные?

— Суббота — как обычно. В воскресенье — спектакль в КДС.

— Где?

— В Кремлевском Дворце съездов. «Тщетная предосторожность».



Дог обнюхал Юлькины ладони, понял, что сахара сегодня не будет, укоризненно глянул на нее снизу вверх и умчался.

— Можно, я приду?

— Приходите. Мне все равно, — пожала плечами Юлька. — Если билет достанете.

— Хоть раз в жизни схожу на балет.

— А вы не были? — Юлька удивленно вскинула голову. — Ни разу?!

— Нет, — засмеялся Игорь. — Все как-то не получалось...

Они дошли до конца аллеи и вернулись к ярко освещенному подъезду.

— Мне пора, — остановилась Юлька. — Французский надо учить.

Французский, конечно, мог и повременить, но Юлька сгоряча выскочила на улицу с голыми ногами и теперь нещадно мерзла.

— Я подожду после спектакля? — спросил Игорь.

Юлька молчала, опустив голову. И чем дольше тянулось молчание, тем больше краснела Юлька сквозь морозный румянец. Досадливо провела ладонью по горящей щеке. Наконец, сказала:

— Ладно.

— Что?

— Ждите.



В комнате Юлька переоделась, натянула на ледяные ноги толстые гетры, подчеркнуто-деловито, как ни в чем не бывало, убралась. Девчонки поглядывали на нее искоса и улыбались. Юлька села по-турецки на кровать, положила перед собой учебник и, сосредоточенно нахмурясь, открыла.

Девчонки вдруг разом прыснули, отворачиваясь.

— Чего ржете? — обиделась Юлька. И сама не выдержала, засмеялась вместе с ними.

Ночью, засыпая, она вдруг физически ощутила, что где-то в огромном городе в это самое время думает о ней человек. Она даже смутно представила его комнату и вид из окна. Ощущение было радостное и тревожное, будто в глухом лесу вдали задрожал огонек, готовый пропасть в любую минуту...

Юлька не любила, не знала и боялась Москвы, почти так же, как и восемь лет назад, когда нежданно-негаданно оказалась в училище. Для матери развод не прошел даром: вдруг полезла струпьями кожа со щек, и за несколько дней лицо превратилось в кусок сырого красного мяса. Она заперлась в дому, боясь показаться перед людьми таким чудищем, а летом ей дали отпуск и отправили в Москву, в медицинский институт — лечиться и сидеть на ученых конференциях, демонстрируя редкую форму нейродермита. Зойка и Катя уехали в лагерь на три смены, на Юльку не хватило путевки, и матери пришлось взять ее с собой. Месяц Юлька жила в больнице, помогала нянечкам и на кухне, ночевала то в палате, то в процедурной, то в кладовке — где позволяли дежурные сестры. В одной палате с матерью лежала плаксивая издерганная тетка с таким же красным «мясным» лицом — балерина из Станиславского, которую выжили из театра на пенсию. Она и посоветовала матери показать Юльку в училище. Юлька о балете не мечтала и вообще не думала, просто потому, что ни разу не видела. Однако все, что нужно — шаг, подъем,— оказались при ней, и ее приняли. Много позже Юлька поняла, что это было спасеньем — пристроить ее в Москве: троих детей мать не потянула бы. До первого сентября было еще далеко, но везти Юльку через всю страну домой, а потом отправлять обратно, не было денег, и мать оставила ее в пустом интернате дожидаться начала занятий. В первую ночь, одна в темной комнате, Юлька свернулась калачиком и тихо заплакала, бездомная, потерянная в глухом дремучем городе.

С той ночи прошло восемь лет, а это детское ощущение осталось: Юлька жила в бетонном бастионе училища, как в сказочном замке посреди заколдованного леса, где на каждом шагу — неведомая опасность. Случалось, что неделями не выходила в город — даже в старших классах, когда разрешили увольнения,— жила на третьем этаже, занималась на втором, обедала на первом, гуляла во внутреннем дворе. А оказывается, достаточно одного человека, чтобы огромный город стал живым.

Оркестр отделял сцену плотным звуковым занавесом — в зале царила музыка, на сцене раздавался не слышимый зрителю стук пуантов, скрип канифоли под туфлями, тяжелое дыхание, короткие фразы, вскрик Светы, неудачно вставшей после прыжка на больную ногу.

— Болит? — сочувственно спросила Юлька, переводя дыхание.

— Терпимо, — Света через силу улыбнулась. — Пришел?

— Не знаю.

Они разбежались к партнерам, Света — к Демину, Юлька — к Астахову...

Игорь сидел в предпоследнем ряду на балконе, он час топтался перед КДСом и за пять минут до начала купил два билета у руководителя какой-то туристической группы — один не продавали. Когда свет в зале погас, на свободное место рядом с ним втиснулись девчонки из училища, пришедшие поболеть за своих. Еще несколько сидели на ступеньках в проходе. Они шепотом комментировали происходящее на сцене.

— Светка совсем не тянет. Чего это с ней?.. Гляди, опять врет...

— А Нефедова! Штукатурки наложила! Ярче солнца...

— Астахов выделывается! Арза как ни при чем...

Игорь, не отрываясь, смотрел на танцующую Юльку, а когда она уходила со сцены, терял всякий интерес к действию. Отсюда, из зала, не виден был струящийся по шеям пот, контрастный грим на лицах.

Друзья героя, закончив вариацию, встали на колено и посадили подруг на бедро...

...Юлька села чуть глубже, скользнула по влажным лосинам Астахова и повалилась спиной на пол. Астахов, с искаженным от напряжения лицом, как штангист, рвущий вес, удержал ее за талию и усадил.

— Куда ж тебя несет, блин! — прошипел он сквозь радужную улыбку в зал.

— А ты чего спишь? Ч-черт колчерукий! Все произошло в одно мгновение. Игорь ничего не заметил и не понял, почему пискнули девчонки рядом с ним...

Друзья и подруги убежали за кулисы. Девчонки, задрав пышные шопеновские юбки, поправляли купальники, переобувались. Рабочие, обслуживающие сцену, пялились на них.

— Опять лосины дырявые. Зашить не могут, что ли? — Астахов задумчиво разглядывал дыру на колене. — Интересно, из зала видно?

— Кому ты нужен, смотреть на тебя... — огрызнулась Юлька. Она еще не отошла от пережитого на сцене испуга. Вот была бы картина — грохнуться затылком об пол, растопырив ноги, как баба зимой у колонки.

Она сменила пуанты на другие, помягче, с разбитым носком. Опустила бретельки перекрутившегося, прилипшего к телу купальника. Демин стоял напротив, смотрел на нее странными, неподвижными глазами. Юлька вскользь глянула на него, оправляя форму, потом подняла голову, улыбнулась удивленно:

— Ты чего, Ген?

Демин все не отводил глаз, а Юлька вдруг вспыхнула, торопливо прикрылась руками.

— Не выспался, что ли? — грубо спросила она.

Демин, наконец, отвернулся к сцене.

Началось па-де-де, у Юльки было еще минут семь, она ушла в коридор за кулисами, где стоял монитор на сцену. Света и Демин танцевали коду. Света совсем сдала к концу спектакля, работала вполноги, осторожно, заранее боясь боли. Ей заморозили бедро хлорэтилом, но, видно, и заморозка не спасала. Генка помогал, как мог, он был не блестящим солистом, но идеальным партнером.

Подошла Ильинская, она успела сбегать в артистический буфет и теперь жевала эклер, попеременно откусывая от пирожного и облизывая крем с пальцев.

— Твой пришел, — равнодушно сообщила Илья.

— А ты откуда знаешь? — обернулась Юлька.

— Девчонки видели. Наверху сидит, — Ленка вытерла кремовые пальцы о свою юбку.

— Подруги, приготовиться на выход, — послышался голос ведущего.

Юлька направилась к сцене. И, стоя за тяжелой кулисой, ощутила, тревожно и радостно, уже знакомо: в огромном темном зале один человек думает о ней и ждет ее выхода.

Юлька со второго класса танцевала в КДС и давно перестала бояться зала. В заигранной до дыр «Тщетной предосторожности», если за кулисами не стоял педагог, они даже развлекались на сцене — скажем, в финале, когда закидывали цветами счастливых влюбленных, можно было угодить бумажным цветком кому-нибудь из своих в лоб и уворачиваться в толпе от жаждущих мести девчонок. Зал казался Юльке со сцены одним бледно-серым, аморфным существом, не делимым на людей.

И вот теперь Юлька вдруг почувствовала, что зажимается, боится одного человека во всем зале. Тотчас разозлилась на себя, стиснула зубы и решительно шагнула под свет прожекторов...

После спектакля девчонки отдыхали в уборной, пропахшей потом, как конюшня. Смывали грим. Света сидела, бессильно опустив руки, склонив голову. Наталья Сергеевна раздраженно ходила взад и вперед.

— Просто святых выноси! Дуня из культпросвета лучше станцует! Что с тобой, лебедь ты моя? — она наклонилась к самому лицу Светы. — Я с тобой разговариваю!..

— Пришел? — шепотом спросила Ия. Юлька кивнула, быстро стирая тени у глаз.

Ребята и девчонки выходили из служебной двери в нижний коридор КДС. Здесь курили последние зрители, дожидаясь, пока схлынет толпа в гардеробе. Неподалеку у зеркальной стены стоял высокий, чуть седоватый мужчина с тяжелым волевым лицом, похожий на американского сенатора, — вполоборота разговаривал с товарищем, провожая глазами юных балерин.

— Илья — фас! — Демин ткнул в него пальцем.

Кругом засмеялись. Ильинская, нимало не смутившись, быстро, оценивающе оглядела сенатора.

— Сигарету, блин! Сигарету дайте, — зашипела она. Кто-то протянул пачку, Ленка воровато стрельнула глазами по сторонам и, разводя носки по пятой позиции, как бы мимоходом направилась к сенатору. Тот с готовностью щелкнул зажигалкой.

Юлька пропустила вперед сокурсников — Демин тащил компанию в кино — и вышла с последними зрителями. Игорь ждал ее на улице. Они двинулись к Манежу.

— Понравилось? — спросила Юлька.

— Нет. Глупое все-таки искусство. Нерациональное. Два часа непрерывного движения, чтобы пересказать две страницы из программки.

Юлька развернулась кругом и пошла в обратную сторону. Игорь, опешив, некоторое время смотрел ей вслед, потом догнал.

— Нам туда, — он остановил ее за руку.

— Не пойду!

— Почему?

— Потому что только кретин может не понимать балет!

— Я же не требую, чтобы ты любила физику молекулярных оболочек!.. Ну, извини, — миролюбиво сказал Игорь. — Я же в первый раз. Я постараюсь.

Он почти силком повернул Юльку, и они снова направились к Манежу. Игорь искоса поглядывал на нее и улыбался. Юлька шагала с суровым видом, старалась идти медленнее и все же постоянно вырывалась вперед. Наконец, досадливо обернулась:

— Что ты плетешься?

— А куда ты спешишь?

— Не умею гулять просто так.

— Учись.

Юльке действительно непривычно было идти не торопясь, она привыкла спешить: успеть переодеться, прочитать главу, написать письмо, добежать до почты, поесть, зашить, постирать. На переходе она по привычке кинулась было на желтый, Игорь удержал ее.

В потоке машин мимо проехала «Волга», с заднего сиденья, которой радостно помахала Ильинская. Юлька проводила машину взглядом.

— Вон твоя Ленка поехала.

— Она не моя.

Снова зажегся зеленый.

— А куда мы, собственно, идем? — наконец, спросила Юлька.

— Ко мне. Знакомиться с предками.

— Вот так — сразу?

— А я вообще человек «сразу».

В прихожей их чинно встретили родители Игоря. Они знали, что придет балерина, и ожидали, наверное, увидеть роскошную даму в мехах или супердевицу, выкрашенную во все цвета радуги,— кого угодно, только не этого продрогшего цыпленка с куцым хвостиком на резинке, розовыми с мороза щеками и бледным лбом с отчетливо выступающими венами. Они несколько озадаченно разглядывали гостью. Юлька стояла перед ними, напряженно выпрямившись. Она впервые была в такой ситуации и не знала, как принято себя вести, что говорить и вообще — каков ритуал знакомства.

— Пойдем,— Игорь открыл дверь с табличкой «Посторонним вход строго воспрещен», пропустил Юльку вперед. — Ма, позови тогда!

В комнате был стол, заваленный учебниками, магнитофон и вертушка с мощными колонками, кассеты и диски в стеллаже. На стенах висели портреты, из которых Юлька узнала только Менделеева и Джона Леннона. Все это мало походило на то, что привиделось ей в полусне.

— Садись, — Игорь развалился в кресле.

— Не хочу.

— Ты замечаешь, что сначала говоришь «нет», а потом думаешь?

Юлька независимо пожала плечами. Перед полированной дверцей шкафа она автоматически вскинула подбородок, повела руками, тотчас спохватилась, глубоко сунула руки в карманы, подошла к окну. За окном тоже был совсем незнакомый пейзаж: бело-голубые башни, опоясанные красной «китайской стеной», с детским комбинатом и школой посредине — типовой московский микрорайон.

— Классику любишь? «Битлз», — Игорь вытащил диск.

— Мне все равно.

— Опять?

— Ну, поставь.

Игорь включил вертушку. Юлька полистала какой-то учебник на столе.

— Интересно? — с сомнением спросила она, разглядывая непонятные формулы.

— Мне — да... А, в общем, наука наук. Мы с тобой, например, тоже состоим из молекулярных соединений.

— Это ты из молекулярных. А я — это я.

— Молодежь! — мать постучала в дверь. — Обедать!

— Я не буду! — торопливо сказала Юлька.

— Ты что! — замахал руками Игорь. — Мать с утра готовила. Сын невесту привел!

Юлька даже не нашлась, что сказать от возмущения.

— Пойдем, пойдем, — Игорь потащил ее в родительскую комнату.

Предки постарались не ударить в грязь лицом, Игорь сам такого давно не видел: на столе был весь парадный сервиз с супницей во главе. Обычно даже на праздники обходились кухонной посудой.

Мать торжественно разложила по тарелкам салат. Отец открыл бутылку.

— Я не буду, — Юлька закрыла рюмку ладонью.

— Сухое, — отец продемонстрировал этикетку с генеральским набором медалей. — Вам запрещают?

— Просто не люблю.

— Я тоже, — из солидарности сказал Игорь.

— Ну, а мы с матерью немножко позволим, — отец разлил вино.

— За знакомство, — сказала мать. Юлька взяла вилку, искоса взглянула на Игоря и переложила ее в левую руку. Есть салат ножом и вилкой было непривычно, все сыпалось обратно в тарелку. Юлька не столько ела, сколько мучилась, тем более, что родители исподволь следили за ней. От супа она отказалась.

— Диета? — понимающе спросила мать.

— Нет. Спасибо. Просто не хочу.

Пока все ели суп, Юлька сидела, неловко сложив руки на коленях. Вообще за столом было неуютно, напряженно. По тому, как не клеился разговор, видно было, что Юлька родителям сразу не понравилась. Игорь мучительно переживал нелепую ситуацию, торопился доесть, чтобы не оставлять Юльку в одиночестве, рот был занят, и он только вертел головой от одного говорящего к другому.

— Простите, Юля, просто любопытно — балерины и... — отец замялся, — в мужском роде...

— Танцовщики.

— И танцовщики — сколько получают? Ну, не Уланова — попроще?

Игорь протестующе замычал.

— В чем дело? — поднял брови отец. — Почему о деньгах стыдно говорить? Их пока никто не отменял.

— Сто-сто двадцать, — ответила Юлька.

— У нас на заводе ученики больше зарабатывают, — удивился отец.

— А правда, что балеринам после еды два часа сидеть нельзя? — спросила мать.

— Почему? — удивилась теперь Юлька.

— А вы, простите, сколько весите?

— Сорок пять триста.

— О господи, — сказала мать. — Вам, наверное, все время есть хочется? Столько ограничений...

Игорь сидел настороженный, готовый в любую минуту защитить Юльку, но никто ее не обижал, разговор был вполне вежливый, пристойный, просто — не тот. Предки общались с ней, как с аборигеном с острова Кука. Игорь, наконец, доел и облегченно отодвинул тарелку.

— Юля сегодня потрясающе танцевала! — сообщил он.

Родители покивали.

— Вы еще учитесь? — спросил отец.

— Заканчиваю летом.

— А куда потом?

— Куда распределят.

— Ив Большой театр могут?

— Без прописки в Москве редко оставляют.

Перешли ко второму. Юлька снова взялась за нож.

— А котлету ножом не режут, — сказала мать.— Она уже рубленая.

Юлька покраснела, положила нож и принялась нацеплян, котлету на вилку. Она уже поняла, что опозорилась окончательно, и от отчаяния на нее напал какой-то злой азарт. В тишине раздался отвратительный скрежет металла по дну — мать аж вздрогнула. Юлька продолжала невозмутимо ковыряться в тарелке. Через некоторое время ей удалось проскрежетать еще громче и пронзительней. Игорь толкнул ее ногой под столом и тотчас получил такой удар пяткой, что замер, склонившись над тарелкой.


следующая страница >>