Я. Гордин. Мятеж реформаторов. [По изд - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Я. Гордин. Мятеж реформаторов. [По изд - страница №12/13


Финляндский полк. После часу дня

О происшествии в Финляндском полку после отъезда Рылеева существуют как мемуарные свидетельства, так и документы, зафиксировавшие событие по горячим сле­дам.

Генерал граф Комаровский, посланный императором за полком, вспоминая через много лет, перепутал слиш­ком многое. И пользоваться его записками можно в весь­ма ограниченном объеме.

Командир бригады генерал Головин, составивший свою записку в 1850 году специально для историогра­фа Корфа, гораздо ближе к действительности. Ему же принадлежит официальное донесение на эту тему.

Но основной источник — показания на следствии по­ручика Розена, главного действующего лица «финлянд­ского сюжета».

Розен рассказал через несколько дней после вос­стания: «Батальон выстроился одетый в мундирах и ки­верах (по приказу Тулубьева и Розена.— Я- Г.) и был тотчас распущен в казармы с тем, чтобы совсем разде­ваться, но через минуту получил опять приказание перео­деваться в шинели и фуражки и взять боевых патронов. Тут батальон скоро выстроился, и генерал-адъютант Комаровский и бригадный командир генерал-майор Голо­вин повели его к Сенатской площади. Взойдя на мост, выстроили взводы, на половине оного остановились в сомкнутых ротных колоннах, и там приказано было заря­жать ружья. По заряжению сказано было: «Вперед!» Карабинерный взвод тронулся с места в большом заме­шательстве, а мой стрелковый взвод закричал громко три раза: «Стой!» Капитан Вяткин (ротный командир.— Я. Г.) тотчас обратился к моему взводу, убеждал людей, чтобы следовали за карабинерами, но тщетно, и они продолжали кричать: «Стой!» Возвратился генерал-адъютант Комаровский и спрашивал людей, отчего они не следуют за первым взводом, на что взвод отвечал: «Мы не знаем,куда и на что нас ведут. Ружья заряжены, сохрани бог убить своего брата, мы присягали государю Константину Павловичу, при присяге и у обедни целова­ли крест!» Его высокопревосходительство приказал им раздаться в середине и подъехал к позади стоящей второй ротной колонне, которой часть было двинулась, но остановилась, и мой взвод опять закричал: «Стой!» Гене­рал-адъютант Комаровский уехал, взвод стоял смирно; спустя несколько времени хотели идти вперед унтер-офи­церы Кухтиков и Степанов и четыре человека с правого фланга, взвод опять закричал: «Стой!» Я подбежал к этим людям, возвратил их на свои места, угрожая зако­лоть шпагою того, кто тронется с места. До сего не было мною сказано ни единого слова. Видя, что старания рот­ного командира и убеждения генерал-адъютанта оста­лись тщетными, не смел полагать, что мои старания были бы действительными, и к тому народ, который шел на остров по обеим сторонам моста, мимоходом говорил людям, что все на площади кричат: «Ура, Константин!» В сие время пролетели три пули мимо меня и пятого ря­да, люди было осадили, но я их остановил, говоря: «Стой смирно и в порядке, вы оттого не идете вперед, что верны присяге, данной государю, так стой же; я дол­жен буду отвечать за вас; я имею жену беременную, име­ние, следовательно, жертвую гораздо большим, чем кто-либо, а стою впереди вас; пуля, которая мимо кого про­свистела, того не убивает». Потом пришел бригадный командир, которого я встретил донося, что мой взвод еще не присягал. Его превосходительство тоже убеждал людей, чтоб вперед идти, но тщетно».

Как это часто бывало с декабристами на следствии, Розен здесь точно излагает факты, утаивая при этом главное. И картина получается бессмысленной. Почему взвод, не присягавший еще Николаю (солдаты были в карауле), остановился сам собой — это еще можно по­нять, но почему тогда командир взвода грозит заколоть шпагой того, кто хочет выполнить приказ высшего на­чальства,— совершенно неясно.

В воспоминаниях, где не все рассказано точно по вре­мени, Розен тем не менее дает ключ к странной ситуации на мосту. «Нас остановили на середине Исаакиевского моста подле будки; там приказали зарядить ружья; боль­шая часть солдат при этом перекрестилась,— писал Розен через несколько десятков лет.— Быв уверен в повинове нии моих стрелков, вознамерился сначала пробиться сквозь карабинерный взвод, стоявший впереди меня, и сквозь роту Преображенского полка... занявшую всю ши­рину моста со стороны Сенатской площади. Но как толь­ко я лично убедился, что восстание не имело начальни

ка, следовательно не могло быть единства в предприя­тии, и не желая напрасно жертвовать людьми, а также будучи не в состоянии оставаться в рядах противной сто­роны,— я решился остановить взвод мой в ту минуту, когда граф Комаровский и мой бригадный командир ско­мандовали всему батальону: вперед!— взвод мой едино­гласно и громко повторил: стой! — так что впереди стояв­ший карабинерный взвод дрогнул, заколебался, тронул­ся не весь... Батальонный командир наш, полковник А. Н. Тулубьев, исчез, был отозван в казарму, где квартиро­вало его семейство. Дважды возвращался ко мне бри­гадный командир, чтобы сдвинуть мой взвод, но напрасны были его убеждения и угрозы».

Теперь все встало на свои места. Розен сам остано­вил солдат, чтобы не допустить присоединения батальо­на к правительственным войскам. И сделал все возмож­ное, чтобы не пропустить на берег стоящие за его взво­дом роты. Роты могли смять стрелковый взвод, но они не хотели этого делать. Розен стоял на мосту со шпагой в руке и ждал. Он, разумеется, не мог видеть с моста — плоского наплавного моста,— есть у восставших началь­ник или нет. Эту ситуацию он достроил в своем воображении мемуариста. В тот момент он просто понял, что ему со взводом не пробиться сквозь карабинеров и Пре­ображенскую роту. Вот если бы полковник Тулубьев сде­лал свой выбор и возглавил батальон, то он смог бы при­вести финляндцев в ряды восставших. За ним пошли бы все роты. Поручик Розен в том конкретном положении, в котором он оказался, двинуть батальон на прорыв не мог.

Да и вообще — момент, когда финляндцы могли сыграть решающую роль, был упущен. После того, как Тулубьев распустил батальон, и до момента его выступ­ления прошло более получаса. «В полчаса выстроился батальон»,— вспоминал Розен. И не в том дело, что он точно помнил это обстоятельство, а в том, что опытный фрунтовик Розен точно знал, за сколько может пехотный батальон сменить форму парадную на походную, взять боезапас и выстроиться.

Вместо того чтобы прийти на площадь до половины второго, когда против московцев, моряков и роты лейб-гренадер — то есть двух с лишним тысяч штыков — стоя­ло со стороны Николая только два конных полка и ба­тальон преображенцев, и создать выигрышную тактиче­скую ситуацию, финляндцы пришли около двух часов, когда площадь была плотно окружена и никакие актив­ные действия восставших были уже невозможны.

Розен в воспоминаниях пишет, что в момент останов­ки батальона шел второй час пополудни. Но немудрено через сорок лет ошибиться на сорок минут.

Генерал Головин, которого инцидент с финляндцами касался самым непосредственным образом и мог стоить ему карьеры, дважды писал о нем. Первый раз — на сле­дующий день после восстания в специальном донесении в штаб Гвардейского корпуса, второй — через двадцать пять лет, в упомянутой уже записке для Корфа.

Генерал Головин, сопровождавший Бистрома в Мос­ковский полк, сразу по прибытии туда великого князя Михаила, видя, что московцы успокоились, бросился в Финляндский полк, опасаясь волнений. Выехав по Горо­ховой на Исаакиевскую площадь, он увидел, что Сенат­ская площадь занята «мятежниками и толпами собрав­шегося народа, также и войсками», так что ему пришлось сделать небольшой крюк и пересечь Неву «уже против Горного корпуса». Было не меньше часа пополудни. Тулубьев только что распустил батальон. Тут подоспел и генерал Комаровский с приказом выступать.

«Подходя к мосту,— рассказывает Головин в донесе­нии,— рассудил я нужным оставить на всякий случай 3-ю егерскую роту у проложенной через лед дороги для охранений оной, а три роты повел на мост, построив их в густую взводную колонну и зарядив ружья. Между тем мятежники, занявшие пространство на Петровской пло­щади от монумента до Сената, со всех сторон окружа­лись уже подходящими войсками конницы и пехоты, и в толпе их по временам слышны были ружейные выстрелы. Три роты Финляндского полка, со мною прибывшие, про­шли уже за половину моста, как вдруг на площади от­крылся довольно сильный ружейный огонь и в то же время в середине колонны закричали: «Стой!» По сему крику вся колонна остановилась и пришла в некоторое замешательство. Крик сей, как после уже объяснилось, возбужден был поручиком бароном Розеном...»24

Сильный ружейный огонь на площади неудивите­лен — это было время интенсивных кавалерийских атак. И если Головин правильно выстраивает факты — а про­шли всего сутки!— то и события в Финляндском полку непосредственно вызваны были залпами на площади.

В записке для Корфа — тексте неофициальном — Головин воспроизвел несколько живых деталей:

«На половине пути от казарм к Исаакиевскому мосту встретил нас его высочество принц Евгений Вюртемберг­ский верхом и сказал мне по-французски: „Поспешите со своими солдатами, нужны все".—„Ваше высочество,— отвечал я,— нужны не солдаты, а пушки". Эта встреча осталась у меня в свежей памяти. Мы шли почти бегом.

При переходе через Исаакиевский мост, когда ба­тальон остановился на мосту за стрелковым взводом и когда я, подойдя к сему последнему, приказывал людям идти вперед, то несколько голосов из фронта отозвались: „Да куда же вы нас ведете? Это наши".—„Они бунтов­щики".—„Если они бунтовщики, то мы их перевяжем; зачем нам стрелять по своим; да мы еще и не присяга­ли новому государю"».

Понятно, как трудно было бы Николаю заставить пехотные полки стрелять по восставшим и почему Бистром так хотел оставить егерей неприсягнувшими. Это по­следнее обстоятельство играло в солдатском сознании огромную роль...

На Адмиралтейском бульваре стоял впереди своих егерей генерал Бистром. И ждал.

На Исаакиевском мосту стоял с обнаженной шпагой поручик Розен впереди двух с половиной рот финляндцев.

Когда-то генерал Бистром водил в самоубийственные атаки егерей и финляндцев, входивших в специальный отряд Ермолова, преследовавший отступающих из Москвы французов...

Поручик Розен писал через много лет: «С лишком два часа стоял я неподвижно в самой мучительной внутрен­ней борьбе, выжидая атаки на площади...» Он был уве­рен, что в случае атаки восставших он сможет увлечь роты за собой и поддержать удар своих единомышлен­ников.

На одном из допросов начальник Главного штаба генерал Дибич сказал Розену, после разговора об оста­новленных им ротах: «Понимаю, как тактик вы хотели составить решительный резерв». Розен промолчал.

Собственно, так оно и было. И вполне возможно, что в случае активных действий на площади ему удалось бы двинуть в нужном направлении своих финляндцев.

Но реальны ли были эти действия?


Лейб-гренадеры.

После половины первого

Когда Сутгоф увел на площадь свою 1-ю роту, Панов немедленно стал готовить выход остальных рот. В мате­риалах полкового следствия сказано: «Спустя некоторое время пришел во 2-ю гренадерскую роту, а из оной в 4-ю, поселил в нижних чинах подозрение к учиненной прися­ге, говоря, что их обманули, что настоящий царь наш Константин, что весь Гвардейский корпус не присягает Николаю Павловичу, собравшись на Петровской площа­ди, что им будет худо за то, что приняли легковерно при­сягу, приказывал скорее людям одеваться в шинели и обещал их вести на Петровскую площадь, если они согласны будут за ним следовать».

Хотя, судя по формуляру, Панов в это время был из батальонных адъютантов переведен во фрунтовые командиры, но, очевидно, еще не получил под команду определенной войсковой единицы. Потому он обращался ко всем. Поручик Панов, двадцати одного года, делав­ший успешную гвардейскую карьеру, недавно еще — на обеде с Булатовым — пивший за здоровье своей не­весты из ее башмачка, во втором часу дня 14 декабря начал игру ва-банк. Он принадлежал к той группе моло­дых членов тайного общества, которые в этот день, ре­шив действовать, не знали колебаний.

Задача перед ним была неимоверной трудности — убедить тысячу солдат, рассредоточенных по казармам, в необходимости отвергнуть, перечеркнуть только что при­нятую присягу и пойти за ним, вопреки воле командо­вания, в неизвестность.

В Московском полку было трое активных заговорщи­ков, поддержанных еще несколькими офицерами. При­чем Михаил Бестужев и Щепин были ротными команди­рами. В Гвардейском экипаже почти все офицеры, все ротные командиры подали матросам пример непослуша­ния и пошли на площадь вместе с экипажем.

Панов был один.

А против него были ротные командиры, батальон­ный командир, командир полка. И все же — он решился.

Обстоятельства ему помогли. Полковник Стюрлер по­лучил приказ вести полк к императору и вывел роты на казарменный двор. Гренадеры были при боевых патро­нах.

Полковое следствие свидетельствует: «Когда же оба баталиона, состоявшие из 4-х рот 2-го и двух первого, были построены вместе в колонну и оставались довольно долгое время на дворе, то поручик Панов старался каждую команду полкового командира и действие, ходя между каждым взводом, представлять людям с худой и для них опасной стороны». Разумеется, нельзя полностью доверять показаниям подавленных разгромом восстания солдат, но основная линия агитации, которую в этих чрезвычайных обстоятельствах выбрал Панов, просмат­ривается достаточно ясно. «...Когда 1-я рота прежде сего уведена была поручиком Сутгофом на Петровскую пло­щадь, то полковник Стюрлер при вторичном выводе рот велел расставить кругом цепь и не пропускать никого обратно, как из 1-й роты, равно и прочих посторонних людей, то поручик Панов говорил людям: «Смотрите, вот как начальники боятся — становят цепь. Полки придут сюда и всех вас перебьют за ложную присягу». Когда же командовано было заряжать ружье, то и тут приказы­вал людям сего не исполнять, а советовал лучше сдаться без драки, когда придут противу их полки Гвардейского корпуса, и, наконец, приготовив таким образом людей, взошел в середину колонны, первый подал знак к возму­щению криком: «Ура!» — и повел роты в совершенном рас­стройстве на Петровскую площадь».

Но сам момент выхода лейб-гренадер был куда дра­матичнее. Когда наэлектризованные и колеблющиеся солдаты стояли в колонне, с площади донеслись залпы. Тогда Панов, понимая, что наступил переломный момент и ждать далее нельзя, выхватил шпагу и бросился в ряды гренадер с криком: «Слышите, ребята, там уже стреляют! Побежим на выручку наших, ура!»

Мощная колонна — в лейб-гренадеры отбирали осо­бенно высоких и сильных солдат — опрокинула охраняв­ший ворота караул и, вырвавшись на улицу, бросилась в направлении Невы.

Было это сразу после половины второго. «Уже стре­ляют...»— стало быть, это были первые залпы по кава­лерии. Разрозненных выстрелов в отдаленных казармах полка могли и не услышать.

Старшие офицеры полка во главе с полковником Стюрлером пытались остановить, задержать колонну. Но теперь это было уже невозможно.

И здесь, как у московцев и моряков, решающую роль сыграл волевой напор, героический порыв представителя тайного общества. Можно было готовить восста­ние холодной головой, но выводить полки оказалось воз­можным только так. В Измайловском и Финляндском полках не хватило именно порыва.

То, что произошло далее, требует внимательного рассмотрения.

Часть пути — до Невы — колонна Панова прошла маршрутом Сутгофа. Спустилась на лед. Самый прямой и скорый путь к Сенату лежал именно по Неве, как и по­шел Сутгоф. Но Панов почему-то выбрал другой путь. Он со своими солдатами пошел «наискось к Мрамор­ному дворцу», как показал он сам. Поднявшись на на­бережную у Мраморного дворца, близ Марсова поля, Панов повел опять-таки колонну не кратчайшим путем по набережной, а, сделав крюк, свернул на Мильонную улицу (нынешнюю улицу Халтурина) и повел колонну на Дворцовую площадь.

Это были не беспричинные зигзаги растерявшегося юноши со шпагой. Панов вел себя точно и целеустрем­ленно, и каждый его поворот имел смысл.

В своих лихорадочных разъездах по городу, о кото­рых у нас пойдет еще речь, полковник Булатов в четвер­том часу оказался именно в том месте, где поднялся на набережную лейб-гренадерский батальон. И не случайно. Как мы помним, он должен был где-то на пути ждать лейб-гренадер, чтобы их возглавить. «...Я велел себя везти по набережной, единственно для того, чтобы уви­деть лейб-гренадер и предостеречь Сутгофа, что он обма­нут; но, подъезжая к Фагаринской пристани или, кажет­ся, у Мраморного дворца, спросил я: «Прошли ли лейб-гренадеры?» Мне отвечали; «Давно уже». —«Досадно»,— сказал я».

Как мы увидим далее, Булатов искал лейб-гренадер не только для того, чтобы их предостеречь. При всей откровенности он все же несколько корректировал свои истинные намерения в письме великому князю. Но сейчас важно то место, где рассчитывал он встретить полк. С любой точки короткого отрезка между Гагаринской на­бережной и Мраморным дворцом он мог увидеть грена­дер, пересекающих Неву. Он приехал туда от Исаакиев­ской площади, то есть от поля действий. Он ехал на­встречу полку, который должен был возглавить. И Па­нов совершенно точно выводит колонну именно на это место. Очевидно, у Панова и Сутгофа существовала поэтому поводу договоренность с Булатовым. Но Сутгоф, по малочисленности своего отряда, счел за благо присое­диниться к более крупным силам. Панов же попытался придерживаться намеченного плана. Его девяти сотням штыков было по силам выполнять самостоятельные за­дачи.

Таким образом, выход Панова на набережную у Мра­морного дворца ясен.

А далее? Не встретив Булатова, поручик, как мы знаем, сделал непонятный на первый взгляд маневр. Но только — на первый взгляд... Ибо маршрут по Мильон-ной улице выводил Панова прямо к главным воротам Зимнего дворца.

Существуют разные версии причин, по которым лейб-гренадеры подошли к дворцу, вошли в дворцовый двор и вернулись обратно, не сделав попытки захватить дво­рец. Сам Панов показал: «Мы... зашли во дворец Зим­ний, думая, что тут Московцы, но, найдя на дворе сапе­ров, вернулись назад». И далее: «Когда мы подходили ко дворцу, то в него вступали саперы; я принял их за Из­майловских и думал тут же найти московских, а так как цель моя была соединиться с ними, то я и взошел на двор, но только что увидел, что тут их нет, то и воротил­ся». Все эти объяснения не соответствовали реальным обстоятельствам, и следствие в них не поверило. Автор официозной версии барон Корф писал в своей книге: «На пути ему (Панову.— Я- Г.) вдруг пришла ужасная мысль — овладеть Зимним дворцом...» И в данном случае он почти прав. Почти — потому, что мысль эта пришла Панову не «вдруг».

Есть несколько свидетельств очевидцев и участни­ков ситуации у Зимнего дворца. И картина из их свиде­тельств вырисовывается крайне интересная.

Поручик Финляндского полка Греч, приятель Розена, как мы помним, командовал главным караулом. Он рас­сказывал: «После полудня, часу во втором (это был уже третий час.— Я. Г.), явились пред дворцом несколько рот л.-гв. Гренадерского полка, обманутых мятежниками и предводимых поручиком Пановым. Видя, что дворец охраняем караулом снаружи, поручик Панов начал уго­варивать караул присоединиться к ним и пропустить их во дворец, но встретив непоколебимость и безмолвие, бросился в ворота. Караул, уменьшенный в числе при удвоенных постах, не мог бы удержать напора мятежни


ов. Комендант, бывший при том, приказал ему рассту­питься, вероятно для избежания столкновения и действия оружием при дворце и полагая, что мятежники, увидев во дворце саперов, не пойдут далее. Так и случилось»25.

Но Греч несколько заглаживает происшедшее. Адъю­тант Милорадовича Башуцкий, приехавший в конце дня во дворец к своему отцу генералу Башуцкому, который и был комендантом, пропустившим лейб-гренадер, увидел отца с «окровавленною на лице повязкой». Он дает к этой фразе сноску: «Сбитый с ног л.-гв. Гренадерским полком, измятый, он страдал весь день и долго после...»

Стало быть, не так спокойно прошли гренадеры. Они именно прорвались в дворцовый двор.

Но тогда напрочь рушится версия Панова. Он не мог видеть саперов, вступающих во дворец, и принять их за измайловцев, ибо саперы уже стояли во дворе. Если он встретил у ворот караул, верный Николаю, категориче­ски отказавшийся пропустить его солдат, то он никак не мог предположить, что за спинами этого караула стоят московцы. Он по реакции караула понял, разумеется, что дворец в руках императора, и решил захватить его. Он считал, что дворцовый двор пуст, и силой проложил себе дорогу туда.

Но поручик Панов был не тот человек, чтобы решить­ся на такую дерзкую импровизацию. Весь комплекс его действий — попытка встретить Булатова, выбор маршру­та, прорыв в дворцовый двор — все это говорит о том, что он был ориентирован на захват дворца. Ориентиро­ван Каховским, приехавшим рано утром в полк от Рыле­ева с известием об измене Якубовича. Очевидно, Рылеев, Оболенский, Александр Бестужев решили заменить Гвар­дейский экипаж с Якубовичем гренадерами с Булатовым.

Они, конечно, знали о сепаратных отношениях Батен­кова, Якубовича, Булатова, но не понимали серьезности этого контрзаговора. Не найдя Булатова, Панов явно по­пытался реализовать этот новый план самостоятельно.

Панова часто упрекали потом и малоосведомленные современники, и тем более позднейшие исследователи, что он, уже будучи во дворе дворца, не овладел им и не арестовал императорскую фамилию...

Что же произошло во дворце?

Поручик лейб-гренадерского полка барон Зальца оста­вил по этому поводу очень любопытный мемуар: «1825года 14-го декабря в 12-м часу утра я находился в Кава­лергардском зале Зимнего дворца, где в тот день назна­чен был высочайший выход. В 1-ом часу (как уже говорилось, в третьем.— Я. Г.) вдруг большая часть из собравшихся к выходу в зале бросилась к окнам против большого двора, куда подошел и я. Тогда я увидел, что л.-гв. Гренадерского полка нижние чины, одетые в разные формы (то есть в парадную и походную.—.Я. Г.), в боль­шом числе бегали по середине двора в величайшем бес­порядке и грелись от холода. Первая моя мысль была присоединиться к своему полку, почему, сбежав по бли­жайшей лестнице, я стал расспрашивать нижних чинов о причине их сходбища, на что и получил ответ: „Мы ни­чего не знаем, нас привел сюда поручик Панов", указы­вая на него в толпе. Увидев Панова, я бросился к не­му: мне казалось, он был занят чем-то важным, прило­жив руку к голове. Схватив его за нее, я спросил: „Па­нов, скажи мне, что все это значит?" Тут он, как будто пробудившись ото сна, поднял обнаженную шпагу, кото рую держал все время в руке, и отвечал с криком: „Ос­тавь меня!" Видя, что я от него не отстаю и требую ре­шительного объяснения, он закричал с гневом: „Если ты от меня не отстанешь, то я прикажу прикладами тебя убить!" Вслед за сим, как бы с новою мыслию, он за­кричал окружающей толпе, подняв шпагу: „Ребята, за мною!"»26

Записка эта была написана через четверть века после событий, но детали, содержащиеся в ней, очень досто­верны. Такие детали и в самом деле запоминаются на всю жизнь.

Ситуация с прорывом гренадер в Зимний дворец была одной из роковых, ключевых ситуаций дня. Захват двор­ца мог круто изменить положение. Захват дворца и арест августейшего семейства ошеломляюще повлияли бы как на самого императора, так и на его сторонников. Он мог резко изменить настроение колеблющихся солдат и офи­церов. Он сделал бы невозможным — при таких залож­никах — обстрел мятежников картечью и, напротив, сде­лал бы неизбежными конструктивные переговоры. Он дал бы возможность восставшим продержаться до темно­ты. И так далее. Трудно предсказать, как повернулись бы события после захвата дворца. Но ситуация бы измени­лась.

Что остановило Панова — природная нерешитель­ность? Социальная ограниченность? Нет. Он был чело­веком действия, а традиция вторжения во дворец у гвардейского офицерства была богатая.

Панова с его батальоном остановили гвардейские саперы.

Гвардейские саперы, тысяча солдат с высокой боевой выучкой, лично преданные Николаю, готовые насмерть драться за своего шефа, не случайно были вызваны имен­но во дворец, а не на площадь. И полковник Геруа сде­лал бы все, чтобы не допустить прорыва мятежников во дворец. Саперы стояли перед расстроенной бегом и схваткой у ворот колонной Панова в боевом строю, с за­ряженными ружьями, готовые к бою. По численности они ненамного превосходили гренадер, но положение их было гораздо выгоднее.

Быть может, Панов и рискнул бы ввязаться в схватку с саперами, рассчитывая на военный опыт и яростный порыв своих солдат. Но в тылу у него стояла полурота финляндцев, которая не могла задержать колонну в во­ротах, но вполне могла — в случае столкновения с саперами — нанести штыковой и огневой удар в спину атаку­ющим лейб-гренадерам.

Недаром поручик Панов стоял, прижав руку ко лбу и мучительно взвешивая обстоятельства. Он понимал вы­году овладения дворцом, но — в отличие от позднейших критиков своих — понимал он и конкретную тактичес­кую обстановку.

У него было куда больше шансов в случае атаки по­губить батальон, чем занять дворец. И Панов принял единственно верное с военной точки зрения решение — он вырвался из дворцового двора и повел солдат на при­соединение к своим.

На Дворцовой площади колонну снова перехватил Стюрлер и вместе с бароном Зальца попытался отнять у гренадер знамя. Ничего из этого не получилось. Грена­деры бежали к Адмиралтейскому бульвару.

А навстречу им двигался Николай с кавалергардским эскортом.

Было около половины третьего. Смеркалось. Усилился мороз.

И на сумеречной Дворцовой площади, покрытой за­мерзшим снегом, разыгрался один из самых поразитель­ных эпизодов этого дня.

Этот эпизод многократно описан в мемуарах.

Николай писал:

«Между тем, видя, что дело становится весьма важ­ным, и не предвидя еще, чем кончится, послал я Адлер-берга с приказанием штальмейстеру князю Долгорукову приготовить загородные экипажи для матушки и жены и намерен был в крайности выпроводить их с детьми под прикрытием кавалергардов в Царское Село. Сам же, по­слав за артиллерией, поехал на Дворцовую площадь, дабы обеспечить дворец, куда велено было следовать прямо обоим саперным батальонам — гвардейскому и учебному. Не доехав еще до дома Главного штаба, уви­дел я в совершенном беспорядке со знаменами без офи­церов лейб-гренадерский полк, идущий толпой. Подъехав к ним, ничего не подозревая, я хотел остановить людей и выстроить; но на мое: «Стой!» — отвечали мне:

— Мы — за Константина!

Я указал им на Сенатскую площадь и сказал:

— Когда так,— то вот вам дорога.

И вся сия толпа прошла мимо меня, сквозь все войска и присоединилась без препятствия к своим одинако за-блужденным товарищам. К счастию, что сие было так, ибо иначе началось бы кровопролитие под окнами дворца, и участь бы наша была более чем сомнительна».

Говоря далее о заходе лейб-гренадер в дворцовый двор, Николай совершенно справедливо пишет: «Ежели бы саперный батальон опоздал только несколькими мину­тами, дворец и все наше семейство были б в руках мя­тежников, тогда как занятый происходившим на Сенат­ской площади и вовсе безизвестный об угрожавшей с тылу оной важнейшей опасности, я бы лишен был всякой возможности сему воспрепятствовать».

(Да, опоздание гвардейских саперов или своевремен­ный выход лейб-гренадер из казарм могли круто повер­нуть колесо событий. Но — кроме того — в этой ситуа­ции явственно мелькнула тень боевого плана Трубецко­го, а судя по некоторым намекам, и Булатова — сковать правительственные войска у Сената и одновременно воинской частью, имеющей свободу маневра, нанести удар по дворцу. Этот призрак четкой военной револю­ции весь день витал над Петербургом, но ни в один из

моментов так и не нашел воплощения, поскольку основа его была разрушена еще рано утром.)

Николай все рассказывает правильно, кроме одного. На первом же допросе Панов показал: «Встретив кава­лерию, нас останавливающую, я выбежал вперед, закри­чал людям: «За мною!» — и пробился штыками».

Панов давал лаконичные и точные показания. И если бы гренадеры прошли на площадь без боя, то он не стал бы выдумывать штыковой прорыв, многократно увели­чивающий его вину. И члены Следственной комиссии, внимательно рассматривавшие каждый случай примене­ния оружия восставшими, сделали очень определенный вывод, что Панов привел солдат на площадь, «несмотря на встреченное противодействие кавалерии». Версия о том, что лейб-гренадеры были пропущены кавалергар­дами по приказу Николая, родилась позже, когда стала создаваться легендарная картина дня.

Но колонне Панова пришлось выдержать и еще одно столкновение — выход на площадь закрывали егеря, из-майловцы и преображенцы. Эта масса войск при жела­нии могла бы смять лейб-гренадер или расстрелять их огнем во фланг — гренадеры бежали правым флангом вдоль егерей и измайловцев. Но и те и другие пропусти­ли их беспрепятственно. А преображенцев, судя по имеющимся известиям, лейб-гренадеры отбросили. Из этого следует, что Преображенские роты, по численности при­близительно равные колонне Панова, серьезного сопро­тивления не оказали.

Девятьсот солдат Панова присоединились к восстав­шим.

Было не менее половины третьего.

Московцы стояли на площади около четырех часов. Мороз усиливался. Восемь градусов ниже нуля с сырым ветром делали свое дело. Большинство восставших было в мундирах, кроме роты Сутгофа. Солдаты коченели, Московцам трудно было держать строй.

И когда подошли лейб-гренадеры, Александр Бесту­жев, по его показанию, «поставил свежих лейб-гренадер на фасы, московцев внутрь каре». О том, что построение было именно таково, свидетельствует и Щепин-Ростов­ский: «Наш полк тогда находился внутри каре, из лейб-гренадеров составленного». И сам Панов показал: «При­дя на площадь, мы стали возле Московского полка каре-ем». Выстраивать еще одно каре возле московцев при страшной тесноте на площади было, разумеется, негде. Панов имеет в виду именно построение обводом вокруг московцев.

Полковник Стюрлер шел с гренадерами до самой площади, не переставая уговаривать их, пытаясь завла­деть полковым знаменем.

Барон Зальца подробно воспроизвел финал этих уго­воров, и ничто не противоречит его версии: «Между Главным Адмиралтейством и Исаакиевским собором я вторично увидел полковника Стюрлера в голове толпы; приблизясь к нему, я увидел, что он старался всячески уговорить людей возвратиться в казармы, на что они от­зывались, что их ведет Панов; так мы следовали до мо­нумента Петра I, здесь меня встретил в партикулярной одежде Каховский, с пистолетом в руке; он обратился сейчас к полковнику Стюрлеру, спрося его по-француз­ски: «А вы, полковник, на чьей стороне».—«Я присягал императору Николаю и остаюсь ему верным»,— отвечал полковник Стюрлер. В это время Каховский в него вы­стрелил, а князь Оболенский закричал: «Ребята, рубите, колите его», и вместе с тем нанес своеручно Стюрлеру об­наженною саблею два удара по голове. Полковник с уси­лием сделал несколько шагов, зашатался и упал»27.

Тут нужна одна поправка — Каховский стрелял в Стюрлера, а Оболенский рубил его шпагой (кстати, Обо­ленский отрицал этот факт), конечно, не просто за его верность Николаю, а за попытки увести с площади гре­надер. Это была вполне осмысленная акция.

Нервы Каховского были напряжены, и он вел себя так, как, по его представлениям, должен вести себя рево­люционер во время мятежа. После ранения Стюрлера он ударил кинжалом свитского офицера, отказавшегося кри­чать: «Ура, Константин!»— что было совершенно необя­зательно, но тут же опомнился и увел офицера в каре, чтобы оказать ему помощь...

Теперь — между половиной третьего и тремя — на площади стояло уже более трех тысяч человек — прибли­зительно три тысячи сто штыков. Только с этого момента, когда закончился динамичный, целеустремленный про­цесс вывода мятежных войск из казарм и движения их к Сенату, восстание действительно сделалось «стоячим».

Началось то, в чем по сию пору упрекают декабрис­тов,— пассивное противостояние правительственным войскам.

Связывают эту пассивность прежде всего с отсут­ствием единой командной воли, единого военного руко­водства — с отсутствием диктатора Трубецкого.

Диктатор в день 14 декабря

Многие из декабристов говорили на следствии о беспре­цедентной ситуации, сложившейся на Сенатской пло­щади.

В первом своем показании вечером 14 декабря потря­сенный крушением всех надежд Рылеев написал: «Князь Трубецкой должен был принять начальство на Сенат­ской площади. Он не явился, и, по моему мнению, это главная причина всех беспорядков и убийств, которые в сей несчастный день случились». Рылеев имеет в виду, что в случае исполнения Трубецким своих обязанностей диктатора восстание победило бы быстро и бескровно...

Александр Бестужев показал: «В день действия обе­щал он (Трубецкой.— Я. Г.) ждать войск на площади, но отчего там не явился — не знаю. Это имело решитель­ное влияние на нас и на солдат, ибо с маленькими эполе­тами и без имени принять команду никто не решался».

Бестужев, как видим, согласен с Рылеевым —«решитель­ное влияние».

Оболенский показал: «Каждый ожидал плана дей­ствий и собственного в оном назначения от князя Тру­бецкого, от которого, однако ж, ничего не получили, ибо 14-го декабря он на площади не был. Посему во всем совершенно произошел беспорядок».

Лидеры общества считали, что неявка Трубецкого имела решающее значение и была причиной поражения восстания. Но какого восстания? У нас уже шла об этом речь, и потому повторим кратко; Рылеев, Оболенский и Бестужев говорят о той революционной импровизации, которую Трубецкой считал авантюрой и которой он противопоставлял свою модель четко организованной военной революции.

А теперь посмотрим, что делал диктатор все эти страшные часы смертельного соревнования группы Нико­лая и тайного общества, при настороженном выжида­нии Бистрома, Александра Вюртембергского с сыновья­ми, Сергея Шииова, который после ухода экипажа ничем не проявил себя как сторонник Николая, штаб-офицеров Гвардейского экипажа и многих офицеров в разных полках.

Мы помним, что в десятом часу Рылеев и Пущин, придя к диктатору, сообщили ему о крушении самой ос­новы разработанного им плана, о выходе из игры Якубо­вича и, скорее всего, Булатова, то есть тех двух лиц, которые и должны были обеспечить военную сторону переворота. Тогда же Трубецкой высказал сомнение в целесообразности начинать мятеж малыми силами — без первого парализующего власть удара.

Сам Трубецкой довольно подробно начертил свой маршрут в роковые часы 14 декабря. Его показания под­тверждаются другими источниками. Но Трубецкой, по­нимавший, что ему грозит смертная казнь, защищался упорно и последовательно, и одним из главных способов этой защиты, как мы помним, было стремление пред­ставить себя растерянным, мятущимся человеком. Так изобразил он и свои передвижения 14 декабря — как метания потерявшего голову заговорщика, понявшего тщетность своих предположений. Но если его внутреннее состояние следователи проверить не могли, то маршрут проверялся легко — Трубецкой все время был на виду,— и, сознавая это, князь говорил правду. И тут выясняется одна любопытная особенность — все часы восстания Трубецкой кружил вокруг главных пунктов развернув­шихся событий: Дворцовой площади, Исаакиевской пло­щади, Сенатской площади.

Расставшись в десятом часу с Рылеевым и Пущиным, диктатор поехал в Главный штаб, убедившись по пути, что Сенатская площадь пуста. Он провел некоторое время в канцелярии дежурного генерала Главного шта­ба, которая находилась рядом с Зимним дворцом. Было около десяти часов утра. Трубецкой знал от Рылеева и Пущина, что в Гвардейский экипаж отправился Николай Бестужев, в Московский полк Александр и Михаил Бес­тужевы, а к лейб-гренадерам поехал Каховский. Стало быть, сохранялась надежда, что полки выйдут. Причем, если наше логическое построение, основанное на дей­ствиях Панова, верно, то Трубецкой мог ожидать удара по дворцу с двух сторон — от казарм экипажа и от ка­зарм лейб-гвардии Гренадерского полка. После само­устранения Якубовича и невыполнимых условий, постав­ленных Булатовым, шансы на успех резко упали. Но пре­бывание диктатора в это время, от десяти до одиннад­цати часов, на Дворцовой площади — многозначи­тельно28. Трубецкой знал, что именно в это время в пол­ках должна происходить присяга. И если бы восстание началось, то оно началось бы именно в это время.

Так оно и было. Московский полк вышел в начале одиннадцатого, а Гвардейский экипаж начал сопротивле­ние присяге приблизительно в это же время.

Прождав около часа, Трубецкой заехал из Главного штаба к своей двоюродной сестре Татьяне Борисовне Потемкиной, которая жила рядом с Дворцовой площа­дью — на Мильонной улице.

Пробыв не более получаса у Потемкиной и, таким образом, не выпуская из поля зрения Дворцовую пло­щадь до половины двенадцатого, Трубецкой поехал на квартиру к своему приятелю Бибикову, флигель-адъю­танту. Полковник Илларион Михайлович Бибиков имел квартиру в здании Главного штаба. Самого Бибико­ва не было — он в это время сопровождал Николая, на­чавшего движение с преображенцами к Сенатской площади. Но Трубецкой оставался около получаса в кварти­ре полковника, находясь, таким образом, рядом с Зимним дворцом. В начале первого он снова оказался на Двор­цовой площади. Разумеется, каждому своему перемеще­нию он находил на следствии вполне лояльное объясне­ние — в Главном штабе узнавал о времени присяги ино­городним штаб-офицерам, потом ехал домой, чтобы переодеться к визиту во дворец, и т. д. Трубецкой утвер­ждал, что именно в этот момент, в начале первого, вые­хав к Зимнему дворцу, он узнал о мятеже московцев. Поверить в это никак невозможно. Следователи просто не дали себе труда проверить время и направление его поездок с одиннадцати до часу. Даже если Трубецкой успел проехать из Главного штаба на Мильонную до того, как у дворца стала собираться толпа, проведавшая о московском бунте, то уж возвращаясь после полови­ны двенадцатого с Мильонной в здание Главного штаба к Бибикову (к которому вход был, судя по показаниям Трубецкого, с Невского), князь никак не мог не заметить выстроенный батальон преображенцев, волнующуюся толпу, императора, окруженного генералами и адъютан­тами. А увидев это, не мог не выяснить тут же, в чем при­чина происходящего. Даже если — вопреки вероят­ности — Трубецкой ухитрился бы проехать с Мильонной к началу Невского каким-нибудь закоулком, минуя пло­щадь, то на квартире Бибикова он немедленно узнал бы о происшествиях. Там не могли целый час не знать, что происходит у них под окнами.

Скорее всего, Трубецкой отправился к Бибиковым, на­деясь узнать от Иллариона Михайловича о настрое­ниях во дворце (Бибиков был директором канцелярии начальника Главного штаба), а прежде всего, чтобы, не бросаясь в глаза, оставаться рядом с дворцом.

Но даже если предположить невероятное и согласить­ся с показаниями Трубецкого, что, выйдя от Бибиковых в первом часу, он только и узнал о мятеже, то следую­щий его поступок никак не укладывается в логику его по­казаний. Следуя этой логике, он должен был скрыться, уехать в другой конец города, подальше от эпицентра событий, от того места, где с минуты на минуту могли появиться восставшие войска. А что делает Трубецкой? Он опять идет в Главный штаб, идеальный наблюдатель­ный пункт напротив дворца, приходит в канцелярию дежурного генерала и ждет. Но не просто ждет.

На коротком пути от квартиры Бибикова до канцеля­рии дежурного генерала у Трубецкого произошла приме­чательная встреча — он встретил императора Николая. Тот запомнил князя.

Николай в записках рассказывает об этом эпизоде, происшедшем, когда он вступил с преображенцами на Ад­миралтейский бульвар: «Тут, узнав, что ружья не заря­жены, велел баталиону остановиться и зарядить ружья. Тогда же привели мне лошадь, но все прочие были пеши. В то время заметил я у угла дома Главного штаба полковника князя Трубецкого...» Это было именно в на­чале первого, когда Трубецкой направлялся от Бибико­вых к дворцу. Маловероятно, чтобы Николай ошибся. Слишком знаменательна в свете последующих проис­шествий была для него эта встреча.

А если Николай видел в начале первого Трубецкого, наблюдавшего за движением преображенцев к Сенатской площади, то, значит, диктатор был в этот момент ясно осведомлен о происходящем.

В канцелярию дежурного генерала Главного штаба, куда пошел Трубецкой после встречи с императором, все время приходили офицеры, приносящие последние новос­ти. Трубецкой расспросил полковника Ребиндера, только что явившегося с Сенатской площади, о действиях вос­ставших и узнал, что они «только кричат «ура!» Кон­стантину Павловичу и стоят от одного угла Сената до другого». Ребиндер ушел с площади еще до прихода лейб-гренадер и моряков и до ранения Милорадовича. Таким образом, диктатор был вполне в курсе дела — он знал, что на площади одни московцы, знал приблизи­тельно их численность, знал, что главная магистраль от площади к дворцу — Адмиралтейский бульвар — пере­крыта превосходящими силами преображенцев, вполне возможно, что от офицеров, с которыми он беседовал в Главном штабе, знал он и о других распоряжениях Ни­колая — о приказе Конной гвардии, кавалергардам. То есть он представлял себе, что московцы вот-вот окажут­ся в кольце, что атаковать дворец их силами при скла­дывающейся обстановке невозможно и что присоединить­ся сейчас к ним — значит почти наверняка оказаться отрезанным от главного объекта, ключевой точки — Зим­него дворца.

В канцелярию дежурного генерала стекались сведе­ния со всего Петербурга, и место, выбранное Трубецким для ориентации, надо признать удачным.
Однако, поговорив с Ребиндером и, очевидно, теряя последнюю надежду на появление восставших войск у дворца, Трубецкой решил передвинуться к Сенату. Он поехал к Исаакиевской площади, возле которой жила его сестра Елизавета Петровна Потемкина.

В воспоминаниях свояченицы Трубецкого, графини Зинаиды Ивановны Лебцельтерн, жены австрийского посланника, в доме которого был в ту же ночь арестован князь Сергей Петрович, есть сведения о том, что прои­зошло с Трубецким после часу дня. По словам Лебцель­терн, когда Трубецкой приехал в дом Потемкиной, гра­фини не было дома. «Вернулась она не так скоро и сразу же спросила, не приходил ли брат; ей ответили, что при­ходил, но ушел или нет — этого никто не видел; его долго искали по всей квартире, пока графине не пришло в го­лову заглянуть в свою молельню; здесь-то она и обнару­жила его лежащим без сознания перед образами, никто не знал, с какого времени. Его подняли, положили на диван, привели в чувство. На все вопросы он отвечал как-то сбивчиво; и вдруг, услышав отчетливый грохот пушки, схватился за голову и воскликнул: „О боже! вся эта кровь падет на мою голову!"»

Графиня Лебцельтерн после ареста князя специально собирала сведения о его действиях 14 декабря. Эпизод в доме Потемкиной стал ей известен сразу же — из первых рук. И нет оснований ей не доверять.

С Трубецким, изнуренным бешеной деятельностью последних дней, гигантской ответственностью, которую он на себя взял,— не просто за судьбы десятков офицеров и тысяч солдат, а за судьбу России!— потрясенным от­ступничеством Якубовича и Булатова, измученным ожида­нием и сомнениями последних часов, произ пло то, что сегодня мы называем нервным срывом.

Я уверен, что, если бы события развивались по его плану, князь Сергей Петрович выполнил бы свой долг. Но вынести бремя тяжко усложнившейся ситуации он не смог и сломался.

Из трех лидеров, на которых держалась подготовка к восстанию,— Трубецкого, Рылеева, Оболенского — толь­ко Оболенский до конца и с полным достоинством про­шел день 14 декабря. Отсутствие Рылеева на площади после часу дня, его первое показание во дворце, поста­вившее в труднейшее положение тех, кого допрашивали после него, в том числе и Трубецкого, говорят о том же самом нервном срыве. Мы далеко не полностью представляем себе, в каком нечеловеческом напряжении жили и действовали эти люди последние дни перед восстанием. Люди, сделавшие отчаянную попытку одним героическим усилием перело­мить ход русской истории...

Однако надо рассмотреть и другой — гипотетиче­ский — вариант. Что мог бы предпринять диктатор, ока­жись он с самого начала во главе восставших войск?

Мог бы диктатор, возглавив около одиннадцати часов на Сенатской площади московцев, подменив Якубовича и Булатова, взять Зимний дворец? Вопрос это весьма непростой. Во-первых, Бестужевы и Щепин были ориен­тированы на другую задачу и соответственно ориенти­ровали солдат. Удалось бы декабристам убедить солдат в необходимости захвата дворца? Неизвестно. Но предпо­ложим, что удалось бы. На то, чтобы построить в боевую колонну растянувшиеся во время бега по Гороховой роты, нужно было время. Московцы могли подойти к Зимнему дворцу только около половины двенадцатого.

Генерал Нейдгардт, свидетель мятежа в московских казармах, прискакал во дворец несколько раньше, чем московцы пришли на площадь. Удар гвардейских матро­сов по дворцу был задуман как внезапная операция. Дворец следовало захватить и блокировать входы в него до того, как мог подоспеть Преображенский батальон. Теперь же никакой внезапности уже не получалось. Мос­ковцы встретили бы на подходе к дворцу преображен­цев, которые вместе с караульной ротой Финляндского полка вдвое превосходили по численности нападавших.

Московцы были бы опрокинуты и рассеяны. Николай получил бы возможность бить восставших по частям. Не говоря уже о деморализующем действии разгрома пер­вого мятежного полка на остальных.

Вряд ли Трубецкой пошел бы на такую авантюру, как поздняя попытка малыми силами атаковать дворец, пре­дупрежденный о восстании. Скорее всего, он ждал бы присоединения других частей. Делал бы то, что совер­шенно правильно и разумно делали Оболенский, Бес­тужевы, Пущин.

Московцы помимо контроля над зданием Сената вы­полнили ещу одну существенную функцию — они сковали на Сенатской площади главные силы Николая. До поло­вины второго, от ухода преображенцев до прихода гвар­дейских саперов, дворец был защищен плохо. Отразить

удар сколько-нибудь значительных сил рота финляндцев не могла. Панов, как известно, легко прорвался во внут­ренний двор, опрокинув главный караул.

Уведя преображенцев от дворца, Николай совершил крупную тактическую ошибку, которая едва не привела его к катастрофе...

Трубецкой, стало быть, ждал бы вместе с каре мо­сковцев. Стягивание Николаем всех наличных сил к пло­щади было восставшим выгодно. Второе оперативное направление на дворец— по Неве (прохода к дворцу от Сенатской площади по набережной, как теперь, тогда не было)— было открыто весь день. Появление до часу дня батальона Тулубьева давало восставшим огромные воз­можности. Тем более что финляндцы были легкой пехо­той, предназначенной для стремительных передвижений. Но финляндцы не пришли.

Дающая некоторые возможности тактическая ситуа­ция возникла в час дня, когда на площадь вышли рота Сутгофа и колонна гвардейских матросов. Им противо­стояли только преображенцы, Конная гвардия и кавалер­гарды. Диктатор мог бы немедленно направить матро­сов по Неве на дворец. Но, как мы знаем, расстановка сил в этот момент менялась буквально от минуты к мину­те. После часа Николай уже имел возможность бросить наперерез движущимся по Неве матросам кавалергар­дов— по Адмиралтейскому бульвару. Кавалерия, естест­венно, успела бы к дворцу раньше и прикрыла его хотя бы на некоторое время. А к половине второго уже по­дошел батальон гвардейских саперов.

В том положении, в каком оказались восставшие после крушения утреннего плана, после того как Якубо­вич и Булатов лишили их фактора внезапности, распы­лять силы было крайне опасно.

Приход лейб-гренадер Панова не изменил положения. Я уже говорил, что, выбрав позицию, почти неуязвимую для атак, декабристы оказались к концу дня в тактичес­кой ловушке. И не только потому, что их окружало около двенадцати тысяч штыков и сабель, лояльных Николаю. А потому, что их положение на Сенатской площади почти исключало возможность наступательных действий с их стороны — уже после того, как ими был накоплен вну­шительный войсковой кулак.

Московцы стали каре, исходя из своей главной задачи. И присутствие Трубецкого вряд ли изменило бы это. Рота Сутгофа пристроилась к каре по причине своей малой численности. Наступать каре на площади, сжатой забо­рами, складами, грудами камня, которые лежали и на самой площади, было просто невозможно — каре распа­лось бы и стало беззащитным перед кавалерией. Пере­страиваться в нескольких десятках шагов от противни­ка — значило провоцировать ту же кавалерийскую атаку, отразить которую в процессе перестраивания восставшие не смогли бы. Расстроенная бегом и схватками колонна Панова пришла, когда московцы были уже деморализо­ваны холодом, непонятным стоянием, усталостью, огром­ным перевесом сил другой стороны.

После половины третьего вступать в бой было уже поздно. Можно было делать только то, что и делали де­кабристы,— ждать темноты, под прикрытием которой не­которые полки могут решиться перейти на их сторону

В конкретной ситуации, после того как надежда на прорыв к дворцу рухнула, противостояние прави­тельственным войскам, оказывающее несомненное воздействие на умы солдат и побуждающее их к не­повиновению, было единственной возможной формой действия.

И еще одно — когда порицающие декабристов исто­рики говорят о необходимости атак на площади, то ни­когда не называют цели этих атак. Кого надо было ата­ковать? Противостоящие полки, вынуждая их защищать­ся? Что дали бы эти атаки?

Ставку Николая, чтоб захватить его в плен или уничтожить? Но конная группа — Николай и его «штаб» не стали бы дожидаться, пока пехота добежит до них.

Единственным осмысленным объектом атаки могли стать орудия, выдвинутые для стрельбы. Но они были вы­двинуты в последний период восстания, когда гренаде­ры Панова уже стояли обводом вокруг московского каре и, стало быть, не могли быть использованы для атаки.

Брошенная на орудия - к углу бульвара и площа­ди — колонна матросов неминуемо была бы отсечена от остальной массы восставших и контратакована во фланги.

Остается только повторить — в той ситуации, которая сложилась на площади (а сложилась она потому, что был сорван план Трубецкого), восставшие могли только защищаться и вести переговоры, надеясь, что их твер­дость заставит правительство пойти на уступки. То есть в конечном счете реализованной оказалась идея Батенко­ва —«собрать толпу и заставить вести с собой перего­воры».

В том, что происходило в Петербурге после девяти часов утра, была своя крепкая логика. В возникшей и стремительно развивавшейся ситуации диктатору Трубец­кому просто не оставалось места.

Мы видели, что изменить он, по сути дела, ничего не мог.

Он мог разделить со своими сподвижниками их воен­ную трагедию. Но он всю первую половину дня жил и действовал по своей прежней логике, которая не дала ему этой возможности.

И быть может, князь Сергей Петрович, избежавший казни, но проживший невеселую жизнь человека, не мо­гущего оправдаться, не раз пожалел, что не оказался в каре у монумента первому императору...

Чтобы закончить тему «декабристских ошибок» 14 де­кабря, надо сказать о трех «классических» обвинениях: стояние на площади, с которым мы разобрались; необъ­яснимое нежелание Панова захватить дворец, которое мы объяснили; наконец, орудия Гвардейского экипажа, которые не были почему-то взяты на площадь, что оста­вило восставших без артиллерии. Орудия действительно стояли в арсенале экипажа. И на площадь их взять мож­но было. Но стрелять из них на площади никто бы не смог,— все артиллерийские заряды в столице хранились в специальной артиллерийской лаборатории, из которой их с трудом получили даже посланцы генерала Сухоза­нета. Так что и эта ошибка декабристов ошибкой не была.

Те лидеры тайного общества, те молодые офицеры, которые вступили в действие, вывели солдат на площадь и на площади защищались, вели себя в конкретных ус­ловиях идеально точно. Они делали именно то, что могли в этих условиях делать.

И ответственность за провал восстания лежит совсем не на них.

Они и после крушения плана, в сумятице сбитой последовательности действий, неясных задач, отсутствия единого командования, сделали так много, что до послед­него момента качались весы...

И Николай это прекрасно понимал.


<< предыдущая страница   следующая страница >>