Владимир Львович Файнберг Навстречу Нике Владимир Файнберг Навстречу Нике - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Владимир Львович Файнберг Навстречу Нике Владимир Файнберг Навстречу Нике - страница №1/18

Владимир Львович Файнберг

Навстречу Нике

Владимир Файнберг

Навстречу Нике
1
Признаюсь тебе, начиная писать первую часть этой Большой книги, я надеюсь не кончить её никогда.

Со временем эти строчки предстанут перед твоими глазами, ибо тебе они предназначены прежде всего, и ты спросишь: «Почему ты надеешься никогда не кончить?» Даже если ещё буду рядом, не отвечу.

Читай внимательно. Не спеши.

Ты – смешливый, веселый человек, но иногда тебе присуща пристальная серьезность. Да, кажется, я и сам такой.

К счастью, нескоро ещё задашь ты этот вопрос, нескоро начнешь читать эти строки.

Уже теперь под твоим взглядом я чувствую себя глупцом и могу чистосердечно признаться вместе с Сократом, что я «знаю лишь то, что ничего не знаю».

Быть может, тебе повезёт больше…

С другой стороны, мне довелось пусть не познать, но прикоснуться к великой тайне мира, и дай Бог, чтобы тебе со временем чудо открылось в большей степени. Ибо, как ты узнаешь из этой книги, нет ничего увлекательней. Может быть, для этого Приключения Бог и засылает нас сюда…

Скажу тебе сразу, я не согласен с теми, кто думает иначе. Не согласен с тем, что принято считать обычным порядком вещей. Не согласен и со многими теориями и высказываниями людей, считающихся великими. Соответственно, я так поступал в жизни, что обрек себя на одиночество. Не в том смысле, что остался один, как перст. Хотя и такие периоды бывали. Некоторые люди любили меня. Но и среди них я оставался внутренне одиноким. Моими настоящими друзьями, с которыми я мысленно разговаривал, советовался, были те, кто давным–давно или недавно умер. Например, император Марк Аврелий, или блаженный Августин, Лао Цзы, Ван Гог, Маяковский, Луи Армстронг…

Ты скажешь, у тебя каша в голове. Не волнуйся! Если бы этих людей не было, я бы не дожил до тебя. Ты бы не появилась. Так что будем благодарны вдвоем.

Потом у меня возник Собеседник, с которым я говорю вот сейчас. В данную минуту. Говоря с тобой, говорю с Ним.

В своё время ты прочтёшь в этой книге историю о том, как я Его нашёл. А на самом деле, это Он меня нашёл. Так или иначе, сперва с волшебным появлением Его, а затем и тебя кончилось мое одиночество.

В сущности, то, что я хочу рассказать в первой части Большой книги – это история того, как Бог твоего отца вмешивается в его жизнь.

Некая незримая печать лежала до сих пор на книге моей жизни. Когда я писал раньше другие сочинения, я придумывал персонажей, прятал за их образами подлинных людей, порой надевал на себя маску.

Здесь, в этой книге, я взламываю, снимаю печать, как повелел сделать мой ангел на шестые сутки после первого февраля 1997 года.

Ты знаешь, что это за дата. Мы познакомились именно на шестые сутки ослепительно солнечным февральским днем. Я впервые увидел тебя, привёз вместе с мамой из родильного дома к нам.

Ты лежала, спелёнутая, на диване, я стоял перед тобой на коленях, и со слезами благодарил Бога за самый щедрый из всех даров, которыми Он одарил меня.

Почему – со слезами? Тоже поймёшь в своё время. Читай. Не спеши. Это я должен изо всех сил отчаянно спешить записать все, надеясь никогда не дойти до конца. Ведь меня может не стать в любую секунду…

Ни перед кем никогда не стоял на коленях. Разве что перед Христом во время коленопреклонённой молитвы. Не в церкви, а у себя в комнате, когда остаёшься наедине с Богом.



Перед Христом. И тогда перед тобой. Хотел бы встать перед своей матерью. Да поздно. Слишком поздно. Умерла в 1980 году. Ты на неё неуловимо похожа, особенно, когда улыбаешься глазами.
2
Иные говорят, что ты похожа на меня, другие – на твою маму Марину. Может быть так, может быть этак. Мне не было бы лестно, если б ты оказалась на меня похожа. По–моему, ты не сходна ни с кем, сама по себе. А если уж кого напоминаешь, так это кудрявого Младенца на руках у Мадонны Литты работы Леонардо да Винчи. Приоткрыв большой глаз, смотришь в неведомый мир и сосёшь родную грудь мамы.

Ты уже научилась ходить, даже бегать. Умеешь лепетать, петь песенки, произносить целые монологи, пусть не всегда понятные, и при этом перед сном, а иногда среди ночи продолжаешь требовать материнскую грудь. В ней для тебя надёжный приют, исходящее из неё молочко – исцеление от всех и всяческих бед.

В то, кажущееся сейчас далёким время, когда станешь читать эти строчки, уже и сама начнёшь понимать, насколько тебе повезло или не повезло с родителями.

Со мной, уверен, не повезло. Никогда не сможем вместе побежать наперегонки к речке или к морской волне. Никогда не посажу свою доченьку на плечи, чтобы виделось ей далеко–далеко…

Зато с мамой, надеюсь, тебе посчастливилось больше.

О её необыкновенном появлении в моей жизни я однажды кратко рассказал в «Итальянской записной книжке». В самом деле, вот одно из очевиднейших вмешательств Бога в мою, а значит, и в твою жизнь. Ни я, ни мама, мы ничего тут не придумали. Ни о чём таком даже не мечтали. Сейчас узнаешь, и сама подумай, какое это было чудо! Считаю должным рассказывать об этом всем и каждому. А тебе – тем более.
3
Постепенно тебе откроется, какая у меня была жизнь. Узнаешь о моих путешествиях и приключениях.

Сейчас расскажу только об одном. Мне грандиозно повезло. Это был тоже подарок Бога.

В трудную пору, когда мне было уже 48 лет, я, наконец, встретил настоящего друга. Не только друга, но и великого священника – отца Александра Меня, чьи фотографии, как видишь, висят в нашей квартире. На некоторых он изображён вместе со мной.

Моя квартира была и его квартирой. Сюда он часто приходил по вечерам, усталый, но всегда весёлый, порой оставался ночевать, чтобы подняться по будильнику в шесть утра.

Это отец Александр привёл меня к Богу, подарил в день крещения кипарисовый крестик с серебряной фигуркой распятого на нем Христа. Своими руками повесил мне на шею на серебряной цепочке. С тех пор я никогда его не снимал.

В 1990 году отца Александра убили. Девятого сентября, в начале осени, рано утром. …Запомни эту дату, девочка. Рано или поздно ты должна узнать. Не было меня рядом. Не успел подставить под топор убийцы свою башку вместо его благородной головы Зевса.

Когда я узнал о том, что отца Александра не стало, что мы с ним больше никогда не увидимся, со мной произошло что–то страшное. Врачи называют это сильнейшим сосудистым стрессом. Да ещё и помноженным на запойное многолетнее курение. Сразу стал плохо видеть, ходить, превозмогая боль. Снова, после двенадцати лет дружбы с отцом Александром, навалилось одиночество.

Кроме Толи Дмитриева (ты его знаешь) из близких людей никого рядом. Обычно людям присуще свойство согреваться у чужих костров. Если твой костер затухает, прощай!

Мою книгу «Здесь и теперь», которую я писал 7 лет, писал благодаря чуть не ежедневной поддержке отца Александра, напечатать не удавалось. Хотя вовсю шла горбачёвская «перестройка», массами выходили из–под спуда запрещённые ранее рукописи, кинофильмы. На этом фоне ощущать себя изгоем особенно тяжко.

Теперь смотри внимательно, что делает Бог с таким припёртым к стене гавриком, как я.

Он подсылает ко мне милого, несколько суетного человека Сашу Б. Тот, видишь ли, прочёл только что опубликованные мои воспоминания, мой плач об отце Александре Мене. Физик–теоретик, Саша регулярно посещает своих коллег в разных странах мира, пытающихся без большого успеха сделать то, чего не мог сам Эйнштейн – создать единую теорию поля, а также пытается воспитывать трёх своих великовозрастных детей.

Вот этот самый Саша, видя катастрофическое положение твоего будущего папы, уговаривает его податься с ним в Крым, в Судак, где у него есть домик с фруктовым садом. Недалеко от моря. Можно бесплатно пожить, отмякнуть в солёной воде, подумать, как быть дальше.

На эту приманку и поймал меня Господь. Пуще всего на свете люблю море. Трудно было не соблазниться.

По прибытии на место оказалось, что безответственно добрый Саша уже заселил домишко своими детьми и внуками, родственниками из Ленинграда, то бишь, Санкт–Петербурга, тоже с детьми, совсем маленькими. Кроме того, под корявыми стволами старых груш и яблонь в палатках и просто на покорёженных раскладушках влачило существование ещё несколько курортников. В том числе и Оля Ц. Она прибыла из Москвы с этюдником, дабы взбираться по утрам на вершины окрестных гор и писать оттуда Восход Солнца над Морем.

Саша благородно уступил мне свою колченогую кровать в душной каморке, а сам перебрался в ещё более душную туристскую палатку возле дощатого туалета.

На следующее утро мы с ним двинулись к морю. Следом тащился его младший сын Яша.

Путь шёл по выжженному, без единого деревца или травинки обширному плоскогорью, называемому Ферейка. Плоское, покрытое толстым слоем пыли, оно почему–то напоминало аэродромное поле. Так оно и оказалось. Как я впоследствии узнал, это был тайный запасной аэродром военно–воздушных сил.

До моря было не менее двух километров. Или мне так показалось. Во всяком случае, несколько раз приходилось плюхаться прямо в горячую пыль, давая отдых ноге, и думать о том, что ещё предстоит путь обратный…

Саша утешал меня, говорил, что за время этих походов к морю, он сумеет во всех подробностях рассказать о новостях теоретической физики, о теории «струн». Даже начал чертить пальцем в пыли какие–то формулы и схемы предполагаемого устроения самых элементарных частиц мироздания, таких, как кварки и лептоны.

Невнимательно слушая его, я решил употребить оставшиеся силы на поиск хоть какого–нибудь жилья непосредственно близ моря. И нашёл таковое в виде сарайчика без окна, где стояла раскладушка. Источником света служила раскрытая дверь, мимо которой всё время сновали курортники.

Я оказался в ловушке. Отсюда до магазинов, до базарчика было ещё дальше, чем до Сашиной хибары.

Теперь смотри! Декорации расставлены. Главные действующие лица собраны в одно место. Давно известно, Господь действует через людей. Через Сашу Б., который привёз меня сюда. Через Олю Ц.

Следующим утром она, вместо того, чтобы залезть на гору и писать оттуда Восход Солнца над Морем, является к моему сарайчику с вспомоществованием от Саши – поллитровой банкой вермишелевого супа и краюхой хлеба. Предлагает пойти искупаться.

Спускаюсь вместе с ней с обрыва к пустынному ещё пляжу.

Плаванье – единственный и самый любимый способ перемещения в пространстве, остающийся доступным мне в полной мере. Особенно нравится плавать на спине.

Помню, что плавал долго, далеко.

Вышел на берег усталый с отвычки. Почти счастливый. Словно побывал в детстве.

А Оля Ц. спрашивает:

Где ваш крестик?



Хватаюсь за грудь. Цепочка есть. Крестика нет. Стянуло морем. Всё! Теперь я настолько один, что даже крестика, подаренного отцом Александром Менем больше со мной нет…

Безуспешно пытаюсь найти пропажу в пене прибоя, в прибрежной гальке. А Оля Ц. все ходит за мной, приговаривает:

Очень плохо, что потеряли крест. Плохая примета, очень плохая…



Я уже готов отогнать её за это нытье. Но тут она говорит:

Кажется, у меня в рюкзаке должен быть такой же крестик, какой был у вас. Дала одна подруга, которая связана с католиками. Если найду, вечером занесу.



И вечером приносит крестик. Точно такой же. Цепляю его на цепочку. Ты подумала: «Ну и что тут особенного? Мало ли на свете одинаковых крестиков?» Верно услышал я твою мысль? Теперь слушай ты!

Зачем–то спрашиваю Олю:

Как зовут вашу подругу? Помолюсь за неё.



А Оля и отвечает:

Марина Мень.

Как?!

Марина Мень. Она из Киева. Ушла от матери. Живёт в Москве, снимает комнату, работает няней у каких–то миссионеров.

Оля! Крест, который стянуло море, мне подарил Александр Мень. И вот через некую Марину Мень он возвращается ко мне! Будете в Москве, дайте ей номер моего телефона, пусть позвонит. Я хочу её увидеть.

Хорошо.

Она не родственница отца Александра?

Нет.



Так Бог вернул крестик. А вместе с ним прислал и ту, которая со временем стала моей женой и твоей мамой.

Если когда–нибудь эта книга будет опубликована и её, кроме тебя, прочтут другие люди, какой–нибудь скептик проворчит: «Совпадение, редкое совпадение, случайность»… Не стану спорить. Но пусть он прочтёт всю книгу. До конца.
4
Так Бог столь явно подвёл меня к знакомству с твоей будущей мамой. Мариной Мень.

Не знаю, насколько ты с ней схожа внешне. Мне этого не видно. Повторяю, ты – сама по себе.

Конечно, где–то там, в том, что называют структурой ДНК, на генетическом уровне в тебе заложено что–то и от неё, и от меня. Хочется надеяться, лучшее.

Глядя на тебя, не могу не думать и о наших совершенно неизвестных далёких предках, существовавших в жуткой дали прошедших тысячелетий. Но информация о них таинственным образом, как эстафета, передана тебе через нас, твоих маму и папу.

Иногда думаю – не смейся, девочка! – о твоих детях, внуках, правнуках и праправнуках. Право, не смейся! Дай Бог, чтобы они у тебя были. Удачными, здоровенькими и красивыми, как ты сама!

Глядя в твои глаза, с ревностью пытаюсь увидеть и парня, который влюбится в тебя, станет твоим мужем.

Быть может, и хорошо, что мне не дожить до этого времени.

Так или иначе, хотелось бы, чтобы эта книжка попала ему на глаза, и он осознал всю меру своей ответственности.

Но и ты не забудь о том, что этот юноша – тоже драгоценная стрела, прилетевшая к твоим ногам из дали времён, от самого сотворения человека.
5
Я и мама Марина о своих прабабушках и прадедушках не знаем ничего. Словно их и не было, не мечтали они так же, как я, увидеть хоть краем глаза своих потомков.

Даже о дедушках и бабушках со стороны моего отца и мамы сохранились очень скудные сведения. Тем не менее, ты будешь кое–чем поражена.

Мой отец, а твой дедушка Лёва, был одним из троих детей жившего на Украине в городе Нежине сапожника. Его звали Илья. В честь ветхозаветного пророка. С утра до вечера каждый день, кроме субботы, он сидел на улице на табуретке, склонившись над зажатой между колен колодкой, на которую был нацеплен чей–нибудь прохудившийся башмак или сапог. Гвоздики, молоток, дратва, шило – всё это находилось под рукой в переносном ящичке. Острым треугольным ножом вырезал он подошвы из толстых кусков кожи.

Дома лежала парализованная жена, плакали голодные дети.

Дедушка Илья трудился изо всех сил. Он пережил свою жену, сумел дать всем троим детям начальное образование. Сам он по субботам ходил в синагогу, изучал Тору.

От той жизни не сохранилось ни одной фотографии, ни одного письма, ни одной вещицы. Лишь то, что осталось в моей голове от рассказов отца. Если не я и не ты, кто о них вспомнит, кто помолится о них? К стыду своему, даже не помню, как звали бабушку.

Кажется, только мы с тобой и остались, как побег от того корня.

Теперь о другом корне. Что было общего между вечно голодным сапожником из захолустного Нежина, известного только тем, что в нём когда–то родился Гоголь, и купцом первой гильдии, имеющим в начале ХХ века в крупном украинском городе Екатеринославе автомобиль «рено», доходные каменные дома на центральной улице, чугунолитейный завод, угольные шахты в Донбассе. И даже алмазные копи где–то в Южной Африке!

Ты спросишь: «Как же это могло случиться?» Не знаю. Еврейский купец первой гильдии – это вообще была редкость в царской России.

Известно лишь, что этого деда со стороны мамы звали Анатолий, что он был щеголь, имел жену (имя которой я тоже роковым образом не помню) и тоже троих детей. Фамилия его – Иоффе, что в переводе с иврита означает что–то вроде «Прекрасно!» или «О’кей!»

Говорят, до сих пор в Днепропетровске (бывшем Екатеринославе) на чугунных крышках многих водопроводных люков можно разобрать – «1892 г. Иоффе».

Редко кто мог каждое лето посылать жену с детьми в Германию на курорт Баден–Баден, что означает – «купаться–купаться», а сам на всю зиму укатывать в Париж. По слухам, он там играл на бирже и ходил по увеселительным заведениям.

Есть у меня дореволюционная фотография: на крыльце какой–то дачи стоит дед Анатолий, совсем непохожий на деда. Элегантный, высокий, то ли бритоголовый, то ли рано полысевший, усатый. Рядом его жена – моя бабушка. С высоко поднятыми волосами, в длинном платье с бантом. Словом, господа!

Все это великолепие кончилось в августе 1914 года в день начала Первой мировой войны.

(Как странно, что я, оказывается, пишу эти строки как раз в августе 1998 года! Сижу в тенистом углу терраски за круглым пластиковым столом, в центре которого латинскими буквами выведено – «сиеста». Оглушительно трещат цикады в ветвях мощных сосен. За соснами – Средиземное море, где твоя мама сейчас купает тебя с помощью синего надувного круга).

Итак, возвращаемся на восемьдесят четыре года, почти на век назад – в август четырнадцатого. Какой–то компаньон приглашает дедушку обсудить последние новости в екатеринославском кафе. Там он подсыпал ему в чашечку с кофе стрихнин – смертельный яд.

Анатолия Иоффе живым до больницы не довезли. То ли извозчик был плохой, то ли яд слишком сильный.

Сразу же после похорон обнаружилось – семья полностью разорена. Шахта, завод, алмазные копи, доходные дома – все пошло в уплату гигантских парижских, тщательно скрывавшихся долгов, тому самому компаньону. Запутанная история.

Бабушка и трое детей остались без средств. Из милости им была оставлена небольшая, подслеповатая квартира. В ней мне довелось побывать.
6
Изо всех сил стараюсь писать просто, не давать воли воображению. А как порой хочется!

Так и вижу эти столики кафе почему–то под зонтиками на улице, залитой утренним солнцем, дедушкину машину «рено», припаркованную рядом в тени каштана. Он сам её водил? Или был шофёр? А может быть, он пришёл на место своей казни пешком, фланируя с тросточкой?

Нет, на фантазию, на беллетристику не имею права. Здесь, в этом повествовании, особенно. Так же, как и на оценку поступков, событий…

Это право читателя. Твоё право.

Не хочу ничего навязывать. Защищать первого дедушку (бедного) и осуждать второго (богатого), безусловно, не верившего в Бога.

Хотя, кто знает?…

Жаль, что не могу с ними встретиться, кое о чём спросить. Познакомить с тобой. Вот было бы здорово, да?

О предках твоей мамы ни ей, ни тем более мне, ничего толком не известно. Мама Марина Мень твёрдо знает лишь одно: они произошли из того местечка на Украине, которое называется Чернобыль. Оттуда же происходят и предки отца Александра Меня.
7
В 1934 году по дороге из Крыма в Москву, свернув с прямого пути, через узловую станцию Синельниково, мама завезла меня, четырёхлетнего, познакомиться с бабушкой.

Я её испугался.

Сохранилось маленькое фото: огрузлая старуха в очках сидит на балконе, и рядом, с какой–то игрушкой в руках, я, причёсанный, прилизанный.

Помню тенистую затхлость квартиры, тяжёлые, пахнущие пылью шторы, нелепый буфет, занимающий половину комнаты, ширму, за которой я спал, шаткую бамбуковую этажерку.

Помню тяжеловесную люстру в столовой, на которой, как выяснилось, грабители петлюровцы однажды захотели для развлечения повесить маминого братика Митю. Уже и поставили на стол мальчика, и петлю стали через его голову продевать, как вдруг в открытых окнах послышалась трескотня пулемётов. В Екатеринослав ворвались на тачанках то ли «зелёные», то ли махновцы, то ли красные.

Наверняка, я узнал обо всём этом гораздо позже. И не от бабушки, а от мамы, но почему–то очень хорошо помню зловещую люстру с цепями и толстыми, гранёными плафонами.

Бабушка постоянно отирала слёзы крохотным платочком, то и дело напоминала, что если бы не рыжий дворник Фима, ставший известным в городе большевиком, семья не смогла бы выжить, была бы выброшена на улицу. Смутно помню, или это кажется, что она упоминала о некоем благодеянии, оказанным до революции этому дворнику покойным мужем.

Дворника Фиму я не увидел. О судьбе его не ведаю. Боюсь, ничего хорошего его не ждало.

Тогда бабушка подарила нам чудесную фотографию 1917 года. Моя будущая мама Белла Анатольевна Иоффе, совсем молоденькая. Сидит с другими девочками на запряженных дрожках – едут зимой в гимназию. Что–то в тебе проглядывает от той пятнадцатилетней гимназистки, зябко закутавшейся в пальтецо с поднятым воротником и прильнувшей к подружкам.

Так или иначе, несмотря на безотцовщину и бедность, гимназию окончили все трое – две сестры и брат Митя. Благодаря тому, что бабушка преподавала девочкам из более обеспеченных семей вышивание.

Наступила Советская власть. И было постановлено – детей буржуев в высшие учебные заведения не принимать.
8
Здесь я хочу поделиться с тобой одним воспоминанием.

В молодости меня угнетали люди, которые ни к чему не стремятся. Существуют, как растения, вегетируют.

Однажды, лет в шестнадцать, я со свойственной юности беспощадностью спросил сослуживца отца, рано постаревшего, больного человека, тянувшего на своих плечах большое семейство:

Что особенного сделали вы за свою жизнь?



Ответил он гениально. Без горечи, даже весело:

Мы жили!



И мать моей мамы – твоя прабабушка, просто жила, хотя бы для того, чтобы родить и воспитать трёх детей, быть участницей нелёгкой эстафеты Человечества, стремящегося из прошлого в неведомое нам будущее. Которое таится теперь и в тебе, как цветок в бутоне.
9
Полчаса назад ты с мамой Мариной вернулась после барахтанья в море. Как всегда, ворвалась сюда на терраску, полезла ко мне на колени, стала теребить бумаги, хвататься за авторучку. Ещё мокрая, солёненькая. От головы пахнет солнцем.

Я–то прихожу на море рано. На самом восходе. Врачи твердят, что пребывание на солнце, да ещё южном, для меня крайне опасно. Вдобавок ко всем бедам, три года назад обнаружено, пусть не злокачественное, но онкологическое заболевание крови – множественная миелома. Вот так, доченька… Правда, те же врачи говорят, что если лечиться и беречься, можно протянуть десятки лет. Слава Богу, болезнь не наследуется детьми…

Ещё нет семи утра, а я уже плыву совершенно один в заливе. Плаваю далеко, наслаждаясь волей. Приустав, лежу на спине, покачиваемый штилем, молюсь о ещё спящих в бунгало моих девочках – тебе и маме Марине. Молю Бога, чтобы подольше оставил с вами. Благодарю за всё, что со мной происходит. За эту синь моря, за эти горы вдали, откуда чуть ли не прямо из Израиля поднимается непривычный, какой–то плазменный диск огромного светила.

Значит, пора уходить. Прощай, море. До вечера.

Тебе тоже нельзя быть на дневном солнце. Поэтому, пока я пишу здесь на терраске, ты тоже успеваешь поплескаться с мамой в утреннем море, вернуться позавтракать.

Представь себе, я рад тому, что ты мешаешь мне работать, в то время как мама моет для тебя под струёй умывальника большую синюю сливу.

Точно такие же сливы, наверное, вкушал святитель Николай, который жил совсем недалеко, в нескольких десятках километров отсюда – в греческих Мирах Ликийских. Теперь они называются как–то иначе. По–турецки.
10
Мама моя не любила вспоминать о том, как после гимназии ей, её брату и сестре пришлось работать. По–моему, брат трудился в хлебопекарне, сестра – у какой–то швеи, мама – в мастерской, где делали пуговицы.

Представь себе, что, видя тебя, ни в чём не виноватую, голодную, униженную, кто–то показывает пальцем и злорадно говорит: «Так им и надо, этим буржуйским отродьям. Хоть бы совсем сдохли!».

Иначе обстояло дело с моим будущим отцом. Ведь он был из бедняков! Во времена царизма прятал на чердаке под слоем голубиного помёта листовки большевиков. Сам распространял их. После революции стал членом большевистской партии. Переехал в Харьков, поступил учиться на рабфак, готовивший мастеров–текстильщиков.

Кажется, пока ничего не предвещает их встречи. А значит, пока что я и ты, именно я и ты невозможны в будущем.

Не знаю, почему мама моя мечтала стать врачом. Детским. Педиатром. Несколько раз осмеливалась подать документы в Днепропетровский медицинский институт. Документы регулярно возвращали с пометкой на заявлении – «деклассированный элемент». Не человек.



И вот, надо же! Один из профессоров института – Руднев заходит в приёмную комиссию как раз в тот момент, когда там получает назад документы грустная большеглазая девушка.

Существует в полной сохранности большая коричневатая фотография на картоне, где этот пожилой, славный человек сидит в окружении почему–то очень серьёзных первокурсниц. Тут и спасённая им от унижений моя мама, похожая на ангела.

Тем временем мой будущий отец, окончив рабфак, попадает по призыву в Красную Армию и направляется в Москву, работать в отделе Реввоенсовета, который ведает снабжением шинелями. Позже он поступает учиться в текстильный институт. Таким образом, судьба как будто относит его ещё дальше от моей будущей мамы.

Взволнуешься, как представишь себе, глядя отсюда, из теперешнего настоящего, что в то время невидимая сила, непрестанно сохраняющая и движущая жизнь на Земле, исподволь таинственно подбирала определённые пары для того, чтобы появилось новое поколение людей.

Моё поколение.

Надеюсь, не только тебе, доченька, доведётся читать эти страницы. Надеюсь, их прочтут и те, кто пришёл на землю одновременно со мной, хотя нас остаётся всё меньше и меньше… Тогда, в конце двадцатых годов, из, казалось бы, слепого броуновского перемещения юных мужчин и женщин возникают зачатки нынешних семей.

Не помню у кого, кажется у какого–то учёного, я однажды прочитал, что все люди на нашей планете знакомы между собой через одного человека. Сначала это сложно себе представить. Но ты подумай, когда подрастёшь.
11
Вся наша с тобой история могла запнуться.

То ли в зиму с 1926 на 27 год, то ли в следующую, чуть не произошло ужасное событие.

После окончания медицинского института маму направили работать в украинское село под названием Селидовка. Где оно находится, не знаю. Кроме неё и малограмотного старика–фельдшера на всю округу других медицинских работников не было. Мама жила в хате, являвшейся одновременно медпунктом. Свою комнатку она попыталась украсить и утеплить летним узорчатым одеялом, укрепив его на холодной, промерзающей стене против печки. Я потому пишу об этом так уверенно, что есть фотография, где мама стоит на фоне этого заменителя ковра, молодая, усталая.

Она работала порой круглые сутки. Лечить приходилось чуть не от всех болезней, принимать роды. Лишь в случаях необходимости серьёзного хирургического вмешательства больного отправляли на телеге в город.

Однажды зимней ночью, фельдшер, дежуривший в медпункте, разбудил маму. Выяснилось: сквозь вьюгу пробилась старая бабка, говорит – внук задыхается, помирает, весь горячий.

Мама быстро собралась, надела тулуп, укуталась в платок, взяла саквояжик с медицинскими инструментами.

До села, где умирал ребёнок, было всего что–то около пятнадцати вёрст, но лошадь, которой правил сидевший на передке низких розвальней старик–фельдшер, сбилась с дороги. Прошёл час–другой.

За зыбкой стеной валящего в ночи снега ничего не было видно. Мама и бабушка ребёнка начали замерзать. И тут по обе стороны саней замелькали тени. Лошадь понесла.

Волки! Стая! – закричал фельдшер, раздавая кнутом удары направо и налево. – Сохрани нас крестная сила!



Мама не могла вспомнить, сколько продолжалось это нападение обезумевших от голода хищников, но она хорошо помнила тот момент, когда один из волков чуть не вспрыгнул в сани, успев вонзить зубы ей в ногу чуть выше колена. Глубокий шрам остался на всю жизнь.

Их (и нас с тобой) спасла лошадь. Она всё–таки нашла дорогу, которая привела их прямо к плетню на окраине деревни. Слыша вой волков, с ружьём наготове ждал батька умирающего мальчика.

Это оказалась дифтерия.

Кое–как обработав свою рану и наложив повязку, мама, снова рискуя жизнью, через трубочку отсосала из бронхов мальчика какие–то дифтерийные пленки, и к утру ребёнок был спасён.
12
Судьба соединит их в 1929 году. То ли в июне, то ли в июле.

Профсоюз текстильной фабрики «Шерсть–сукно» выдает молодому специалисту путёвку в дом отдыха в Гагры. Туда же в то время приезжает молодая докторша. Оба до тех пор ни разу не отдыхали, никогда не видели моря.

Как они познакомились, почему так стремительно развивался их роман, об этом ни папа, ни мама никогда не рассказывали. Из Гагр отец увёз маму к себе, в Москву.

19 мая 1930 года в старинном, окрашенном в голубую краску здании роддома на Маросейке я имел честь появиться на свет.

Самое удивительное, что через 67 лет (шестьдесят семь!) в том же самом, до сих пор окрашенном голубой краской роддоме, появляешься ты.
13
Эту ночь меня, как обычно, с тех пор, как ты родилась, мучила бессонница. По ночам очень часто не дают спать самые чёрные мысли. Побаливало сердце, я лежал, ворочался, искал для него удобное положение и думал о том, что наверняка не увижу тебя идущей в школу, что, если помру в ближайшие год–два, ты даже не запомнишь меня, как мы с тобой играли, как я рассказывал тебе сказки, как вместе жили вот тут, в Турции.

Чтобы не разбудить тебя и Марину, я в конце концов встал, прихватил в тумбочке таблетку от давления. Теперь из тридцати таблеток в коробочке осталось восемнадцать.

Осторожно прокрался в темноте к умывальнику. Запил таблетку водой из–под крана, проходя назад, присмотрелся. Ты спишь на широкой полутораспальной кровати рядом с матерью. Спишь, безмятежно раскинув ручки. Словно находишься в полёте.

Мимо своей раскладушки, мимо тумбочки, прихватив спортивные брюки и футболку, прохожу на терраску.

Поразительно, что над ветвями высоких корабельных сосен не видно звёзд. При полном отсутствии облачности. Планеты я видел. Венеру и, кажется, Марс. Предположим, у меня стало плохое зрение. Но Марина, которая по моей просьбе несколько раз созерцала ночное небо, вообще не углядела ничего, кроме турецкой, лежащей на спинке луны.

Надеваю одежду. Так темно, что невозможно писать, работать. Если зажгу свет, разбужу вас в комнате. Досадно.

Неуклюже перелезаю через перила терраски и сваливаюсь на толстый, чуть пружинящий слой сосновых игл. Хорошо! До чего же хорошо лежать на земле, хранящей тепло вчерашнего дня. Цикады молчат. Зато поют свою ночную песню сверчки.

Земля, как давно, десятки лет, не обнимал я тебя…

Прощебетала спросонья какая–то птичка.

Вглядываюсь в циферблат наручных часов – начало пятого. Сейчас здесь светает в шестом часу. Таблетка, видимо, подействовала. Сердце не болит. Что толку возвращаться в постель? Ненароком разбужу своих девочек. Мама твоя для меня – тоже девочка. Тридцати семи лет. Очень ранимая, отважная. Не побоялась выйти за меня замуж. Обожаю. Особенно когда в свободную минуту поёт тебе песенки… Только всё меньше остается у неё свободного времени. В Москве каждое утро в семь тридцать уходит на работу. Дома больной муж, крохотный ребенок… Марина не ропщет. Она – настоящая, а это – большая редкость.

Будешь читать эти строки, поймёшь, о чём думал, что чувствовал твой отец, когда, тяжело поднявшись с земли, брёл в темноте среди сосен к спящему морю.

Всё, что я больше всего люблю – ты, мама Марина, сосны и, наконец, море – всё это собралось здесь вместе. Словно для прощанья. Большинство людей уходит из жизни при совсем других, ужасающих обстоятельствах. Порой не на чем остановить последний взгляд, кроме дула автомата или равнодушных глаз неудачливого реаниматора…

Видишь, какой я нытик.

Хоть мне и повезло, всё же чувствую особую горечь: слишком поздно всё это далось, слишком поздно. И ненадолго.

Осторожно схожу по лесенке без перил. И вот я на пляже. В темноте смутно белеют аккуратно расставленные во всю его длину лежаки под зонтиками. Ногу уже сводит судорога. Нахожу в себе силы доковылять до самой воды, плюхаюсь на край лежака. И только теперь замечаю – три лежака поодаль заняты. На них спят какие–то парни в спортивных костюмах, кроссовках со стоптанными подошвами.



Пока сижу, давая роздых ногам, соображаю, что не взял с собой плавки.

Кроме спящих подозрительных бродяг никого вокруг нет. Раздеваюсь догола. Отдаю себя тёплому объятию Средиземного моря. Не взбаламученная купальщиками утренняя вода настолько прозрачна, что даже сейчас, когда ещё не взошло солнце, даже с моим слабым зрением видны зеленовато–белые камешки на дне, промелькнувшая стайка рыбёшек.

Работая руками и ногами, вздымая фонтаны брызг, уплываю от берега, порой оглядываюсь, и всё больше и больше во всей красе открывается волнистая линия гор, разгорающийся над ними розовый ореол.

Как краток путь от отчаяния к радости! Сейчас мне лет семнадцать. И ноги не болят, и глаза видят всё самое главное: показавшийся из–за гор краешек солнца, ослепительно засверкавшую гладь моря.

Далеко впереди, куда–то на юг, в сторону Египта, плывёт большая двухмачтовая яхта. Мне не завидно. Мне и так хорошо, лучше не бывает на этой, покрытой морями и океанами планете!

Глаза щиплет от солёной воды, в горле першит от соли. Ничего! В столовой на шведском столе будет, как обычно, возвышаться среди прочей снеди гора арбузных ломтей!

Солнце уже поднялось. Пора возвращаться. Но вместо того, чтобы повернуть к берегу, переворачиваюсь на спину и, снова вздымая фонтаны брызг, плыву на восток, навстречу солнцу.
14
Выхожу на сушу, стоя у лежака, вытираюсь футболкой, натягиваю липнущие к мокрому телу трусы, ту же футболку. Чувствую, что за мной наблюдают.

Трое бродяг проснулись, приподнимаются на своих пластиковых ложах, закуривают, передавая друг другу зажигалку. Один из них, щупловатый, призывно машет рукой.

Подхожу.

Мы видим, как ваша дочь и внучка ходят в сарай кормить лошадь Муслюм и кроликов. Вы, извините, из России?

Из Москвы. Только это не внучка, а моя дочь!

О–о–о! – уважительно восклицают все трое, щуплый протягивает мне пачку сигарет, зажигалку.



Отказываюсь. Говорю, что курил 51 год. Недавно бросил.

О! – ещё уважительней восклицают они.



И тут начинается то, чего ты, наверное, никогда не поймёшь до конца. И никакой иностранец тоже не поймёт. Все три парня, оказывается, уехали из распавшегося Советского Союза. Узкоглазый – чеченец Исмаил, двое других – Саид и Нури из Джиликульского района Таджикистана.

Поражённый встречей здесь, на берегу Средиземного моря, говорю, что в свое время изъездил, исходил эти места вдоль и поперёк, много раз жил в заповеднике «Тигровая балка». И в Чечне тоже бывал.

Вдруг в этих разбойного вида парнях проступают дети. Смотрят на меня, как сироты, нашедшие отца родного.

Двое таджиков моют посуду, чистят овощи, выполняют другую грязную работу в ресторане. Чеченец одновременно продавец и сторож в магазинчике сувениров. Все трое ютятся на нарах в каком–то душном подвале. Потому и предпочитают ночевать здесь, на пляже.



У Саида и Нури хоть остались на родине престарелые родители, братья и сёстры, а у чеченца Исмаила вообще никого, вся семья погибла под развалинами дома в селении Шали во время налёта российских бомбардировщиков.

Я готов от стыда провалиться сквозь землю. За то, что у меня есть где спать, за то, что сейчас пойду завтракать на веранду в столовую, где меня ждут жена и дочь, за то, что скоро улечу в Москву и окажусь в родном доме.

Слышали, что вчера было в Москве? – спрашивает Исмаил. – У нас есть приёмник.

Опять кого–нибудь убили киллеры?

Крах. По радио говорят – крах. Россия больше не может платить долги.

Что ж, к тому дело и шло, – отзываюсь я, всё же ошарашенный новостью.

Кто будете по профессии? – спрашивает Саид.

Я писатель.

Они смотрят на меня, как на пришельца из иных миров. Саид просит:

Если писатель, напишите о нас! Нам некуда вернуться, и тут мы совсем чужие. Нет шансов ни жениться, ни заработать на учёбу. Там, у себя, я был механизатор. Могу работать на тракторе, на комбайне. Напишите! Пусть люди знают, что с нами случилось.

Напишу.
15
Всё–таки странная это вещь – хор цикад. Когда работаешь, совсем не слышишь его. Словно выключается разом. Сегодня он звучит надсадно, невыносимо. Со всех сторон. Интересно, оглушал ли он тебя, когда, сидя на плечах матери, ты отправилась к морю в своей бело–розовой панамке? Тебя с мамой уже стало не видно за стволами сосен, а я всё не приступал к делу.

Здесь, в Турции, у нас нет ни радиоприёмника, ни телевизора, ни, тем более, русских газет. До сих пор ничто не мешало писать эту книгу.

Дома по несколько раз в день слушал передачи радиостанции «Свобода», вечерами, пригнувшись к экрану телевизора, смотрел выпуски «Новостей».

Ужасающих.

Ощущая своё бессилие, видеть, как корабль государства вместе со всеми пассажирами, со всеми нами, постепенно идёт ко дну…



То, о чём я узнал на рассвете, впрямую пока не затрагивает нашу семью. Наши сбережения не лежат ни на счетах обанкротившихся банков и сберкасс, ни где–нибудь под матрацем. Всё, что мы с мамой собрали за зиму, вложено в эти сосны, море, солнце.

Которое сейчас достигло зенита и заставляет меня передвинуться вместе с пластиковым креслом и столом вслед за тенью в самый угол терраски.

Что нас ждёт по возвращении домой? У меня и у мамы одна надежда: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, – говорит Христос, – завтрашний день сам о себе позаботится». Мы уже не раз убеждались: эти слова, как ни странно, чистая правда.

И всё же…

Цикады мешают думать. Не работается. Хоть и кофе себе соорудил при помощи кипятильника.

Вот уже ты вернулась с мамой после купания сначала в море, потом в бассейне, под спасительной тенью обступивших его сосен, съела кашку, половинку персика, закусила молочком из материнской груди и уснула.

И меня, как младенца, тоже потянуло ко сну.

В комнате хор цикад менее слышен, зато назойливо зудит кондиционер. Марина подсаживается ко мне на раскладушку с тонометром, молча, привычным жестом берёт мою руку, чтобы измерить давление. Покорно жду приговора. 160 на 90. Нормально для моего теперешнего состояния. Семь лет назад, до убийства отца Александра эти цифры означали бы для меня тяжелейший гипертонический криз. А сейчас организм свыкся, принимает такое давление, как данность. До поры, до времени…

Всё–таки Марина заставляет принять очередную таблетку норваска, подаёт стаканчик с водой.

Ох, и трудно приходится с нами нашей маме! Как хорошо, что ты безмятежно спишь и не видишь этой процедуры!

Родившись полтора года назад, ты не понимаешь, даже не догадываешься, куда ты попала.

Вчера, когда ты проснулась после такого же дневного сна, пошёл с тобой, взяв подстилку и мячик, к травянистой полянке под соснами. Ты то останавливалась, то стремглав бежала за мной босичком по тропинке. Ты уже научилась кидать мяч, но ещё не умеешь его ловить. Потренировались. Потом в очередной раз ты попросила рассказать про Чичибая – стишок, который сочинился у меня, когда ты была совсем кроха. Думаю, все родители сочиняют такие глупости. Вот он. Помнишь ли ты его сейчас?


ЧИЧИБАЙ

Жил на свете некий бай

по прозванью Чичибай.

Жил на свете некий хан

по прозванью Чингизхан.

Чингизхан был страшный хам –

не давал он Чичибаю

ни бай–бай, ни ам–ам–ам.

Разозлился Чичибай

и устроил тарарай!

Испугался

Чингизхан

и умчался

в Татарстан.

Тут–то начал Чичибай

и ам–ам и бай–бай–бай!

Выспался, накушался.

Папу–маму слушался!

Вот и сказочке конец,

а кто слушал, молодец!

А кто у нас молодец?
Никочка–Вероникочка! – как всегда, с готовностью ответила ты и, поднявшись с подстилки, снова стала играть с мячом, бегать за ним по редкой, выжженной солнцем траве, выступающей из–под опавшей хвои.

Вдруг, вернулась, прижалась к моему плечу, показывая куда–то в сторону тропинки.

Я поднялся, подошёл к тому месту. Через тропинку медленно перетекала змея. Чёрная, длинная.

Бросился назад. Схватил тебя, прижал к сердцу.

Мама об этом ничего не знает.
16
Разговаривал с тобою ещё до того, как ты родилась. Когда была в животе у мамы. Мы не знали, кто там – девочка или мальчик. Я всячески противился выяснению этого с помощью ультразвукового исследования, не хотел, чтобы маленький плодик, дитя человеческое, подвергалось внешнему воздействию.

А больше боялся – вдруг мои болезни передадутся по наследству рождающемуся, ни в чём не повинному человечку. Ты ещё не знаешь о происхождении самого застарелого моего уродства. Хромоты.

В трёхмесячном беспамятном возрасте я стал жертвой вируса полиомиелита, называемого детским параличом. Тогда под Москвой началась эпидемия этой страшной болезни. Вакцина против неё ещё не была изобретена. Ребятишки на всю жизнь становились калеками, многие умирали.

Моя мама Белла была ведь детским врачом – педиатром. Несмотря на то, что у неё грудной ребенок, то есть я, она, как и многие врачи, кидается спасать заболевших. Была, по тогдашнему выражению, «брошена» на борьбу с эпидемией.

Каким–то образом зараза передалась и мне. Отнялась правая нога, рука, язык.

До самой смерти мама винила себя. Таскала меня на руках по врачам–специалистам, в процедурные кабинеты, где меня подвергали воздействию электрофореза, массажей, каждое лето возила в Евпаторию на целебные грязи. Рука и язык восстановились. Нога же, несмотря на сделанную перед войной сложную операцию, навсегда осталась полупарализованной, укороченной.

(«Хромых всегда тянет бродить» – сказано в эпиграфе к одной книге. Видимо, это правда! Где только не ступала моя бедная нога. От курильского острова Шикотан до Мадрида, от Воркуты до египетского Асуана возле экватора.)

Итак, с самого начала жизни я помечен инвалидством. Но не желал этого признать. Даже отказался получать причитающуюся пенсию. В пионерлагерях тянулся за всеми в походы, позже рыбачил чуть не по всему СССР, плавал по рекам и Чёрному морю на байдарках, шлюпках.

В юности, ещё не зная Бога, я заподозрил, что в некотором отсечении меня от обычной жизни сверстников – чехарды, футбола, коньков, танцев – есть чей–то умысел. Но об этом позже.

Ты родилась. Благодарение Богу, страхи мои оказались напрасны.

Стройненькая, здоровая, ты ещё не стесняешься своего хромого, старого отца, покрытого шрамами от операций и прочими зарубками, оставленными жизнью. Наверное, неизбежными для каждого попавшего в этот мир, где пути–дороги не устланы бархатом.
следующая страница >>