В таежных лапах - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Вячеслав Водяной без обид действующие лица: Кролик Медведь Ёж Сорока... 1 127.64kb.
Вместо предисловия 1 318.65kb.
- 4 1234.94kb.
В таежных лапах - страница №1/1


Николай ДИМЧЕВСКИЙ

В ТАЕЖНЫХ ЛАПАХ

Вертолет прошел над головой и растаял в дымке левого берега. Направление показалось нам необычным. Через некоторое время он возвратился, изменил курс и поплыл над тайгой вдоль Ангары. Снова исчез и опять показался.

Что-то случилось там…

Через день мы вернулись из маршрута на базу, в деревеньку Кова, притулившуюся в устье речки Ковы.

– Человек заблудился. Рабочий из топографического отряда, – первое, что мы услышали, когда сошли на берег. – Сначала его искали сами топографы. Сутки искали – ночь и день. Потом вызвали вертолет, но и летчики не помогли.

Вот как… Бедняга парень. Нет хуже ощущения, чем бессилие, а мы были бессильны помочь в беде. И почему-то каждый почувствовал себя виноватым. Тревожно и напряженно было на душе.

Вечером собрались ужинать. В пустой избе – несколько ящиков вместо стола, туго свернутые спальные мешки заменяют скамейки. Ели молча.

Почему так бывает? Никто не знал этого парня. Стоило ему заблудиться, и он вошел в наши сердца, и мы думаем о нем, как о родном человеке, попавшем в беду… Может потому, что сам никто не решится в тайге заречься от такого случая? Это со всяким может случиться.

И здесь произошло то, во что минутой раньше никто бы не поверил. Открылась дверь. В избу, пошарив рукой по косяку, вошел человек. При свете лампы лицо его нам показалось совсем черным. Выделялись только белки глаз. Изодранная, прожженная сбоку рубаха болталась на нем, как балахон. Бакенщик вел парня под руку.

Мы усадили незнакомца к столу. Дали только крепкого чая с сахаром. Кроме жирной каши у нас ничего не было, а ему это нельзя после голодовки.

Его уложили спать, и он проспал сутки.

Когда пришел в себя, оказался очень общительным и хорошим парнем. Родом он был из Белоруссии. Звали Николай Залба.

Он рассказал нам всю эту историю.

– В тот день я дежурил, за повара был. Ребята ушли на просеку. Взял я ведра, пошел к ручью. Набрал воды. Хорошо помню – рядом рос молоденький кедр. Очень я люблю, как пахнет у него хвоя. Ведра поставил, взял в ладони лапу и растер. Ну, просто апельсин, только смолой немного отдает.

И тут слышу: за спиной свистнул рябчик. Совсем близко. Я обернулся потихоньку: сидит на березке. Хорошо бы его в суп. Тушенка всем надоела. Подобью-ка, думаю, его, а потом и другого поищу. Их здесь, наверное, целый выводок.

Я поднял увесистый сук и швырнул. Он ударил по стволу березки. Рябчик перескочил на куст. Даже не испугался. Посвистывает себе, поклевывает, поскакивает.

Я осмелел. Нашел камень, подошел поближе и бросил. Опять промахнулся. Рябчик перелетел подальше за кусты. Я продрался сквозь них, перелез через замшелый ствол. Вижу – птица уселась повыше. Опасаться меня начала.

Сетку я снял – белая, может испугать рябчика. Положил ее на приметный пень. Пойду обратно – возьму. Набрал камней и стал красться, ступая между сучьев. Не легко так охотиться – и вверх смотри, и под ноги и от мошки с комарами отбивайся. Диметилом не намазался – худо пришлось. Но помню только, что перед глазами у меня все время стояли ощипанные, жирные рябчики и то, как удивятся наши ребята, когда я их дичью накормлю.

Снова я отыскал птицу. Теперь она молча сидела наверху. Камень задел ее, она полетела вниз и затрепыхалась в кустах. Я видел ее белые перья среди листьев. Попалась! Бросился к кустам, не разбирая дороги, споткнулся о горелые сучья – не заметил в траве. Когда подошел к месту, куда свалился рябчик, его там не было… То ли улетел, то ли убежал.

Постоял я, прислушался. Совсем тихо. День безветренный, серый. Только тогда я заметил, что моросит мелкий дождь. Мошка есть лицо, особенно уголки глаз. Дотронулся – на пальцах кровь. Сорвал пихтовую ветку, стал отгонять. Да разве ее отгонишь. Сами знаете: липучая она. Не успеешь согнать с одной щеки – жалит другую.

Да, потерялся мой рябчик. Тихо в тайге. Только капли постукивают, да комары визжат.

Пошел я обратно. Саднит ногу – ободрал о горелую корягу, когда падал. Вот и коряга. Обугленные ветки торчат, как ножи. Легко отделался, мог бы до кости просадить. Надо поскорей дойти до пня, взять сетку: подлая мошка совсем донимает и комары, точно взбесились. Жалят через рубаху, через шаровары жрут коленки и икры.

Так и шел, отбиваясь веткой от жалящего облака, присосавшегося ко мне. И вдруг, чувствую, что иду слишком долго. Пенек, где я сетку оставил, был ближе. Ничего, – успокаивал я себя. Ведь все знакомо – и горелые сучья, и пихты. Пенек за кустами.

Но за кустами его не было… Там торчали вымытые непогодой серые, переплетенные корни, куски стволов и ветвей. Точно кости доисторических чудовищ, схватившихся в драке и погибших здесь. Это кладбище испугало меня. Но я понял, что боюсь не мертвых деревьев, а одиночества. Я оказался один. Я потерял направление. Потерял сетку-накомарник.

Я остановился. Так же тихо кругом. Облака совсем опустились и цепляют за вершины пихт. Я крикнул и услышал свой голос. Он показался мне слабым, глухим и хриплым. Не буду кричать – решил я. – Все равно никто не услышит. Ребята ушли далеко на просеку. Сейчас они ставят вышку. Заканчивают второй ярус… Вчера и я тесал бревна, и загонял в сырое дерево скобы.

И вот – никого нет. И солнца нет. При солнце легко нашел бы направление.

Досадно так крутиться вслепую. Я остановился. Нужно припомнить дорогу. Ведь пень с сеткой недалеко и палатки тоже рядом. Найду-ка опять горелые сучья. Вернулся назад и нашел. От них идти правее, а я шел влево. Пошел правее. Опять не то. Я подумал, что иду слишком медленно. Мне очень хотелось найти накомарник. Побежал, как мог. Земля завалена стволами упавших деревьев, сучьями, камнями. Схлестываются на пути лапы пихт, кусты цепляют за одежду. А пня с моей сеткой так и не было. Руки я спрятал в рукава. Лицо горело, как один сплошной укус. На губах вкус крови. Они стали распухать даже внутри рта. Чтобы на минуту спастись от таежной нечисти, я прижимал согнутые в локтях руки к лицу и шел вперед.

Теперь вся надежда была на случай. Ведь люди, не зная направления, идут по кругу и возвращаются туда, откуда вышли.

Под ногами зачавкала болотная вода. Тощие осины, густые кусты, бурелом, крапива. Потом начался крутой подъем. Я лез, хватаясь за корни. Раз уцепился за камень, который подался под рукой и поехал на меня. Я бросился в сторону. Он едва не перебил мне ноги. Он катился вниз, трещал в кустах, перескакивал, как живой.

Мне хотелось подняться на сопку – с нее можно осмотреться, увидеть Ангару. Наверху росли сосны и кедры. Они закрывали даль плотной завесой. В одном месте был разрыв, но в него смотрела тайга, уходившая вниз и вдаль.

Я почувствовал усталость. Ноги горели огнем. Я натянул на лицо рубаху, подставив комарам жалить через майку спину и живот. Сел, прислонившись к сосне. Есть не хотелось, но я понимал – это от волнения. Дождь перестал, но мошка стучалась о рубаху, точно падали откуда-то противные сухие капли. Я представлял, как тысячи этих мушек копошатся на мне, перебирают белыми лапками, тычутся в поисках крови.

Когда я собирался уходить, длинные стебли травы вокруг были унизаны черными тельцами и согнулись под тяжестью насекомых. Никогда раньше я не видел такого. Здесь осел весь рой, который сопровождал меня и ждал, когда я открою лицо.

Куда идти?

Тут я почувствовал голод и еще больше – жажду. Нашел в черничнике несколько ягод. Вспомнил почему-то о диком луке на берегу Ангары. Захотелось хлеба, соли и воды.

До сумерек я пробирался по тайге. Сначала по вершинам сопок, потом по долинкам. Совсем в темноте услышал звон воды. Обрадовался. Болотистая низина заросла высокой травой и кустами. Осины… Я подумал почему-то, что их веток хватило бы на целый стог сена. Раз мы помогали убирать сено под дождем. Оно было сырое и хозяйка сказала, что его нужно перекладывать осиновыми ветками – они оттягивают воду, и сено не будет гореть внутри копны.

Каменистый берег ручья. Я лег. Уткнулся лицом в воду и стал пить. Холодная. Казалось, что пить буду целый час, а хватило нескольких глотков. Но я лежал и обмакивал лицо в ручей.

Мошка отстала. К темноте она пропадает. Остались комары. Я побрел вдоль ручья. Он обязательно приведет к реке. Когда совсем стемнело, на берегу мне померещилось зимовье. Я не верил глазам, но все же поднялся. Верно! Зимовье. Ветхая дверка. Согнувшись, почти на четвереньках влез в затхлую сырую черноту. Нащупал нары. Лег. Отсыревшая хвоя на жердях – мягче пуха.

Проснулся. Окошко – в бревне прорезано квадратное отверстие. Через него – квадратный луч. По лучу прыгает тень от листьев. Иногда луч пропадает, и окошко тускнеет.

На полке, в уголке оказались спички. Больше ничего я не нашел в зимовье.

Я пошел вниз по ручью. Раз напал на дикий лук. Он был старый, жилистый.

Камни становились все крупнее. Начались завалы – стволы с перепутанными сучьями, обглоданные водой и свежие. Ручей пропал, но звон его слышен внизу, под камнями. Я пробирался, прислушиваясь. Ноги работали, как заводные.

Снова солнце затянули облака.

Начался крутой спуск. Тут даже не скажешь, что я шел. Я лез. Сплошные баррикады из стволов. Иногда приходилось подлезать под них и ползти, как в шахте на четвереньках. Это было трудно. Раз я застрял, и пришлось выбираться назад.

По обе стороны все выше вырастали скалы. На вершинах – сосны, ниже – кусты и тонкие березки, ярко-белые на черном камне.

Проклятые стволы. Натащил же ручей такую прорву. Хорошо, что не было больших дождей. Тогда здесь не пройти. Ручей играет деревьями, как котенок перышком.

Я поднялся на гребень одного из завалов и увидел Ангару. Другой берег черно-зеленый с белесыми проплешинами скал. Облака сидят на вершинах и шевелят рваной бахромой. Вода серая и кругом ни лодочки, ни катера. Но все равно, я чувствую себя почти дома.

Выглянул из-под камней ручей. Я напился, пожевал луку. Идти стало трудней – камни от воды покрылись скользким мхом. Каждый приходится ощупывать ногой, прежде чем встанешь.

У берега реки я сел отдохнуть на бревно.

Ручей тонко и светло пел от радости, что вырвался из камней. Я осмотрелся. Скалы с обеих сторон подходили к самой Ангаре. Их каменные полотнища скользили под воду и пропадали в быстрине. Ручей вытекал из громадных ворот, уходивших столбами в реку.

Вот тут я и увидел, что эти столбы отрезают мне путь по берегу. «Забродный камень» – так называют в здешних местах скалы, которые не обойдешь посуху. Вода безмолвно и напористо неслась навстречу, подгладывая каменные ворота. Черная плоскость базальта дышала ледяной сыростью. Она тянулась далеко. Не проплывешь ее против течения.

Нужно идти в обход. Я вспомнил завалы на ручье, и что-то сжалось в груди.

И я пошел обратно, вверх. От неудачи и короткого отдыха ноги ослабли. Несколько раз я поскользнулся и больно ударился о камни. Весь путь начал вертеться в обратную сторону, словно карусель.

Раз, совсем рядом раздался свист. Я увидел бурундука. Совсем рядом. Он сидел на белом, обглоданном водой бревне, и смотрел на меня. У него черные блестящие глазки, пушистый хвост и черные полоски на спине. Он был дома. Я подумал, как хорошо ему в этом ущелье, ведь он дома… Бурундук быстро пошел по бревну. У самой скалы он нашел какую-то траву, встал на задние лапки и стал быстро жевать, обняв кустик. У него раздулись щеки. Он перестал меня замечать. А я подумал о своем доме, о кухне и об обеде.

Я полез дальше и лишь на втором завале подумал, что бурундука можно было бы подбить и съесть.

Облака опускались ниже, но дождь не шел. Там, наверху, резко и деловито кричала кедровка. По ее голосу я узнал, что подбираюсь к началу спуска, откуда вышел утром. Времени не разобрать – серая пелена облаков. Все серо. Но теперь я знал направление: нужно идти направо от ручья, миновать скалы и снова выйти к реке за забродным камнем.

Я перешел болотистую пойму, взобрался на берег. Скоро долину закрыли деревья. Мне казалось, что я верно держу направление. Шел долго. Стало смеркаться. Время тянулось как-то неровно. То совсем останавливалось, то летело. Как-то сразу наступил вечер. Мне стало холодно, а ноги горели.

Как только попался ствол поваленной сосны, я развел костер. Устал так, точно весь день валил деревья.

Огонь был хороший. Он живой и теплый. Он трещал сучьями, фыркал. Я лег к нему спиной, и он хорошо меня грел. Я часто просыпался и двигался к нему. Раз во сне почудилось, что огромный муравей кусает меня в бок. Тлела рубашка.

Проснулся утром. Что-то случилось. Тайга гремела, трещала и выла. Я открыл глаза и ничего не мог понять. Деревья стояли спокойно, ветра не было. Костер погас. Грохотало небо. Это был вертолет. Я вскочил. Он мелькал за густыми лапами кедров, за черными вершинами пихт. Он уходил и возвращался. Может быть, он искал меня. Но через такую гущину летчики не могли меня увидеть. Я побежал искать полянку. Он еще раз прогремел над головой… и больше не приближался.

Я сразу устал. Только утро, а я уже устал. Продрался через пихты и вышел на открытое место. Вертолета совсем не слышно. Зачем мне теперь открытое место. Да и какое оно открытое. Это гарь. Я сел отдохнуть на обугленный ствол. Выше головы тянулся кипрей. Красные цветы резали взгляд. Стебли стояли плотно, их заплели вьюны и трава. Здесь потеряешься, как в лесу.

Идти было трудно. Душно. Ничего не видно: у самого лица одни и те же горящие свечки кипрея, ноги путаются в траве, на каждом шагу обгорелые стволы и сучья. Мошка бесится. Руки и лицо у меня в крови.

В серое небо воткнулись черные, изъеденные огнем стволы. Не поверишь, что когда-то они были деревьями. Один совсем плоский с длинной щелью вдоль, другой – точно на него посадили рогатую бычью голову. Только их я вижу из зарослей. Иду по этим вешкам. Иначе заблудишься.

А здесь, думаю я, летчики меня увидели бы. И вертолет мог бы сесть на гарь. Я прислушался. Только комары звенят. Где-то капризно и удивленно кричит кедровка.

На пути все чаще стали попадаться заросли осиновых кустов. Гарь кончилась. Я напал на черничник. Ягод почти не было. Мне стало обидно до слез. Я понимал, что силы кончаются.

Потом в тишине мне почудилось рычанье. Оно доносилось издалека. Это мог быть медведь. Но я не испугался. Я пролез через кусты, через засохшие густые пихты и сразу открылась даль. Я стоял на обрыве. Внизу была речка, наверное, протока Ангары. Вода шумела в камнях. Иногда раздавалось рычанье. Я стал высматривать, нет ли медведя. Ничего живого. И тут, под самым обрывом – лодка! Уткнулась в кусты, видно лишь корму.

Обрыв был очень крутой. Спускался я медленно. Снова рычанье, но теперь я услышал еще и глухой стук. Сразу стало спокойней. Никакого медведя нет. Это вода тащит камни, и они глухо гремят, а издали, кажется – рычанье.

Я напился, вымыл руки и лицо. С трудом поднялся от воды. Пошел к лодке. Около нее никого не было. Ее крепко заклинило в кустах и в камнях. Наверное, оторвало где-то выше по течению и забросило сюда. Лодка совсем хорошая, даже весла лежат на дне.

Я толкнул ее. Ни с места. Неужели сил не хватит… Влез в нее, перешел на корму. Теперь она покачнулась. Нос двинулся между камней. Я оттолкнулся веслом. Поддалась. Потом весло вырвало у меня из рук течением. Река подхватила лодку. Я хотел править вторым веслом, но и его унесло.

Лодка полетела по грохочущей реке. Иногда ее бросало о камни. За бортом глухо бились валы, рычали валуны. Мне стало совсем плохо. Я лег на дно и смотрел, как плывут над головой горы. Они крутились вокруг лодки, заглядывали ко мне через мохнатые таежные брови, грозили поднятыми кверху пальцами скал, топотали каменными ногами по воде. Раз они пустили в небо орла, и он долго висел надо мной. А я вспомнил вертолет. Наверное, думалось мне, они нарочно пустили орла, чтоб подразнить меня воспоминанием.

Потом горы начали уходить в стороны. Шум воды перестал. Лишь мелко и звонко шлепала по борту зыбь.

Что-то назойливо трещало. Треск становился все сильней.

Я забылся. Меня потрясли за плечо.

– Жив, парень?

Через борт ко мне склонился настоящий человек. Как давно я не видел людей. А этот был настоящий. У него побелевшая брезентовая куртка, круглое лицо и большой рот.



Это бакенщик. Он и привел меня к вам.
На другое утро за Николаем прислали вертолет. Машина села на поле, около дома. Мы простились. Вот и все.