Светлана Павлова Гонка за счастьем - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Светлана Павлова Гонка за счастьем - страница №1/19

Светлана Павлова

Гонка за счастьем

Светлана Павлова

Гонка за счастьем

Обман, который всем сердцам знаком,

Приносит вред и тем, кто доверяет,

И тем, кто не доверился ни в чем…
Данте

В горящий мозг вошли слова:

Любовь, несчастье, счастье,

Судьба, событье, похожденье, рок,

Случайность, фарс и фальшь.

– Вошли и вышли.


Б. Пастернак
БЕЛЛА

Дома до звезд, а небо ниже,

Земля в чаду ему близка.

В большом и радостном Париже

Все та же тайная тоска.
М. Цветаева
ГЛАВА 1
Обида переполняла ее, и, подавляя слезы, Белла хлопнула дверью и вылетела к лифту раньше обычного, не желая больше участвовать в разыгравшемся унизительном спектакле. Это уже слишком – он без тормозов с самого утра!

Унылый парижский дождь, не переставая, лил вторые сутки, но хотя бы на эти неприятности можно не обращать особого внимания, потому что преимущества жилья хорошего уровня как раз и существуют для того, чтобы избавлять от многих мелких проблем; ну, разве не удобство, например, вот это – прямо из лифта, не выходя на улицу, можно сразу нырнуть в машину.

Она еще видела перед собой налившиеся злобой глаза мужа и, чтобы не разреветься, врубила на полную мощность радио. Какое счастье, что появилась новая станция на русском языке – «Спутник Франции». Вполне симпатичные ведущие, и программы – одна лучше другой. Вот и сейчас передача была что надо – романсы в исполнении Изабеллы Юрьевой.

Как же умудряются передвигаться в такую погоду безмашинные граждане? Не спасет ведь ни один плащ, да и под зонтом не укроешься… наверное, именно про такую погоду говорят – разверзлись хляби небесные…

Взяв пульт, она нажала на пуск, и ворота плавно открылись – еще одна мелочь, облегчающая жизнь.

«Все, как только выеду на шоссе, начисто забуду и его, и его дерьмовую сцену», – решила она и выехала из гаража.

И вообще, нечего раскисать и так зависеть от него, в ее жизни полно и других, гораздо более важных обстоятельства, чем идиотские мужнины придирки… Действительно, почему она комплексует? Ведь если не копать глубоко, а посмотреть на себя со стороны незамутненным утренней сценой взглядом, то все не так уж и плохо – малышка здорова, машина работает безупречно, у нее новый, шикарный костюм… Да и выглядит она так, что мужики по прежнему продолжают заглядываться на нее… Вот хотя бы этот, их сосед напротив – направляясь к машине, просто вывернул шею, провожая ее недвусмысленно липким взглядом…

Все, пора отключиться от негатива, расслабиться и настроиться на деловой лад, тем более, что сегодня – самый загруженный рабочий день недели…

Она посмотрела на себя в зеркало – кажется, все успела, вид сегодня – вполне приличный, вот только кислое выражение нужно сразу отменить. Она растянула губы в улыбке, показала себе язык и с удовольствием начала подпевать.

«Так говорите мне о нем! Ах, говорите мне о нем!» – уже с чувством закончила она вместе с Юрьевой. Почти доехав до поворота на шоссе, она вдруг почувствовала что то неладное – машина начала странно дергаться и оседать, кажется, слева…

Не вылезая из машины, Белла открыла дверцу и, заслонив ладонью ресницы, над которыми с утра славно потрудилась, сунула голову под дождь: так и есть, как будто сглазила – пробило заднюю шину…

С минуту она сомневалась – позвонить на станцию и вызвать техпомощь или обойтись собственными силами, а потом подумала, что тратить время на звонки и ожидание – глупо…

Конечно, лучше проголосовать и остановить какого нибудь сердобольного мужичка, включив аварийный сигнал… Что она и сделала – надела почти бесполезный в такой дождь плащ, раскрыла зонтик и, поеживаясь от мгновенно обступившей сырости, выступила из машины.

Ноги сразу, почти по щиколотку, оказались в воде… все, конец новым туфлям, но не идти же босиком!

Машины проносились мимо – одна за другой.

«Как же, размечталась – чтобы в такую погоду, да с утра пораньше, выстроилась очередь желающих тут же броситься на помощь!»
Потеряв минут пять в напрасной надежде на чудо в виде сердобольного месье, Белла поняла, что придется браться за дело самой. Она позвонила в офис по мобильному телефону и попросила секретаршу о замене – на первое занятие ей уже было не успеть.

Придерживая зонтик левой рукой, она нагнулась и правой нащупала рычажок. Багажник открыть не удалось даже после третьей попытки. Осмотревшись, она поняла, что машина застряла посреди лужи, но выбирать было не из чего: это – единственное место, где можно стоять, не мешая движению, дальше начиналось шоссе.

Багажник заклинило наглухо, и пришлось несколько минут повозиться с замком, прежде чем удалось вытащить домкрат и запасное колесо, показавшееся неожиданно тяжелым.

Проклиная погоду, а заодно и весь французский мужеский род, она на практике начала вспоминать правила замены колес, которые изучала ровно тринадцать лет назад и с тех пор ни разу ими не пользовалась. Пресловутая галантность, о которой твердили романисты, и на этот раз не проявилась – еще один развенчанный миф… Ни один мужик даже не попытался остановиться, видя, как женщина корчится у машины под проливным дождем.

Провозившись минут пятнадцать, Белла закончила работу и села в машину. Обещанная изготовителями водонепроницаемость плаща проверку выдержала – костюм был почти сухой, но волосы все таки успели промокнуть, и с них на шею струйками стекала вода. Мокрым был и ворот костюма.

Понимая, что безнадежно опоздала на первый час, она, вместо того чтобы вернуться домой и переодеться, решила поднажать и успеть вовремя хотя бы на второй – за восемь лет работы у нее сложилась репутация хорошего преподавателя и опоздания были ей не свойственны. Недолго думая, протерла волосы подкладкой плаща и завела машину.

«Ничего, найду что нибудь в офисном шкафу, там болталось какое то старье, авось, что то и подойдет», – подумала она и поддала газу.

Дождь усиливался. Видимость из за тумана становилась все хуже и хуже. От обгонов и перестроек зарябило в глазах. Чтобы лучше видеть, пришлось повиснуть на хвосте у впереди идущей машины, и очередной светофор в этой гонке выплыл как то неожиданно…

Ухватив краем глаза желтый свет, Белла растерялась и, не успев затормозить, пересекла линию, когда желтый свет уже начал меняться…

«Кажется, проскочила», – не слишком уверенно подумала она. Категорично утверждать, что удалось проехать до появления красного, она не стала бы – момент бесспорным не был…

Почти тринадцатилетний стаж без единого дорожного происшествия позволял ей считать себя неплохим водителем, поэтому она не сразу остановилась, когда услышала полицейскую сирену – просто не пришло в голову соотнести ее с собой…

Полицейская машина, обогнав, резко затормозила. Пришлось прижаться к обочине тротуара. Обычно ей было нетрудно найти нужный тон с незнакомыми людьми – любезная улыбка и уважительное дружелюбие действовали, как правило, безотказно… С мужчинами можно было к упомянутому подпустить умеренную дозу кокетства и небольшое количество беспомощности, и, так как времени было в обрез, она напряглась в попытке изобразить максимум обаяния – с лучезарной улыбкой открыла дверцу машины и, увидев высоченного полицейского, начала извиняться за то, что зазевалась и не поняла, что сигнал относился именно к ней…

Вероятно, в этом то и заключалась ошибка, нужно было сразу негодующе протестовать и отпираться, утверждать, что она ничего не нарушила и точно успела проехать на желтый свет… Но из машины выходил второй полицейский. Она тут же решила, что не стоит обострять ситуацию – лучше изобразить удивление и подождать разъяснения причины остановки, а дальше выбрать тактику по ходу разговора.

Тот, который был повыше и постарше, потребовал у нее права и документы на машину. Документы всегда лежали в бардачке, и она тут же предъявила их. С правами обстояло хуже – именно в это утро ей впервые за долгое время захотелось хоть чем нибудь порадовать себя и, выдав любимое – «Веселюсь для себя!» – она надела это изысканно строгое совершенство – воздушное букле, новый в черно белую клетку маленький шанелевский костюм, именно такой, какие она всегда любила – ни убавить, ни прибавить. Разумеется, пришлось сменить и сумочку, и вот, уже заведенная утренней сценой, на грани слез, она, разиня, дала маху – о клипсах и косметичке вспомнила, а права переложить забыла…

С чарующей, как ей казалось, улыбкой, не считая возникшее недоразумение неразрешимой проблемой, Белла объяснила, что впервые забыла права дома…

У вас двойное нарушение – езда на красный свет и отсутствие прав. Это очень, очень серьезно… и нечему тут улыбаться.

Второй полицейский, совсем еще мальчик, в разговор не вступал интуиция и его отсутствующий вид подсказывали ей, что он скорее обязан, чем хотел бы участвовать в рассмотрении этой отнюдь не криминальной ситуации и не разделяет напористости своего старшего напарника.

Пока тот справлялся по рации, не находится ли машина в угоне и выяснял личность нарушительницы, неумолимое время продолжало свой бег, лишая ее остатков самообладания.

Полицейский, слушая по рации информацию, почему то мрачнел и уже с нескрываемым раздражением поглядывал на нее, хотя услышанное, по ее мнению, должно было бы как раз успокоить его – права были получены в Париже, машина зарегистрирована на ее фамилию, все пошлины заплачены вовремя… Но что то все же явно не устраивало его…

Закончив расследование, он приказал ей выйти из машины, подкрепив слова грубоватым жестом, который недвусмысленно означал – давай, мол, выметайся, да поживей…

Прежде чем вылезти из машины, она автоматически бросила быстрый, профессионально оценивающий женский взгляд в переднее зеркало и внутренне ужаснулась: «И с такой образиной я еще что то о себе полагала, корчась в улыбках!»

Мокрые, облепившие лицо волосы, размазавшаяся и плывущая по лицу косметика – зрелище, действительно, было малопривлекательным. Белла раскрыла зонтик и послушно выбралась под дождь, не понимая действий блюстителя порядка – на ее детски беспомощное обещание быть внимательной не последовало никакой реакции…

Убедившись, что ключ остался в замке зажигания, он, ничего не объясняя, сел за руль и загнал ее «пежо» на тротуар, поставив в безопасное место.

– Почему вы мою машину…



Он оборвал ее, напомнив, что тут вопросы задает он, а ей лучше помолчать и не мешать ему составлять протокол. Затем, закончив писать, объявил:

– Дальше вам придется разбираться в полицейском участке, а машина останется на этом самом месте до тех пор, пока ее не заберет водитель с правами…



Ну и ну, просто псих какой то, ладно еще красный свет, хотя и это сомнительно, но из за отсутствия прав оставить ее в такой дождь без машины! Ведь убедился же по рации, что права у нее есть! Надо попытаться уговорить его…

– Извините, месье, но…

– Никаких «но», у меня нет времени на переговоры.

– Пожалуйста, месье…

– Видимо, вы плохо понимаете по французски, могу повторить: машину – должен – забрать – водитель – с правами.

Очевидно, ей не повезло и она напоролась на ксенофобски настроенного типа, ее фамилия – а при регистрации брака она оставила свою, Загорская, – а также акцент выдавали в ней иностранку, иначе нечем было объяснить неприязнь, с которой он не просто произнес, а процедил сквозь зубы, слишком громко, медленно и внятно, последнюю фразу.

– Поверьте, месье…

– В этой стране живут по законам, мадам, и не советую нарушать их. А по закону вы обязаны водить машину только при наличии прав.

На этот раз ударение было сделано на словах «в этой» и «по законам».

– Я просто хочу объяснить, что нарушила правила впервые за десять лет…

– Все когда то происходит впервые…

– И что же мне делать сейчас? Как я попаду на работу в такой ливень? Меня ждут студенты, я и так опоздала…



– Такси или общественный транспорт, к вашему сведению, мадам, в этой стране работают безотказно. А таким, как вы, не стоит и садиться за руль – опасно.

Почему именно таким, как она, опасно садиться за руль и, вообще, каким «таким», она выяснять не стала… «Стоп», – сказала она себе – уж очень вдруг захотелось послать его подальше и напрямик выдать, что давать характеристики и обобщать – не его собачье дело, его дело – отмечать нарушения, без реплик и комментариев… но раздражать и без того заведенного верзилу было себе дороже.

Она представила себе эту сцену со стороны, и ей стало противно – кому приятно чувствовать себя жалкой и беспомощной. Промокшая одежда липла к телу, было холодно, зонтик не спасал, и дождь, смешиваясь со слезами, вызванными попавшей в глаза тушью, окончательно размазывал по лицу ее остатки… Ей пришлось достать платок и стереть последние следы прежнего великолепия… носовой платок немедленно стал черным…

Но остановить слезы уже не было никакой возможности… И тут до нее дошло, что они вызваны не только и не столько тушью, сколько этой отвратительной утренней сценой с Виктором, когда он проехался по ее костюму, а заведясь, заодно и по всей матушке России… А может, эти слезы – неожиданно прорвавшийся результат многочисленных подобных сцен из их жизни, когда приходилось подавлять себя, чтобы ради дочери сохранить хоть какое то, пусть иллюзорное, семейное равновесие…

С другой стороны, если бы состав был водостойкий, она наверняка не разревелась бы… Она тут же дала себе слово больше никогда не покупать туши на водной основе, хотя раньше отдавала предпочтение именно ей, потому что такая тушь легче смывается. Эта мысль, как ни странно, слегка привела ее в чувство и даже немного рассмешила – если она способна думать о таких вещах, значит, не все еще потеряно. По крайней мере, с чувством юмора у нее пока все в порядке…

«Просто законченная истеричка, – подумала она. – Эти перепады от слез к смеху не так уж невинны – нервишки то совсем распустились…»

Белла поняла, что продолжать диалог уже не в силах, да и бесполезно этим заниматься – этого зарвавшегося типа не пронять ничем, и дело здесь совсем не в том, что она в последнее время подрастеряла уверенность в себе или способность быть убедительной… По всему видно, что сегодня просто не ее день – еще нет и девяти утра, а уже четвертая неприятность – очередная размолвка с мужем, забытые права, проколотая шина, да еще и проезд на красный свет, если верить этому бурбону…

Наверняка он был на хорошем счету, только уж чересчур старался – служебное рвение и наслаждение вверенной ему властью были слишком очевидны. Закончив тираду о том, что ей лучше подчиниться и не пытаться садиться за руль без прав и, тем более, в таком взвинченном состоянии, он повернулся и, пружиня шаг, удовлетворенно направился к своей машине. Он, наверное, тоже видел себя со стороны и демонстрировал на практике своему молодому коллеге, как нужно исполнять долг. В отличие от Беллы, он то уж точно чувствовал себя на высоте положения и себе нравился…

Его напарник уже совершенно явно сочувствовал ей, но, будучи младшим в этой связке, был лишен возможности вмешиваться. Все, что он смог сделать, это послать ей воздушный поцелуй за спиной своего начальства, а самой спине показать кулак, что если и не примирило Беллу с ситуацией, то хотя бы чуть чуть разрядило ее унизительную напряженность – она тут же послала ему ответный поцелуй.

Проследив за отъехавшей машиной, она некоторое время раздумывала, не зная, что предпринять, а потом, закрыв дверцу, решила, что сейчас не тот момент, чтобы искушать судьбу – вдруг верзила службист где нибудь пристроился и наблюдает за ней. Главное сейчас – побыстрее добраться до офиса.

Пришлось проголосовать и остановить проезжавшую мимо машину. На этот раз повезло сразу – за двойную плату ее согласился подвезти какой то парень. На работе, слава Богу, все обошлось как нельзя лучше – Галина пришла раньше, была свободна и вовремя заменила ее. Увидев Беллу, она сразу включила кофейник и отправила ее в душевую переодеваться – к счастью, у нее в шкафу нашлись запасные блузка и юбка, которые Белла с великой радостью надела, сменив свою мокрую одежду. Туфли пришлось заменить на чьи то валявшиеся в шкафу летние шлепанцы.

Выжимая из себя последние остатки душевных и физических сил, она провела свои оставшиеся шесть часов занятий с группами новичков – пятница в этом семестре была самым загруженным днем, а очередные курсы только начались.

После работы Галина довезла ее до машины, и, наплевав на угрозы стража порядка, Белла решительно села за руль – подумаешь, великая нарушительница… И вообще, гори все синим пламенем – нечего раскисать и трястись перед желающими лишний раз продемонстрировать свою власть над ней, кем бы они ни были… Будь что будет, но она сама доедет домой, и отсутствие прав ей на этот раз не помешает…

Разбитая и измочаленная всем сегодняшним днем, сев в машину, она вдруг почувствовала прилив бодрости, почти возбуждения, какой то мгновенной эйфории от своего маленького бунта. С удовлетворением ощущая в себе этот всплеск почти забытого здорового авантюризма, она весело улыбнулась своему отражению в зеркале и повернула ключ в замке зажигания. Послушный серебристый «пежо» плавно взял с места и встроился в поток машин – вот тебе, получай, думал – не осмелюсь, думал – слабо?!

Дождь внезапно усилился и забарабанил по машине так оглушительно, что она снова включила радио на предельную громкость, но полностью заглушить его монотонной дроби не удалось. Снова попадание в яблочко – Второй фортепьянный концерт Рахманинова, с Рихтером. Дождь уже – не помеха, знакомая с детства любимая музыка постепенно подхватила и понесла, отключая от печальных мыслей, помогая, как это бывало несчетное число раз.

Сквозь стекло почти не видно деталей, просматриваются лишь бесконечные ряды мокрых машин и очертания строений, не очень узнаваемых сквозь пелену густого тумана и беспросветного ливня. Да если бы какое то здание вдруг и высветилось своей узнаваемостью и стало предметным, особой радости сейчас это не вызвало бы, как никакой особой радости больше не вызывает и то, что живет она на рю дю Сабо, в квартале Сен Жермен де Пре… Какая разница? Такой же шум и вечное людское столпотворение, как у Ирины на Большой Спасской вблизи трех вокзалов…
А раньше – как зачаровывало одно только сочетание звуков в этих магических словах! Или нет, для нее это были не просто слова, названия, это было нечто гораздо большее, потому что они – сразу – самовыражали себя, излучая таинство, волшебство и вечность… За ними – нерасторжимо – стояла сама история, ненавязчиво усвоенная, впитанная с детских лет за чтением захватывающих ум и сердце жизнеописаний любимых литературных героев… И, конечно же, все это дивно звучащее, ласкающее слух – Монмартр, Сен Жермен де Пре, Нотр Дам, Елисейские поля, Монпарнас, Фонтенбло и многое другое – было неразрывно связано с великими именами, сотворившими их могущественное, почти мифическое величие… Ей казалось, что она будет задыхаться от волнения, находясь возле всего этого несравненного великолепия…

Что ж, с мифами и названиями ничего и не случилось – они остались и останутся навсегда, но слова сами по себе ее больше не завораживают, с них давно слетел налет таинственности и ожидания чуда. Они превратились просто в здания, бульвары и улицы, иногда не только не радующие глаз, а даже наоборот – малоприятные, мокрые и серые, вот как сейчас… Наверное, когда во внутреннем мире начинается разлад, то исчезает и согласие с миром внешним – не спасает никакая глянцевая объективная реальность и во всем обнаруживается повод для неприятия и отрицания.
ГЛАВА 2
– Ах, ты будешь жить во Франции, в самом Париже! – восторженными голосами провожали ее подруги, когда она уезжала из Москвы тринадцать лет назад, выйдя замуж за Виктора Бриерра.

Восторженные возгласы подруг неизменно повторялись всякий раз, когда они приезжали в Париж по частному приглашению, всегда с благородным желанием помочь по дому после рождения Мари. Но кто может думать о каких то обыденных делах, находясь не где нибудь, а в самом Париже? Белла прекрасно понимала то волнение и трепет, которые охватывают – без исключения – всех тех, кто приезжает сюда на время и живет туристической жизнью, просто наслаждаясь пленительной, нереально мистической красотой и неповторимой уникальностью этого города.

Несмотря на безумный темп и ударный ритм (все визиты сплошное крещендо и престо), она всегда ждала их приезда с отчаянным нетерпением… Ей постоянно не хватало этого тонкого, глубинного общения на равных – с мгновенным пониманием любого подтекста, иронии, каждой цитаты, прибаутки или анекдота, а то и просто хлесткого словца… Это истинное, пусть даже второпях, почти на бегу, но долго ощущаемое позже душевное обновление могли ей дать лишь они, две ее дорогие умницы, которых здесь даже не с кем сравнить… Их визиты были не только радостью, но и горечью – явной иллюстрацией потерь.

Они же не раз говорили ей, что она делает им подарок – на целый год вперед, и обе теперь с нетерпением ждут отпуска, а когда им хочется отвлечься от действительности и помечтать о красивой жизни, они знают точно, как такая жизнь выглядит и где она находится, и если раньше мечты были расплывчатыми, то, благодаря ей, теперь приобрели вполне конкретные очертания – просто обеим представляется новый, сладостный миг, когда они вновь спустятся по трапу с самолета и Париж очутится у их ног…

Весь последующий период проходит под знаком Парижа – путем разнообразных ухищрений они откладывают возможный максимум сбережений, чтобы потом за неделю просадить все скопленное без остатка. Свободное время заполняют, в основном, беготней по сувенирным отделам и покупкой впрок безумного количества подарков, которые в Париже совершенно невозможно никуда пристроить из за их полнейшей непригодности – все это дымковско мстеро гжеле жестовское живописье хотя и отличается бесконечным многообразием, но абсолютно бесполезно в хозяйстве и не вписывается ни в один интерьер. Но ничего не попишешь, традиция. Она долго раздумывала, не зная, что с этим делать, а потом, однажды решившись, свезла залежи этого богатства в магазин Клер, где они и оказались вполне на месте, втиснувшись в нишу под потолком над стендами с русскими книгами, красочно отграничив их от всех прочих.

Белла была в курсе их проблем – Женька развелась с мужем и в новой данности едва сводила концы с концами, воспитывая ребенка одна. У Ирины многообещающим было только начало – бурный и сложный роман с Игорем Сергеевым благополучно завершился, подтвердив известную мысль о том, что брак – это верный способ убить любовь… Все со временем разладилось разъехалось – общих интересов не оказалось, детей не появилось, а чувств и вовсе не осталось, поэтому и та, и другая, как вырвавшиеся из плена изголодавшиеся невольницы, еще в машине, с первых минут встречи, разглядывая новое и узнавая уже виденное, начинали говорить с придыханием, как бы в предвкушении пиршества… Белла помнила свои первые встречи с Парижем и прекрасно понимала их состояние, поэтому и старалась вовсю, делая все по максимуму – чтобы доставить им удовольствие.

Основное время этих визитов обычно уходило на осмотр достопримечательностей по заранее составленному еще в Москве списку и тщательно продумываемому с утра маршруту. Желание увидеть главное было фанатичным и неутолимым, но главным мог оказаться и Лувр, и Версаль, и музей духов «Фрагонар», и Тюильри, и знаменитое кабаре «Проворный кролик» на Монмартре, и дом Александра Бенуа, и еще многое другое, располагающееся в самых непредсказуемых направлениях. Чтобы не тратить времени на переезды, она все заранее выверяла по картам и справочникам – планы были четкими и расписанными по часам, ведь вечерами предполагалась еще и какая нибудь зрелищная вылазка.

Промежутки между посещениями культурных мест и событий заполнялись судорожными набегами на недорогие магазины в поисках подарков для многочисленных родных и знакомых. Эта неотъемлемая часть визитов особенно раздражала Виктора, он не понимал – почему считается необходимым вдруг вспоминать о них, например, в Париже? Ведь судьба забрасывает в Париж лишь иногда и на непродолжительный срок, зачем же обязательно изнурять себя лихорадочными поисками памятных даров? Тем более, как выяснялось, о существовании большинства из одариваемых вполне забывалось дома.

Скорее всего, это была какая то типично российская черта – вывозить из каждой поездки огромное количество сумок и чемоданов, набитых до упора, в основном, этими самыми дарами. Из за безумно огромного багажа девчонки возвращались в Москву поездом, обеспечивая себе дополнительные дорожные трудности, связанные с пересадками. Виктор скептически надламывал брови, подзывая носильщиков для подвоза к вагону этого незамысловатого галантерейного разнообразия. Перевозочного материала подругам обычно не хватало – Белла без всякого огорчения избавлялась от собственных чемоданов и сумок, позже заменяя их новыми, поэтому ее дорожные аксессуары всегда бывали самого последнего дизайна.

Разнокалиберные упаковочные пустоты, занимавшие половину гостиной, ежедневно пополнялись очередными покупками – совершенно обычными губными помадами и компактными пудрами, блузками и рубашками, майками и шлепанцами, шарфиками и зонтиками… Все это приобреталось в тревожных сомнениях и муках – из за ограниченности средств и времени… Возможно, сами товары не всегда были так уж необходимы их будущим владельцам, здесь, скорее, срабатывал другой принцип – желание поделиться своей радостью с теми, кому не выпала эта удача раздвинуть для себя мир, да еще, пожалуй, некий магнетический ореол – подарки из самого Парижа… правда, при более тщательном рассмотрении вполне могло оказаться, что вещицы сделаны в Китае или в Таиланде…

Все таки, какая разница менталитетов – даже внимательная и заботливая Клер, не раз уезжавшая по делам в самые разные страны, включая экзотические, привозила из поездок, как правило, какой нибудь один общий подарок для семьи единственного сына.

– Терпеть не могу этот бессмысленный сувенирный хлам, – как то сказала она. – Абсолютно никчемная трата денег – мелочи лишь засоряют дом и ни о чем не напоминают, потому что никак не связаны с жизнью, а просто куплены впопыхах перед отъездом…



Ее гостинцы были стандартными – бутылка вина, коробка конфет, особый чай или специи… Это – в лучшем случае, обычно же из поездок привозились впечатления и памятные фотографии. Помнить же о каких то там родственниках ей и в голову не приходило… как, впрочем, и им, их многочисленным родственникам, обожавшим своеобразный способ общения – нечастый односторонний контакт, предполагающий отправку открыток из очередных путешествий, с видами достопримечательностей посещаемых ими стран. Большинство родственников Белла и в глаза не видела и, не будь этих открыток, даже и не заподозрила бы об их существовании… Но почему то эта, не менее странная, традиция Виктора совсем не удивляла – брови оставались на прежнем месте, когда он, небрежно пробежав глазами коротенький текст, отправлял очередную открытку в корзину для мусора.

Зато, увидев заранее заготовленные многостраничные поименные списки, он отводил душу – после отъезда девчонок, разумеется… В общем, в чем то он был и прав – в магазинах начиналось настоящее самоистязание, по вполне понятным причинам. Совершенно не зашоренные и открытые к восприятию всего высоко духовного и культурно исторического, здесь, при виде небывалой роскоши и изобилия, ее просвещенные девы терялись и пасовали, маясь от искушений и соблазнов, оказываясь не в силах ни что то быстро выбрать, ни с ходу решиться выбранное купить.

К этому можно было относиться по разному, ну и относитесь, пожалуйста, месье, так, как вам будет угодно, можете продолжать высокомерно поднимать эстетствующие брови и сколько угодно испускать снобистской иронической желчи – ценность и искренность этого жеста все равно ничем не умалить. Вам просто не дано понять, ну нет у вас приспособления для такого понимания, что это – оторвано от себя и сделано исключительно искренне, от этой самой русской, теперь малоинтересной вам души, которую, помнится, вы некогда ценили, но до конца распознать, что же именно порою стоит за ее движениями, оказались неспособны. Да, понять такое невозможно – вы бы уж точно не стали так опустошать и без того тощий кошелек из одного лишь желания сделать приятное какой нибудь двоюродной бабульке, у которой грядет день рождения, или троюродной тетушке, а то и просто приятной соседке. Зачем вам эти малозначительные и неконструктивные детали – ненужные общения с второстепенными людьми? Незачем вам и их тривиальные радости, от которых они просто заходятся – уже при одной только мысли о том, что о них вспомнили, не забыли даже там, в самом Париже… Не поймете вы и того, что в такой момент никому и не важно, каков сам подаренный предмет и его цена, а всем хорошо просто от самой душевной памяти, которая и есть истинная ценность. Не дойдет до вас и апофеоз этого праздника души – мгновение обоюдного радостного слияния в понимании и симпатии друг к другу, хотя бы на это короткое, но такое замечательное и очищающее время. Высокая нота момента, как правило, завершается ответным жестом, о котором впоследствии вполне можно и пожалеть, но сейчас – сейчас возможно все – отдариться нужно щедро, от этой самой, бросаемой в крайности, души, от всего переполненного сердца, самым лучшим, вплоть до уцелевшей еще с прежних времен старинной брошки с бирюзой или немедленно снятого с пальца единственного агатового колечка. Душа парит и просит песни…

Ее же умиляли и забавляли родимые парадоксы – Лувр и трусики, Версаль и шлепанцы… Все это было трогательно, объяснимо и понятно, поэтому она терпеливо улыбалась и без раздражения сопровождала подруг, напоминая лишь о времени. Без сопровождения девчонки не справились бы, ведь с французским у них было не очень, да и с платежеспособностью – тоже…

Заканчивались визиты также на ударной ноте – прощальными застольями в лучших ресторанах с самой изысканной кухней. Недолгое пребывание подруг стоило, как правило, уйму денег, зато их восторгам не бывало конца, и, задыхаясь от впечатлений и усталости, они в результате выносили единодушный приговор – ты самая удачливая из нас! – совершенно искренне и без малейшего сомнения.
В такой суете нечего было и думать о том, чтобы отнимать время на себя, и хотя Клер на всю неделю полностью брала на себя заботу о Мари, дома приходилось крутиться волчком, не просто создавая приятную, непринужденную атмосферу, но при этом и контролируя ее – все продумать устроить, всех накормить разложить… Галопирование по Лувру или короткие передышки в кафе после набегов на магазины также мало располагали к публичному копанию в себе и неспешному душевному излиянию… Для откровений вообще нужно или сильно «дозреть», или выдвигаться самой, на нейтральную территорию, поэтому она и не нагружала подруг своими тревожными мыслями и ощущениями – у себя ведь следовало оставаться прежде всего гостеприимной хозяйкой, думая об удобствах гостей и обслуживая лишь их программу…

Да и что конкретно можно было бы выносить на круг? По сравнению с их определенными трудностями все ее проблемы были какими то затаившимися, «из области иррационального», как сказала бы Женька… но жизнь ведь и состоит из деталей, которые, сцепляясь, формируют главное…

Да, ожидание чуда – было, но самого чуда не произошло… Врожденный оптимизм и гордость не позволяли ей жалеть себя, ныть и жаловаться – напротив, она старалась не зацикливаться на мелочах, видеть главное. А главное заключалось в том, убеждала она себя, что жизнь, наконец то, вступила в полосу стабильности, если рассматривать ее по формальным составляющим, среди которых самая важная – веселая и, слава Богу, сейчас вполне здоровая дочь. Наконец началась собственная стабильная финансовая независимость, повезло даже с родными мужа – с Клер, матерью Виктора, они по настоящему дружны… Что же касается брака, то здесь особых оснований для радости почти не было, особенно в последнее время. Но когда она сравнивала свою семейную жизнь с жизнью своих знакомых, то картина казалась не такой уж и удручающей…

Объективно говоря, это была не самая худшая пора ее парижской жизни, особенно если вспомнить тот кошмар, через который ей пришлось пройти после рождения дочери… Все эти страхи, к счастью, в прошлом, а в настоящем, если абстрагироваться от необъяснимых метаморфоз в поступках Виктора, имеется немало оснований для внутреннего покоя и радости. Но почему то ни того, ни другого не было и в помине – видимо, абстрагироваться не удавалось…
Раньше, в Москве, несмотря на житейские сложности, ей было нетрудно справляться с собой – энергия и жизнелюбие били в ней через край, она всегда была в приподнятом состоянии духа, как бы в легком возбуждении, ожидании чего то замечательного, в предвкушении какой то близкой радости. Так ее все и вспоминали – с сияющим лицом, летящей походкой, готовой при первой возможности рассмеяться и рассмешить. Декан факультета, подписывая ее заявление о приеме на работу после окончания университета, сказал тогда памятные слова:

– Способных и подающих надежду – много, но таких, как вы, – единицы. Вы нам нужны, у вас есть особый дар – желание начинать новое, вести свою линию, легкость и жизненная энергия. У такой гибкой, идеально адаптируемой системы – не сочтите это за антикомплимент – не должно быть сбоев, поверьте, умение приспособиться к разным обстоятельствам, найти подход к разным людям и увлечь их за собой – очень ценное качество, и я верю, что вы все сможете преодолеть…



Именно благодаря легкости характера, постоянному желанию новизны и действия, благодаря избытку фантазии и энергии ей удавалось делать то, что другим бывало не под силу, поэтому, без всякого стремления властвовать, она сразу становилась признанным лидером, всегда оказывалась в эпицентре событий, зачастую создавая их сама, по собственной воле и не без удовольствия для себя… Тогда она действительно ощущала себя человеком мира, который сможет осуществиться и найти интерес для себя в любом месте.

Господи, надо же было так заблуждаться на собственный счет! И куда только подевались теперь ее хваленые легкость и жизнелюбие?..

С другой стороны, нечего делать вид, что она действительно способна справиться с любой проблемой, оказалось – не с любой… Все эти компромиссы с жизнью уже доконали ее, и давно пора хотя бы самой себе сказать правду – она выжата, почти на пределе, и ее терпению приходит конец.

Как же она докатилась до такого состояния? Почему все складывается не так, как хочется, хотя она и живет, как робот, по правилам и графикам, не думая о себе, пытаясь все успеть? И как будто и успевает, из графиков не выбивается, но чего она этим достигла?

Ее теперешняя жизнь ни скучна, ни весела, ни слишком богата впечатлениями, а, что хуже всего, малоинтересна ей самой. Какая то странная апатия в последнее время делает ее жизнь почти виртуальной, существующей как бы параллельно, не вовлекает в себя полностью… Все, чем она занимается теперь, видится ей почему то со стороны, она как бы безучастно подглядывает за происходящим, не слишком вникая в его суть – просто присутствует при очередном эпизоде из собственной жизни, делая какие то, в общем, очередные правильные шаги, произнося подобающие случаю реплики… Как на картинах импрессионистов – все зыбко, не вполне четко, слегка размыто…

Домой больше не тянет, как прежде, да и прежнего дома давно больше нет. Что то важное ушло из их с Виктором жизни, и уходит каждый день, и, если быть честной с самой собой, она уже перестает верить в то, что изменения к лучшему вообще возможны, хотя и продолжает зачем то убеждать себя в обратном…

Нет, жить так, как сейчас живут они, – нельзя, каждый день сплошные разногласия и потери, и эти потери – невосполнимые, это ясно, но совершенно не ясно, невозможно понять – как все исправить? С чего начать?

Она часто ловит себя на одной и той же мысли – все закончилось навсегда… Виктор уже не способен на обыкновенный разговор – каждая ее попытка даже не примирения, а простого общения нарывается или на стену неприязненного молчания, или на откровенное раздражение. Ее эмоциональная жизнь дома, если не считать приятных минут общения с дочерью, достигла нестерпимо высокого уровня накала – по наличию периодических негативных вспышек и нагнетанию напряженности. Отношения с мужем стали просто непредсказуемыми, и постоянным в них остается одно – недовольство, обида, горечь и отчуждение, да еще и это – ожидание очередного проявления его необъяснимой неприязни, почти неприкрытой злобы… Все это держит ее в состоянии стресса и тревоги… Не жизнь, а какой то сплошной диалог с тоской и ожидание тоски еще большей…

Понимать, что так жить нельзя, и в то же время продолжать тянуть эту жизнь – сродни парадоксу. Она и оценивает свою жизнь вполне адекватно, как некий парадокс, не поддающийся объяснению, а просто существующий…

Тянулся же он потому, что решающих слов никто пока не произнес… Именно поэтому она время от времени напрягается и возобновляет попытки поговорить с Виктором, цепляясь непонятно за что.

В последнее время он вообще перестал церемониться – постоянно обрывает ее, придумывает отговорки и уклоняется от объяснений, небрежно кидая мимоходом: «Уже поздно, пора ложиться спать, и нечего будоражить себя перед сном». Или: «Слишком рано – впереди столько дел, и нечего лезть со своими глупостями, загромождая голову лишними сложностями…» А то и вовсе лапидарно: «Не к месту…»

Раньше ей все же иногда удавалось втянуть его в объяснения, после которых она потом долго не могла прийти в себя от услышанного, потому что все его монологи и откровения с большой натяжкой можно было назвать нормальным супружеским общением – они еще больше разобщали, напрочь лишали покоя, нагнетали тоску, безнадежность, да и были по сути своей не вполне дозволенными приемами для мирной семейной беседы, потому что звучали, скорее, как обвинения и приговоры:

– По моему, все эти ваши любимые штучки – самокопание, эмоциональные надрывы, ностальгические переживания, меланхолическая чувствительность и тому подобные переживания – просто издержки вашего происхождения.

– И, конечно же, более низкого, по сравнению с вашим…

– Так уж получилось, вы – не восток и не запад, а специфический стык, беспросветная ассимиляция, беспорядочный симбиоз – ваши генетические комбинации просто невероятны… Именно поэтому вы не чувствуете меры, вас бросает из одной крайности в другую, ваши рефлексии непонятны вам самим… Вам бывает трудно взять себя в руки, проконтролировать ситуацию, организовавшись в соответствии с обстоятельствами. А для нормальной цивилизованной жизни ровное настроение гораздо важнее, чем все эти страсти мордасти.



Теперь стало – безликое «вы», а раньше было – поэтическая «русская душа», причем утверждалось, что именно она, и только она, с ее глубиной и неразгаданностью, чувствительностью и непредсказуемостью способна понять и увлечь его, а наличие такого количества талантов в России объяснялось «полизаквасностью генофонда» – это был его собственный термин.

Он изменился в чем то главном, и это проявлялось во всех мелочах… Вот и сегодняшняя утренняя сцена была абсолютно высосана из пальца – из его пальца… Она ждала от него комплимента, продемонстрировав свой новый костюм. Раньше поощрявший ее желание хорошо одеваться, иметь собственный стиль, отличающийся от других, тут он вдруг завелся с самого утра – начал раздражаться даже по поводу ее очередного приобретения, очень удачного, с пятидесятипроцентной скидкой… Как всегда, и в этой склоке пытался излагать не конкретно, а в небрежно обобщающей обличительной тональности:

– Конечно, одеваться изысканно и правильно – сродни таланту, искусству, это дано не каждому, ты уж извини… По моему, это – единственное, в чем ты действительно глубоко разбираешься, но в этом нет твоих особых заслуг – Франция в этом смысле уникальна, потому что столетиями создавала и диктовала моду. Вот именно, у французов изящество в крови, впитывается с молоком матери. У вас же моду всегда или заимствовали и насаждали при огромном сопротивлении, или, напротив, изгоняли и запрещали, поэтому для вас она не нечто органичное и естественное, а особый, болезненный предмет, в восприятии которого, как и во всем прочем, не существует золотой середины, одни лишь контрасты.

– Что же такого болезненного и не к месту контрастного ты заметил в моем костюме?

– Все очень просто – для работы в офисе средней руки это слишком шикарно. Вообще, ваших всегда сразу можно узнать за границей, как бы они ни выряжались – и мужчин, и женщин. Вы или ходите в безобразном сером и несвежем тряпье – про ваши дубленки, меховые шапки и кусочные бесформенные шубы даже и упоминать не хочется – какое то полное надругательство над вкусом…

– При чем здесь это? Хотя и это можно объяснить. Ты же сам прекрасно знаешь, какие зимы в России и какие ограниченные возможности у большинства людей. Да для многих и такие шубы – недосягаемая мечта всей жизни…

– Хорошо, оставим тех несчастных в покое – дорвавшись, вы не просто одеваетесь, носите, но выпендрежно самодовольно демонстрируете вещи и свои возможности, соревнуясь, кто кого переплюнет в выборе ярлыка, фирмы и стоимости, покупая всегда все самое броское, с перехлестом, порой не сочетающееся друг с другом… Надо ли говорить, что вы и понятия не имеете о том, что такое одежда к конкретному случаю.

– По моему, и это объяснимо – следствие долговременной бедности, вечного дефицита, откуда у многих и неразвитость вкуса, неопытность.

– Но научитесь хотя бы, живя здесь, одеваться так, как того требуют обстоятельства, без перегибов и вычурности, с чувством меры – это и есть основа хорошего вкуса.



Шли утренние новости, и, рассеянно следя за ними, они продолжали переругиваться, одновременно завершая ритуал привычных утренних сборов. Как бы иллюстрируя его приговор, в очередном новостном фрагменте появилось несколько российских политиков с супругами – все дамы, как на подбор, были громоздкими, пышнотелыми, безвкусно одетыми, статичными и неулыбчивыми. Очень своевременное появление – он тут же загорелся с новой силой:

– Даже ваши политики и бизнесмены – уж эти то не вылезают из за границы и могли бы чему нибудь научиться!.. А посмотри на их жен: все, как на подбор, – или безлики, без изюминки – как вот эти бабенки… или вычурны и вульгарны. В их одежде или прическе всегда что нибудь не так – не идет, не сидит, неизящно, а то и просто смешно.

– Неужели больше не над чем смеяться?

– Никакие визажисты, имиджмейкеры, протоколы и прочие возможности не могут перешибить их природной зажатости и внушить им хоть немного умения держаться естественно, но достойно – вечно они выглядят неловкими, нелепыми манекенами. Если бы ты хоть раз услышала, что говорят о вас на разных приемах и встречах…

– Да, я этого ни разу не слышала, но заодно мне никогда не приходилось слышать и многого другого… ни от твоих дружков, ни от их без конца меняющихся пассий…

– И чего же это, например?

– Например, тонких, умных или хотя бы осмысленных замечаний о прочитанных книгах, спектаклях…

– Да уж, закатывать глаза и захлебываться от распирающего восторга – здесь вы мастаки…

– А все эти бытовушные темы за столом… Вспомни хотя бы последнюю вечеринку, когда провожали Ирину с Женькой – говорили только мы, да иногда, поднапрягшись и вспомнив старое, ты вворачивал фразу другую, а у всех остальных в лучшем случае – к месту – получались лишь… одни междометия, потому что они ничего не знают, ничего не смотрят, ничего не слушают… кроме сплетен да тряпичных прогнозов…

Он завел ее своим замечанием о костюме – говорить все это в такой форме было несправедливо и абсолютно не по адресу – ей совершенно не нужно было учиться азам этого искусства, да и ее «зависимость» от одежды никогда не была чрезмерной. Сверхвзыскательность матери и любовь ко всему подлинному и особенному, жизнь среди уникальных вещей в родительском доме сформировали ее вкус – давно замечено, что вещи имеют свойство непонятным образом влиять на своих владельцев – в ней изначально, природой были заложены и изысканность, и потребность в изящном. Пристрастия при выборе одежды, конечно же, и у нее зависели от капризов моды, но в одном оставались неизменными – их можно было объединить понятием «дорогая простота», и гардероб ее, в основном, состоял из вещей штучных, безупречных по крою и качеству, как правило, стоивших немало. Неумение или нежелание экономить еще можно было бы поставить ей на вид, но уж в отсутствии чувства меры и вкуса ее точно нельзя было упрекнуть…

– А зачем же ты сам раньше с таким удовольствием привозил мне, причем в изобилии, все это барахло в Москву?

– Да у вас там такой культ тряпок, что нужно было соответствовать. К тому же, ваша роскошь из «Березки», выбранная людьми без всякого представления о хорошем вкусе, была такой вульгарно вызывающей, что мне не хотелось видеть всего этого плебейского шика на тебе рядом со мной. И потом, мне тогда просто нравилась твоя детская радость по такому ничтожному поводу.

– А по моему, солидному мужику просто постыдно все утро нарциссировать, источая столько яда по такому ничтожному поводу, как женские тряпки!



Эту фразу она выкрикнула уже в дверях, впервые взяв в толк, что все происходящее – не случайно, что ее загоняют, травят, и это – не просто очередная размолвка или недопонимание, нет – он совершенно сознательно цепляется ко всему, что касается ее, преднамеренно делает больно и, пользуясь тем, что Мари еще спит, уже и в интонациях себе не отказывает! А уж о выборе слов и говорить нечего – «вульгарно вызывающая роскошь», «плебейский шик»! И это он выдавал ей, зная ее жизнь и родословную!

Никогда раньше ей даже не пришло бы в голову возноситься над простыми смертными, потрясая своими генеалогическими ветвями. Для нее всякие разговоры о глубине корней не имели никакого значения. Сближение с людьми давалось ей без особого труда и происходило на одной основе – взаимного интереса, который мог включать и общность взглядов, вкусов, привычек, и их различие. Ее лучшими подругами были Ирина и Женька – без всякого намека на исключительность происхождения, абсолютные антиподы, так необходимые ее душе. Потрясать перед ними своим историческим багажом? Просто смешно… Да и вообще – что с ним делать? Парить, не чуя под собой земли? Застывать в особых царственных позах? Считать всех недостойными себя? Это ей уже приходилось видеть дома в материнских сюжетах – зрелище малопривлекательное…

Но сейчас она впервые пожалела о том, что не выспросила у матери всей информации о своем невероятном генеалогическом древе. Ей впервые захотелось бросить ему в физиономию – да кто он такой, чтобы поучать ее?!

Но даже в пылу этой и других семейных ссор врожденный хороший вкус и чувство меры не позволили ей ни разу напомнить ему эти знаменитые фамилии – Толбухины, Ланские… Список был длинным и включал в себя, кроме исконно русских, и польские, и немецкие фамилии, и какие то там еще…

Она даже точно и не помнила всего списка поименно, эта тема ее никогда раньше не интересовала, иногда даже злила, ведь мать напоминала ей об этих канувших в Лету именах обычно в двух случаях: либо упрекая ее, потомственную дворянку, в отсутствии каких бы то ни было аристократических манер, либо из нехитрого расчета возбудить в ней гордость за семейную исключительность, что не только не оправдывалось, но, скорее, наталкивалось на полное пренебрежение и игнорирование.

Белла не понимала, чем тут вообще можно было гордиться – ведь ее рождение, как и все иные, было связано с некоторым набором абсолютно случайных обстоятельств. Говорить же на эту тему вслух в стране победившего социализма было не принято, и здравствующие потомки предпочитали обходить сию тему стороной и помалкивать – с таким набором родственных связей не только не выедешь за границу, но и не устроишься на работу в приличное место. В особенности ненужными подобные сведения были для желающих сделать публичную карьеру – прием в партию с таким багажом был заказан, поэтому в анкетах все, за редким исключением, объявляли свое происхождение безликим словом – из служащих, а упомянутое редкое исключение выдавало свои корни за рабоче крестьянские.

Белла вступать в компартию отнюдь не помышляла, хотя ей не раз предлагали внеочередное место на факультете, видя ее активность и несомненное влияние на студенческие массы. Но желающих пополнить передовые ряды среди студентов было более чем достаточно и без нее – драчки за ограниченно выделенные квоты шли нешуточные. Мать, памятуя о своих корнях, не вступала в партию по принципиальным соображениям, отец же предпочитал принцип творческой независимости. Что же до Беллы, то она, хотя и была молода, не вступала в партию потому, что не желала тратить время на отсидки на бесконечных партийных сборищах и вникать в изучение безумного количества абсолютно бессмысленных трудов. Активную жизненную позицию вполне можно было проявлять, оставаясь членом профсоюза, что она с успехом и делала, являясь неформальным лидером. Свой отказ от приглашения в нетленные ряды она объясняла вполне осмысленно – вступать должны лучшие из лучших, а она еще не чувствует себя достойной, поэтому будет работать над собой и, когда поймет, что готова, напишет заявление сама.

Не говоря уже об объективной действительности, вся атмосфера их семейной жизни создавала благоприятную почву для выработки сомнений в преимуществах самой общественной системы и всех ее основ. Хотя и материнские аристократические заморочки казались ей не более жизненными и не менее забавными.

Да, сегодня было бы вполне к месту встать в позу и провести сравнение родословных – получилось бы совсем не в пользу Виктора.

Он давно перестал проявлять интерес к России и к новостям оттуда; по вечерам, когда вся семья собиралась дома и начиналась передача по российскому каналу, она садилась у телевизора, а он уходил в спальню, к другому телевизору, или просматривал что то в кабинете – выглядело все это очень демонстративно. Белле не хотелось заниматься выяснением отношений при дочери и укрупнять этот тягучий внутренний конфликт, и она сдерживалась, молчаливо проглатывала многие его выходки, хоть и злилась на себя за это. Так они и коротали время – каждый со своим, объединяясь только за едой или по поводу Мари. Даже если в России происходило что то позитивное и он откликался, то и тут его похвала звучала, скорее, как порицание:

– Опять удалось – несмотря ни на что, или, точнее, вопреки всему… В экстремальных ситуациях вы разворачиваетесь и напрягаетесь…

– Это уж точно – где вы были бы сейчас с вашими тонкими рассуждениями, не напрягись мы во второй мировой войне…

– Вот тут ты совершенно права – вся ваша история, мрачная, темная и смутная, доказывает это. Войны, бунты, заговоры, их подавление, ссылки, каторги, лагеря, великие стройки – это, действительно, по вашей части… Спалить там что нибудь (в этом случае, скорее всего, в нем говорила генетическая память – подразумевался, вероятно, пожар Москвы 1812 года), освоить или покорить – это ваша стихия… Здесь вам все привычно и вы выкладываетесь по полной программе – всегда только напрямую, не считаясь с затратами, до победы, или, вернее, до конца… А вот каждый день просто вовремя приходить на работу и добротно ее исполнять – это вам трудно, тут вы начинаете ныть, жаловаться на скуку, однообразие, тоску…

– Не припомню, чтобы я когда нибудь отнимала твое драгоценное время своим нытьем по поводу работы…

– Речь в данном случае не о тебе – так постоянно стонут твои подружки, да и все, кого я знаю в России. Вы не способны понять, что аврал – это не норма, что нет ничего лучше предсказуемости в жизни, поэтому вас постоянно бросает из одной крайности в другую.

– Зато от французского обывателя за версту несет эгоизмом, ограниченностью и самодовольством, от его маленькой сытенькой буржуазности сводит скулы…

– При вашем же разброде, конечно же, для того, чтобы удержать вас в узде, вам намеренно вбивается в голову необходимость всеобщей объединяющей идеи – и вы все время ее ищете. Почему мы не нуждаемся для объединения в великой французской идее, а греки – идеи греческой? Зачем она вообще нужна? Работай себе как следует, зарабатывай и живи в свое удовольствие в соответствии со своими представлениями и возможностями – вот и вся идея.

– Да от вашей вечной расчетливости просто тошнит!.. А за приторной вежливостью – полное разобщение и равнодушие друг к другу!

– Вы же все время задаетесь вопросом – какое общество вы должны строить? Заметь – строить!.. Не получать удовольствие от жизни, а что то все время строить, за или против чего то бороться… А надо не строить, не бороться, а просто нормально жить и монотонно, исправно работать, на базе приличных законов – их вам действительно давно пора менять – вот и все нравственно экономические основы…


Она понимала, что говоря «вы», он действительно не всегда имел в виду конкретно ее – она ведь ничего не спалила, не покорила и даже не освоила, если не считать французского языка и правил дорожного вождения… да и это ей не так уж хорошо удалось, судя по последнему инциденту, – вот и с ним, казалось бы, говорили на одном языке, но все меньше и меньше понимали друг друга… «Вы» в его речи было собирательным образом русской безалаберности с налетом ненавистной ему совковости, которая, по его словам, «вечна и неистребима, въелась в людей – почти на клеточном уровне»…

Многое из того, о чем он говорил, было достаточно убедительным и логичным, кое в чем с ним вполне можно было бы даже согласиться, и раньше она так бы и сделала – она не считала себя ура патриоткой и была способна критически оценивать все несуразицы родимого бытия. Но не сейчас, потому что эта его отвратительная манера последнего времени постоянно наставлять, поучать и судить раздражала ее настолько, что она, стараясь не сорваться, заводилась и спорила с ним по любому поводу, едва сдерживаясь от желания хорошенько двинуть его… Не опускаясь до прямых ссор и конкретных обвинений, он излагал свои взгляды в общем виде – его как будто прорвало, и любое высказывание или эпизод, даже без видимого повода и без всяких оснований – как и эта надуманная утренняя сцена, – выливались в очередной русофобский анализ, сравнение или комментарий.

Справедливости ради следует сказать, что он без особого пиетета относился и к французскому истеблишменту, и ко многим сторонам французской жизни. Но при всем при том Франция безоговорочно полагалась центром Европы – даже ее история представлялась ему, скорее, чем то вроде увлекательного приключенческого романа, не в пример кошмарному и беспросветному российскому ужастику. Россия же приговаривалась быть в принципе неспособной к упорядоченной, цивилизованной жизни, а русские обрекались им на вечное порабощение – идеями, личностями, религиями, системами, потому что «они, скорее, община, толпа, орда, союз, сообщество, содружество, наконец – что угодно, как вам больше нравится, ведь вас так и тянет к очередным слияниям – но только не нация отдельных личностей».

Понятное дело, в пылу красноречия ему угодно было забывать историю своей собственной страны с ее кровавыми завоеваниями, подавлениями, заговорами, казнями, тюремными застенками, революционным террором и национальным позором – гильотиной; он исходил лишь из авантюрно романической развлекательности отдельных исторических эпизодов, подобных которым при желании можно было бы в немалом количестве отыскать и в русской истории. О том же, что к слиянию тянется почти весь цивилизованный мир, он также предпочитал в данном случае не вспоминать – клеймить так клеймить…

Неужели все мужики уж если умные, то обязательно – самоуверенные, нетерпимые и зануды?

Хотя ведь раньше он таким не был…

И с чего это она полезла вдруг в воспоминания? Одно другого противнее…
Все, пора остановиться и дать себе передышку, день и так не из лучших, и хорошо, что он уже заканчивается, – она тормозит, въезжая под арку, и, как обычно, поставив машину в цокольный гараж, идет к лифту.

Лифт не работает – и это в Париже… Хотя не стоит слишком придираться – это всего лишь второй случай за четырнадцать лет… Консьерж извиняется и объясняет, что уже позвонил в аварийную службу и они обещали немедленно прислать дежурных мастеров…

– Ждать не стоит, мадам, – было это почти два часа назад, но пока никто почему то не появился. Мне очень жаль – вам придется подниматься пешком…



Что ж, придется тащиться на восьмой этаж… Эйфория оказалась временной. Сегодняшний день так измотал ее, что не осталось сил даже для раздражения на неожиданно возникшее препятствие – бывают же такие дни, когда все не складывается, – и она обреченно начинает восхождение, отсчитывая этажи и периодически останавливаясь, чтобы передохнуть…

Ну, вот и все, заканчивается и эта пакость, неужели последняя на сегодня? – доползла, наконец… Белла бессильно роется в сумке – не хватало только, чтобы она забыла взять с собой ключи… но нет, ключи на месте, просто забились за косметичку… Хочется лишь одного – рухнуть на диван и хотя бы на время отключиться, ведь завершение трудного дня таким марш броском – уже полный перебор… Она открывает дверь, и ей вдруг становится не по себе от непонятного предчувствия…
следующая страница >>