Сомерсет Моэм. Бремя страстей человеческих - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Сомерсет Моэм. Бремя страстей человеческих - страница №30/31

сил.

- А мне негде прилечь, - ответил тот, и в голосе его была такая



покорность судьбе, что у Филипа сжалось сердце.

- Неужели никто из соседей не разрешит вам где-нибудь полежать?

- Нет, сэр.

- Они ведь переехали только на прошлой неделе, - сообщила повитуха. -

Никого еще не знают.

Чандлер растерянно помешкал, а потом подошел к юноше и сказал:

- Да, обидно, что все так получилось...

Он протянул ему руку, и тот инстинктивно взглянул на свою, проверяя,

достаточно ли она чистая.

- Спасибо вам, сэр.

Филип тоже пожал ему руку. Чандлер сказал повивальной бабке, чтобы она

пришла утром за свидетельством о смерти. Выйдя из дома, Чандлер и Филип

долго шли молча.

- Поначалу тяжело переносишь такие вещи, - произнес наконец Чандлер.

- Да, - согласился Филип.

- Если хотите, я скажу привратнику, чтобы он больше вас сегодня не

тревожил.

- Мое дежурство и так кончается в восемь утра.

- Сколько у вас уже было больных?

- Шестьдесят три.

- Прекрасно. Вы получите зачет.

Они подошли к больнице, и старший акушер зашел спросить, нет ли для

него вызова. Филип отправился дальше. Накануне было очень жарко, и даже

теперь, ранним утром, в воздухе струилось тепло. На улице было совсем

тихо. Филипу не хотелось спать. Работа кончена, ему больше некуда

торопиться. Он пошел побродить, наслаждаясь свежим воздухом и тишиной; ему

пришло в голову сходить на мост и поглядеть, как занимается день над

рекой. Полисмен на углу пожелал ему доброго утра. Он узнал Филипа по его

саквояжу.

- Поздненько вы сегодня, доктор, - сказал он.

Филип кивнул и прошел мимо. Он облокотился на перила и стал глядеть в

рассветное небо. В этот час огромный город был похож на обиталище мертвых.

Небо было безоблачно, но звезды потускнели в предчувствии дня; над рекой

висела дымка, высокие здания на северном берегу казались дворцами на

очарованном острове. Посреди реки стояли на якоре баржи. Все отливало

каким-то потусторонним лиловым цветом, бередящим душу и чуть-чуть

пугающим; однако скоро воздух и очертания предметов побледнели; мир стал

серым и холодным. А потом взошло солнце, яркий золотой луч прокрался в

небо, и оно засияло разноцветными огнями. Перед глазами Филипа стояли

мертвая девочка - ее осунувшееся, белое лицо - и мальчик в ногах кровати,

похожий на раненого зверька. Пустота-нищенской комнаты усугубляла ощущение

беды. Разве не жестоко, что глупая случайность пресекла жизнь в самом ее

начале; но, задав себе этот вопрос, Филип тут же подумал о том, какая этой

девушке была суждена жизнь: рожать детей, уныло бороться с нуждой,

горевать, что твою юность подорвали труд и лишения и на смену ей приходит

неопрятная старость; красивое личико осунется и поблекнет, волосы

поредеют, тонкие руки, безжалостно измученные работой, превратятся в

костлявые клешни... А потом и у мужа пройдет молодость, с годами ему

станет все труднее доставать работу и придется соглашаться на нищенские

заработки. Впереди неизбежная, безысходная нужда, и, как бы женщина ни

была деятельна, расчетлива и работяща, ей это не поможет; старость сулит

ей богадельню или жизнь из милости у детей. Чего же ее жалеть, если жизнь

сулит ей так мало?

Да жалость и вообще-то бессмысленна. Филип знал, что этим людям нужна

не жалость. Они ведь себя не жалеют. Они принимают свою судьбу как

должное. Так уж заведено на земле. Это законный порядок вещей. Не то,

избави бог, орды бедноты кинутся через реку на ту сторону, где гордо и

надежно стоят эти величественные здания, и станут жечь, грабить и

насильничать... но вот проглянул день, нежный и молодой, дымка стала

прозрачной, она окутала все вокруг мягким сиянием, а Темза переливалась

всеми оттенками серебристого, розового и зеленого - серебристым, как

перламутр, зеленоватым, как сердцевина чайной розы. Верфи и склады

Саррей-сайда громоздились в безалаберной прелести. Вид, который открывался

его взору, был так прекрасен, что сердце у Филипа забилось. Его потрясла

красота мироздания. Рядом с ней все казалось мелким и ничтожным.

115
Несколько недель до начала зимнего семестра Филип проработал в

амбулатории, а в октябре приступил к регулярным занятиям. Он так долго не

был в больнице, что теперь его окружали главным образом незнакомые лица; у

людей разного возраста мало общего, а почти все его сверстники уже

получили диплом; кое-кто из них уехал, добившись места ординатора или

лечащего врача в провинциальных больницах и клиниках, другие остались в

больнице св.Луки. За два года, которые он не занимался умственным трудом,

голова его отдохнула, и Филипу казалось, что теперь он может работать с

удвоенной силой.

Семейство Ательни радовалось перемене в его судьбе. Он оставил себе

несколько вещиц при распродаже дядиного имущества и сделал всем им

подарки. Салли он отдал тетину золотую цепочку. Девочка стала уже совсем

взрослой. Каждое утро, в восемь часов, она отправлялась на работу в

швейную мастерскую на Риджент-стрит, куда поступила ученицей. Голубые

глаза Салли смотрели открыто и прямо; у нее были высокий лоб и густые

блестящие волосы; она была полная, с широкими бедрами и высокой грудью;

отец, любивший поговорить о ее внешности, частенько предостерегал ее,

чтобы она не толстела. В ней привлекали здоровая плоть и женственность. У

Салли нашлось множество вздыхателей, но она была к ним равнодушна;

казалось, будто она презирает всю эту любовную чушь, - понятно, что

молодые люди считали ее неприступной. Салли казалась старше своих лет; она

рано стала помогать матери по дому и в уходе за детьми и усвоила хозяйский

тон; мать говорила, что Салли чересчур своевольна. Она была

неразговорчива, но с годами в ней развилось какое-то сдержанное чувство

юмора; порой она отпускала шутку, показывая, что, несмотря на невозмутимую

внешность, умеет посмеяться над своими ближними. Филип никак не мог

наладить с ней тех дружеских и фамильярных отношений, какие установились у

него с остальными членами ее обширной семьи. Порой невозмутимость Салли

его даже раздражала. В ней было что-то загадочное.

Когда Филип преподнес ей цепочку, экспансивный Ательни тут же

потребовал, чтобы Салли его за это поцеловала; но девушка, покраснев,

отошла.

- И не подумаю! - сказала она.



- Неблагодарная тварь! - закричал Ательни. - Почему?

- Не люблю целоваться с мужчинами, - сказала Салли.

Заметив ее смущение, Филип, смеясь, отвлек внимание Ательни, что было

совсем нетрудно. Но, видимо, мать вернулась потом к этому разговору, и,

когда Филип пришел к ним в следующий раз, Салли воспользовалась тем, что

они остались вдвоем, и спросила:

- Вы, небось, решили, что я невежа, когда на прошлой неделе не захотела

вас поцеловать?

- Ничуть, - засмеялся он.

- Не думайте, что это от неблагодарности. - Салли покраснела, произнося

высокопарную фразу, которую она заранее приготовила: - Мне всегда будет

дорог ваш подарок, и я ценю вашу доброту.

Филипу почему-то всегда было трудно с ней разговаривать. Она ловко

делала все, за что бралась, но чаще молчала, хотя и не была нелюдимой. В

одно из воскресений, когда Ательни с женой пошли гулять, а Филип, которого

считали членом семьи, читал в гостиной, вошла Салли и уселась у окна с

шитьем. Девочек обшивали дома, и Салли не могла позволить себе роскоши

побездельничать даже в воскресенье. Филип решил, что ей хочется

поговорить, и опустил книгу.

- Читайте, - сказала она. - Я подумала, что вам скучно одному, и решила

с вами посидеть.

- Вы самый молчаливый человек, какого я встречал в жизни, - сказал ей

Филип.

- Хватит с нас одного любителя поговорить, - сказала она.



В ее тоне не было иронии; она просто высказала то, что думала. Но Филип

почувствовал, что отец - увы! - больше не был ее героем, как в детстве:

она теперь понимала, что его фантастические речи - оборотная сторона той

безответственности, которая часто заводила семью в тупик; она сравнивала

его патетику со здравым смыслом и практичностью матери; отцовский

темперамент хоть и забавлял ее, но чаще выводил из себя. Филип смотрел на

склонившуюся над шитьем девушку: сильная, здоровая и уравновешенная, она,

наверно, очень непохожа на других учениц у себя в мастерской -

плоскогрудых и малокровных. Милдред тоже страдала малокровием.

Вскоре выяснилось, что у Салли появился претендент на ее руку. Она

изредка ходила с товарками по мастерской на танцы и познакомилась там с

молодым, хорошо обеспеченным инженером-электриком, который был завидным

женихом. Как-то раз Салли рассказала матери, что он сделал ей предложение.

- Что ты ему ответила?

- Ну, я сказала ему, что покуда не испытываю особого желания выходить

замуж за кого бы то ни было. - Она помолчала, как всегда взвешивая каждое

слово. - Он так расстроился, что я пригласила его в воскресенье к чаю.

Это было событием, о котором Ательни мог только мечтать. Весь день он

репетировал для острастки молодого человека роль грозного папаши, насмешив

своих детей до икоты. Перед самым приходом жениха Ательни вытащил

откуда-то египетскую феску и решил во что бы то ни стало ее надеть.

- Побойся Бога, Ательни, - увещевала его жена, нарядившаяся в парадное

черное бархатное платье, которое обтягивало ее с каждым годом все туже. -

Ты отобьешь у жениха всякую охоту свататься.

Она попыталась сдернуть с него феску, но он ловко ускользнул от нее на

своих коротеньких ножках.

- Не прикасайся ко мне, женщина! Ничто не заставит меня ее снять.

Молодой человек сразу должен понять, что вступает в необычную семью.

- Да пусть его, мама, - сказала Салли своим ровным, спокойным голосом.

- Если мистер Дональдсон не поймет, что это шутка, и жалеть о нем тогда

нечего.

Филипу казалось, что молодого человека подвергают слишком суровому



испытанию: Ательни в коричневой вельветовой куртке, пышном черном галстуке

и красной феске мог испугать ничего не подозревавшего инженера-электрика.

Когда тот пришел, хозяин приветствовал его с надменной учтивостью

испанского гранда, зато миссис Ательни - просто и по-домашнему. Все

расселись вокруг старинного стола на монастырских стульях с высокими

спинками, и миссис Ательни стала разливать чай из сверкающего чайника,

который вносил что-то чисто английское и даже сельское в это празднество.

Миссис Ательни испекла печенье и поставила на стол сваренный ею джем. Чай

здесь, в старом доме времен короля Иакова, подавался по-деревенски, и

Филип находил в этом удивительное очарование. Ательни пришла странная

фантазия завести беседу о Византии: он недавно прочел последние тома

"Упадка и гибели" и, трагически воздев указательный перст, поражал жениха

скабрезными похождениями Феодоры и Ирины. Он изливал на гостя потоки

напыщенного красноречия, и вконец онемевший от смущения молодой человек

только изредка кивал головой. Миссис Ательни не обращала внимания на

тирады Торпа и бесцеремонно прерывала их, предлагая гостю еще чаю или

печенья и джема. Филип наблюдал за Салли: она сидела, потупившись,

спокойная, молчаливая и внимательная; длинные ресницы бросали красивую

тень на ее щеки. Трудно было сказать, смешит ее эта сцена или же она

принимает близко к сердцу злоключения жениха. Взгляд у нее был

непроницаемый. Но молодой светловолосый электрик был явно хорош собой:

приятные, правильные черты лица, честные глаза, высокий рост и хорошая

фигура делали его очень привлекательным. Филип подумал, что они с Салли

будут отличной парой, и вдруг мучительно позавидовал счастью, которое их

ожидало.

Наконец поклонник встал, заявив, что ему пора уходить. Салли тоже

поднялась и, не говоря ни слова, проводила его до двери. Когда она

вернулась, отец восторженно заявил:

- Ну что же, Салли, твой молодой человек очень мил. Мы готовы принять

его в лоно семьи. Давайте устроим помолвку, а я сочиню свадебный гимн.

Салли принялась собирать чайную посуду. Она ничего не ответила. Вдруг

она кинула быстрый взгляд на Филипа.

- А вам он понравился, мистер Филип?

Она наотрез отказалась звать его дядей Филом, как остальные дети, и не

хотела называть его просто "Филип".

- Мне кажется, что из вас получится необыкновенно красивая пара.

Она снова метнула на него взгляд, а потом, чуть-чуть порозовев,

продолжала убирать со стола.

- Мне он показался очень приятным, воспитанным молодым человеком, -

сказала миссис Ательни. - Я думаю, что с таким мужем будет счастлива любая

девушка.

Салли несколько минут помолчала; Филип смотрел на нее с любопытством:

можно было подумать, что она взвешивает в уме слова матери, но, с другой

стороны, она могла думать и о чем-нибудь совсем постороннем.

- Почему ты не отвечаешь, когда с тобой говорят? - осведомилась мать не

без раздражения.

- Мне он показался дурачком.

- Так ты не собираешься за него выходить?

- Нет.

- Ну, не знаю, чего тебе еще надо! - сказала миссис Ательни теперь уже



с явным огорчением. - Он очень приличный молодой человек и может

обеспечить тебе хорошую жизнь. А у нас и без тебя хватает ртов. Если тебе

выпало такое счастье, грешно им не воспользоваться. Ты, небось, и прислугу

могла бы нанять для черной работы.

Филип еще никогда не слышал, чтобы миссис Ательни так откровенно

говорила о том, как трудно им живется. Он понимал, до чего ей хочется,

чтобы все дети были обеспечены.

- Зря ты меня уговариваешь, - спокойно сказала Салли. - Я не пойду за

него замуж.

- Ты черствая, злая девчонка, ни о ком, кроме себя, не думаешь.

- Если хочешь, я могу наняться в прислуги, меня всегда возьмут.

- Не болтай глупостей, знаешь ведь, что отец тебе этого никогда не

позволит.

Филип поймал взгляд Салли, и ему показалось, что в нем блеснула

насмешка. Интересно, что могло ее позабавить в этом разговоре? Нет, она и

в самом деле странная девушка.


116
Последний год в институте Филипу пришлось много работать. Жизнью он был

доволен. Он радовался, что сердце его свободно и что он не терпит нужды.

Он часто слышал, с каким презрением люди говорят о деньгах; интересно,

пробовали они когда-нибудь без них обходиться? Он знал, что нужда делает

человека мелочным, жадным, завистливым, калечит душу и заставляет видеть

мир в уродливом и пошлом свете; когда вам приходится считать каждый грош,

деньги приобретают чудовищное значение; нужно быть обеспеченным, чтобы

относиться к деньгам так, как они этого заслуживают. Филип жил одиноко, не

видя никого, кроне Ательни, но он не скучал: голова его была занята

планами на будущее, а иногда - воспоминаниями о прошлом. Мысли его

зачастую возвращались к старым друзьям, но он не пытался увидеть их снова.

Ему хотелось узнать, как живется Норе Несбит; однако теперь у нее была

другая фамилия, а он не мог припомнить, как звали человека, за которого

она собиралась замуж; он был рад, что встретил такую женщину, как она,

такого доброго и благородного человека. Как-то вечером, после одиннадцати,

он столкнулся с Лоусоном, гулявшим по Пикадилли; на нем был фрак - видимо,

он возвращался из театра. Филип поддался внезапному порыву и быстро

свернул в боковую улицу. Он не видел Лоусона два года и чувствовал, что не

может вернуться к прежним отношениям. Ему с Лоусоном больше не о чем было

говорить. Филипа перестало интересовать искусство; ему казалось, что

теперь он куда глубже воспринимает красоту, чем в юности, однако искусству

он больше не придавал былого значения. Ему куда интереснее было плести

узор жизни из пестрого хаоса явлений, и возня с красками и словами

выглядела пустым занятием. Лоусон сыграл свою роль в его жизни. Дружба с

ним была одним из мотивов того рисунка, который Филип вычерчивал; было бы

глупой сентиментальностью не считаться с тем, что художник больше не

представлял для него интереса.

Иногда Филип думал о Милдред. Он сознательно избегал тех улиц, где

рисковал ее встретить; но порой какое-то чувство - не то любопытство, не

то что-то еще, в чем ему не хотелось признаться, - заставляло его

прогуливаться по Пикадилли и Риджент-стрит в те часы, когда она могла быть

там. Он сам не знал, хочет он ее видеть или боится этого. Однажды он

заметил чью-то спину, напомнившую ему Милдред, и на мгновение подумал, что

это она; его охватило какое-то непонятное чувство: грудь пронзила острая

боль, сердце сжалось от страха и мучительной тревоги; Филип бросился

вперед и, поняв, что ошибся, так и не мог решить, чувствует он тоску или

облегчение.

В начале августа Филип сдал последний экзамен - хирургию - и получил

диплом. Прошло семь лет с тех пор, как он поступил в институт при больнице

св.Луки. Ему было уже почти тридцать. Он радостно спускался по лестнице

Королевского института хирургии со свитком, дававшим ему право заниматься

врачебной практикой.

- Теперь я наконец и в самом деле вступаю в жизнь, - думал он.

На следующий день он зашел к секретарю, чтобы предложить свою

кандидатуру на какую-нибудь ординаторскую должность в больнице. Секретарь

- симпатичный человек с черной бородой - был, как всегда, приветлив. Он

поздравил Филипа с успешным окончанием и сказал:

- А вам не хочется съездить на месяц на Южное побережье в качестве

locum tenens? [временно исполняющий обязанности (врача) (лат.)] Три гинеи

в неделю на всем готовом.

- Не возражаю.

- Это в Фарнли, Дорсетшир. К доктору Сауту. Ехать придется немедленно,

его ассистент заболел корью. Само по себе место, кажется, очень приятное.

Тон у секретаря был немножко странный. В нем была какая-то

неуверенность.

- А в чем же загвоздка? - спросил Филип.

Секретарь чуточку поколебался, а потом примирительно, со смешком

объяснил:

- Да видите ли, дело в том, что он сварливый и чудаковатый старикан...

Ни одно агентство не желает больше посылать ему людей. Резок, говорит все

напрямик, людям это не нравится...

- А вы думаете, его устроит только что испеченный врач? У меня ведь нет

опыта.


- Пусть радуется, что хоть вас заполучил, - уклончиво сказал секретарь.

Филип недолго раздумывал. Ему нечего было делать ближайшие несколько

недель, и он был рад возможности немножко подработать. Эти деньги он

отложит на поездку в Испанию, куда он обещал себе поехать после окончания

ординатуры в больнице св.Луки, а если не устроится там, то в какой-нибудь

другой больнице.

- Ладно. Поеду.

- Но имейте в виду: ехать надо сегодня же. Вас это устраивает? В таком

случае я немедленно Дошлю телеграмму.

Филипу хотелось несколько дней отдохнуть, но Ательни он уже повидал

накануне (он сразу же забежал к ним, чтобы поделиться своей радостью), и,

в общем, отъезду ничто не препятствовало. Багажа у него было немного.

Вечером, в начале восьмого, он сошел с поезда в Фарнли и взял извозчика до

дома доктора Саута. Это было приземистое оштукатуренное здание, увитое

диким виноградом. Его ввели в приемную. За письменным столом сидел старик.

Он не встал и не заговорил с Филипом, а только молча уставился на него.

Филип растерялся.

- Вы, наверно, ждете меня, - сказал он. - Секретарь института при

больнице святого Луки утром послал вам телеграмму.

- Я на полчаса задержал обед. Хотите умыться?

- Хочу.

Чудаковатые манеры доктора Саута его рассмешили. Старик встал, и Филип



увидел, что это - худой человек среднего роста, с коротко остриженными

седыми волосами и большим ртом; губы у него были до того плотно сжаты, что

казалось, будто их совсем нет, щеки гладко выбриты; небольшие белые

бакенбарды делали его лицо с тяжелым подбородком еще более квадратным. На

нем были коричневый шерстяной костюм и белый галстук. Платье висело,

словно с чужого плеча. По внешности доктор напоминал почтенного фермера

середины девятнадцатого века. Он отворил дверь.

- Вот столовая, - показал, он на дверь напротив. - Ваша спальня -

первая дверь на верхней площадке. Спускайтесь, как только будете готовы.

Во время обеда Филип заметил, что доктор Саут его разглядывает, но

говорит мало и, по-видимому, не хочет, чтобы ассистент занимал его

беседой.


- Когда вы получили диплом? - спросил он внезапно.

- Вчера.


- Вы учились в университете?

- Нет.


- В прошлом году мой помощник уехал в отпуск, и мне послали одного из

этих университетских голубчиков. Я просил, чтобы этого больше не было. Уж

больно они капризные, эти господа хорошие.

Снова наступило молчание. Обед был простой, но вкусный. Филип сохранял

солидный вид, но в душе не помнил себя от волнения. Ему страшно льстило,

что он приглашен как locum tenens; он чувствовал себя совсем взрослым; его

ни с того ни с сего разбирал идиотский смех, и, чем больше важности он

старался напустить на себя, тем больше ему хотелось ухмыльнуться.

Но доктор Саут снова прервал его мысли:

- Сколько вам лет?

- Около тридцати.

- Как же так вышло, что вы только что получили диплом?

- Я начал заниматься медициной, когда мне было двадцать три, и должен

был прервать на два года учение.

- Почему?

- Не было денег.

Доктор Саут как-то странно на него взглянул, и за столом снова

воцарилось молчание. Когда обед был окончен, доктор встал из-за стола.

- Вы себе представляете, какая здесь у меня практика?

- Нет.


- Главным образом рыбаки и их семьи. На мне тут профсоюзная больница

моряков. Прежде я был один, но, с тех пор как наш городок пытаются

превратить в модный курорт, на горе открыл практику еще один врач, и

зажиточные люди ходят к нему. У меня остались только те, кто не может

платить.

Филип понял, что соперник был больным местом старика.

- Я ведь сказал вам, что у меня нет опыта, - сказал Филип.

- Да, все вы ничего не знаете!

С этими словами он вышел из комнаты и оставил Филипа одного. Вошла

служанка, чтобы убрать со стола, и сообщила Филипу, что доктор Саут

принимает больных от шести до семи. Работа на этот день была кончена.

Филип принес из своей комнаты книгу, закурил трубку и уселся читать. Он

получал от этого огромное удовольствие - ведь последние несколько месяцев

он не брал в руки ничего, кроме книг по медицине. В десять часов пришел

доктор Саут. Филип любил сидеть, задрав ноги, и пододвинул к себе для

этого стул.

- Вы, я вижу, умеете удобно устраиваться, - заметил доктор Саут так

угрюмо, что Филип непременно бы расстроился, не будь он в таком хорошем

настроении.

Глаза у Филипа насмешливо блеснули.

- А вам это неприятно?

Доктор Саут взглянул на него, но на вопрос не ответил.

- Что это вы читаете?

- "Перегрина Пикля" Смоллета.

- Вы думаете, я не знаю, что "Перегрина Пикля" написал Смоллет?

- Извините. Но, как правило, медики не очень интересуются литературой.

Филип положил книгу на стол, и доктор взял ее посмотреть. Это был

томик, принадлежавший блэкстеблскому священнику. Тонкая книжка была

переплетена в выцветший сафьян, за титульным листом шла гравюра на меди,

ветхие страницы пожелтели и были в пятнах от плесени. Филип невольно

потянулся к книге, когда доктор ее взял; в глазах его мелькнула насмешка.

От взгляда старика ускользало немногое.

- Изволите надо мной потешаться? - осведомился он ледяным тоном.

- Я вижу, вы любите книги. Это всегда заметно по тому, как люди их

держат.

Доктор Саут сразу же положил книгу.



- Завтрак в половине девятого, - отрезал он и вышел из комнаты.

"Ну и чудак!" - подумал Филип.

Он скоро понял, почему помощникам доктора Саута было так трудно с ним

ладить. Прежде всего он наотрез отказывался признавать все открытия

медицины за последние тридцать лет; терпеть не мог модных лекарств,

которые будто бы сначала творят чудеса, а через несколько лет выходят из

употребления; у него был набор ходовых снадобий - он привык к ним еще в

больнице св.Луки, когда был студентом, и применял всю жизнь, находя их не

менее целебными, чем новомодные средства. Филипа поразило недоверчивое

отношение доктора Саута к асептике; ему приходилось пользоваться ею,

уступая господствующему мнению, но он принимал меры предосторожности, на

которых так строго настаивали в больнице, с небрежной снисходительностью

взрослого, играющего с детьми в солдатики.

- Видали! - говорил он. - Видали, как появилась антисептика и все смела

на своем пути, а потом на ее место пришла асептика. Чепуховина!

Приезжавшие к нему молодые люди прошли больничную практику и научились

там презирать врача, которому приходится лечить все болезни; однако в

клинике им встречались только сложные случаи: они знали, как помочь при

загадочном расстройстве надпочечников, но терялись, когда их просили

вылечить насморк. Знания их были чисто теоретические, а самомнение не

имело границ. Доктор Саут наблюдал за ними, сжав зубы; он с мстительным

удовольствием показывал им, как велико их невежество и беспочвенно

зазнайство. Пациенты были небогатые - в основном рыбаки, - и врач сам

готовил лекарства. Доктор спрашивал своих помощников, как они собираются

сводить концы с концами, если будут выписывать рыбакам, у которых болит

живот, микстуру, составленную из полудюжины дорогих медикаментов. Он

жаловался на то, что молодые врачи - совершенные дикари: они читают только

"Спортинг таймс" и "Бритиш медикал джорнэл", пишут неразборчиво и с

ошибками. Несколько дней доктор наблюдал за Филипом очень пристально,

готовый накинуться на него при малейшей оплошности, а Филип, понимая это,

делал свое дело, тихонько посмеиваясь. Ему нравилась новая работа. Он

радовался своей независимости и чувству ответственности. В приемную врача

приходили самые разные люди. Филипу отрадно было чувствовать, что он

внушает пациентам доверие; он с живым интересом наблюдал за процессом их

выздоровления - ведь в больнице св.Луки он мог следить за этим только

урывками. Обход больных приводил его в низенькие хибарки - там повсюду

лежали рыболовные снасти, паруса и памятки о плаваниях в далеких морях:

лакированный ларчик из Японии, пики и весла из Меланезии, кинжал,

купленный на базаре в Стамбуле; тесные комнатушки дышали романтикой, а

соленый запах моря придавал им пряную свежесть. Филип любил поговорить с

матросами, а они, видя, что в нем нет и тени высокомерия, стали делиться с

ним воспоминаниями о дальних странствиях своей юности.

Раза два он ошибся в диагнозе (ему еще не приходилось видеть корь, и,

когда появилась сыпь, он подумал, что это какая-то непонятная накожная

болезнь) и раза два разошелся с доктором Саутом в вопросе о том, как

лечить больного. Первый раз доктор обрушил на него поток убийственной

иронии, но Филип отнесся к этой вспышке с юмором; он и сам был остер на

язык и так отбрил старика, что тот осекся и поглядел на него с изумлением.

На лице у Филипа не было и тени улыбки, но глаза его смеялись. Старику

было ясно, что Филип его поддразнивает. Он привык, что помощники его не

любят и боятся, но тут было что-то новое. Он чуть было не пришел в ярость

и не спровадил Филипа с глаз долой, как это делал не раз со своими

ассистентами, но его смущало, что тогда Филип посмеется над ним в

открытую. И вдруг ему самому стало смешно. Губы его помимо воли

растянулись в улыбке, и он отвернулся. Скоро до его сознания дошло, что

Филип потешается над ним постоянно. Сначала он растерялся, а потом пришел

в хорошее настроение.

- Вот чертов нахал! - ухмылялся он втихомолку. - Вот нахал!


117
Филип написал Ательни, что едет на временную работу в Дорсетшир, и

получил от него ответ. Письмо было написано в обычном для Ательни

выспреннем стиле, унизано напыщенными эпитетами, как персидская диадема -

драгоценными камнями, и красиво начертано совершенно неразборчивыми

готическими буквами. Ательни приглашал Филипа отправиться с ним и его

семьей в Кент, на хмельник, куда они ездили каждый год; чтобы завлечь его,

он красиво и витиевато разглагольствовал насчет души Филипа и вьющихся

побегов хмеля Филип сразу же ответил, что приедет, как только освободится.

Хотя остров Танет и не был его родиной, он питал к нему особое

пристрастие; его восхищала мысль о том, что он проведет две недели на лоне

природы, в таком чудном уголке, - дай ему голубое небо, и он будет не хуже

оливковых рощ Аркадии.

Месяц в Фарнли пролетел очень быстро. Наверху, на горе, строился новый

город с красными кирпичными виллами вокруг площадки для гольфа и недавно

открытого большого курортного отеля; но туда Филип попадал редко. Внизу в

прелестном беспорядке жались к гавани каменные домики, построенные лет сто

назад; узкие улочки круто ползли в гору, воскрешая старину и будя

воображение. У самой воды стояли чистенькие коттеджи с ухоженными

крохотными палисадниками; в них жили отставные капитаны торгового флота и

матери или вдовы тех, кто кормился морем; все здесь дышало своеобразием и

покоем. В маленький порт заходили торговые суда из Испании и Леванта, но

время от времени ветры романтики заносили сюда и парусный корабль. Все это

напоминало Филипу об узкой грязной гавани Блэкстебла, где у пирса стояли

угольщики; там впервые родилась у него тоска по Востоку, по залитым

солнцем островам тропических морей - тоска, которая томила его и теперь.

Но здесь человек чувствовал себя куда ближе к бескрайним океанским

просторам, чем на Северном море, которое всегда точно заперто в свои

берега; глядя на эту ширь, можно вздохнуть полной грудью; а западный

ветер, милый соленый ветер Англии, бодрил душу, заставляя ее в то же время

таять от нежности.

Как-то, вечером, в последнюю неделю пребывания Филипа у доктора Саута,

к дверям операционной, где старик и Филип готовили лекарства, подошла

маленькая босоногая оборванка с чумазым лицом. Филип отворил дверь.

- Пожалуйста, сэр, не можете ли вы сейчас же прийти к миссис Флетчер на

Айви-лейн?

- А что случилось с миссис Флетчер? - отозвался доктор Саут своим

скрипучим голосом.

Девочка не обратила на него ни малейшего внимания и снова обратилась к

Филипу:


- Пожалуйста, сэр. С ее мальчиком случилось несчастье, не можете ли вы

прийти поскорее?

- Скажи миссис Флетчер, что я сейчас приду, - крикнул ей доктор Саут.

Девочка застыла в нерешительности; сунув замусоленный палец в

замусоленный рот, она смотрела на Филипа.

- В чем дело, малышка? - улыбаясь, спросил Филип.

- Пожалуйста, сэр, миссис Флетчер просила, чтобы пришел новый доктор.

В комнате послышался какой-то шум, и в коридор вышел доктор Саут.

- Миссис Флетчер мной недовольна? - рявкнул он. - Я лечил миссис

Флетчер с тех пор, как она родилась. А теперь я для нее стал плох и не

могу лечить ее пащенка?

Девчушка, казалось, вот-вот разревется, но потом она раздумала плакать,

высунула доктору Сауту язык и, прежде чем он успел опомниться, пустилась

наутек. Филип видел, что старый доктор рассержен.

- У вас сегодня замученный вид, а до Айви-лейн далековато, - сказал он,

подсказывая старику, под каким предлогом можно не ходить к больному.

Доктор Саут зло пробурчал:

- Айви-лейн куда ближе для того, у кого две здоровые ноги, чем для

того, у кого их только полторы.

Филип покраснел и долго молчал.

- Вы желаете, чтобы шел я, или пойдете сами? - спросил он наконец очень

холодно.


- А зачем мне туда идти? Зовут-то ведь вас.

Филип взял шляпу и пошел к больному. Было уже около восьми, когда он

вернулся. Доктор Саут ждал его в столовой, грея спину у очага.

- Долго вы ходили, - сказал он.

- Простите, что заставил вас ждать. Почему вы не сели обедать?

- Потому что не хотел. Неужели вы все время были у миссис Флетчер?

- Нет, не все время. На обратном пути загляделся на закат и совсем

забыл, что уже поздно.

Доктор Саут ничего не сказал, и служанка подала им жареную рыбу. Филип

ел с большим аппетитом. Вдруг доктор Саут озадачил его вопросом:

- А почему вы смотрели не закат?

Филип ответил, продолжая жевать:

- Потому что у меня было хорошо на душе.

Доктор Саут как-то странно на него взглянул, и на его старом, усталом

лице промелькнуло подобие улыбки. Конец обеда они провели в молчании, но,

когда служанка подала портвейн и вышла, старик откинулся назад и вперил

колючий взгляд в Филипа.

- Вас ведь покоробило, молодой человек, когда я заговорил о вашей

хромоте? - спросил он.

- Когда люди на меня сердятся, они всегда прямо или косвенно поминают

мою ногу.

- По-видимому, чуют, что это ваше больное место.

Филип посмотрел ему прямо в глаза.

- А вы что, радуетесь, что его почуяли?

Доктор не ответил и только горько ухмыльнулся. Они долго сидели, не

сводя глаз друг с друга. А потом доктор Саут совсем удивил Филипа.

- Почему бы вам здесь не остаться? А этого болвана с его дурацкой корью

я выгоню.

- Очень вам благодарен, но осенью, я надеюсь, меня возьмут ординатором

в больницу. Мне это поможет получить работу в дальнейшем.

- Я ведь предлагаю вам стать моим компаньоном, - ворчливо сказал доктор

Саут.


- То есть как? - с изумлением спросил Филип.

- Вы им тут пришлись по нутру.

- А мне казалось, что именно это обстоятельство вам и неприятно, - сухо

заметил Филип.

- Неужели после сорока лет практики меня, по-вашему, хоть на йоту

тревожит, что люди предпочитают мне моего ассистента? Нет, друг мой. Мы с

моими больными не разыгрываем сантиментов. Я не жду от них благодарности,

я хочу, чтобы они мне платили. Ну, так что вы скажете?

Филип не отвечал, и не потому, что обдумывал предложение доктора, а

потому, что оно его поразило. Предложить новоиспеченному врачу разделить

практику было нечто неслыханное, и Филип понял, что, хотя старый доктор

никогда в этом не признается, он ему чем-то понравился. Филип подумал, как

будет смеяться секретарь института, когда он ему об этом расскажет.

- Практика дает около семисот фунтов в год. Мы можем подсчитать,

сколько будет стоит ваша доля, и вы мне ее постепенно выплатите. А когда я

умру, практика целиком перейдет к вам. Мне кажется, что это куда лучше,

чем два или три года мотаться по больницам, а потом работать ассистентом

до тех пор, пока не обоснуешься самостоятельно.

Филип знал, что ему представляется возможность, за которую с радостью

ухватилось бы большинство людей его профессии: врачей было слишком много,

и половина его товарищей были бы счастливы обеспечить себе хотя бы такой

скромный заработок.

- Мне очень жаль, но я должен отказаться, - сказал он. - Не то мне

пришлось бы проститься со всем, о чем я мечтал столько лет. Жизнь меня не

баловала, но впереди у меня всегда маячила надежда, что вот я получу

диплом и смогу наконец попутешествовать. И теперь, когда я просыпаюсь по

утрам, у меня просто тело ломит от желания пуститься в путь; все равно

куда, только бы подальше, где я никогда не был.

Цель, казалось, была уже близка. Филип кончит ординатуру в больнице

св.Луки в середине будущего года и поедет в Испанию; он может позволить

себе провести там несколько месяцев и побродить по стране, которая была

для него воплощением романтики; а потом он наймется на корабль и поедет на

Восток. Перед ним - вся жизнь, времени сколько угодно. Если ему захочется,

он годами может странствовать по нехоженым местам, среди чужих племен с

чужими нравами. Он сам не знал, к чему стремится и что дадут ему его

странствия, но у него было предчувствие, что где-то там он узнает о жизни

новое, найдет ключ к той тайне, которая становилась все загадочнее,

сколько он ее ни разгадывал. И даже если он не отыщет ответа, то хотя бы

уймет тревогу, которая гложет его душу. Но доктор Саут проявил к нему

необычайную доброту, и Филипу казалось неблагодарностью отказываться от

его предложения без достаточно веских причин; поэтому, как всегда

стесняясь всякого проявления чувств, стараясь говорить как можно суше, он

попытался объяснить старику, почему ему было важно осуществить те планы,

которые он так долго лелеял.

Доктор Саут молча слушал, и его колючие выцветшие глаза подобрели.

Филип понял, что старик снова проявил душевную деликатность, не настаивая

на своем предложении. Ведь доброжелательность бывает и со взломом. Старому

доктору доводы Филипа явно казались здравыми. Переменив тему разговора, он

вспомнил свою собственную молодость: когда-то он служил в военном флоте, и

привычка к морю толкнула его, после того как он вышел в отставку,

поселиться в Фарнли. Он рассказывал Филипу, что творилось прежде на Тихом

океане и в какие опасные переделки они попадали в Китае. Доктор Саут

участвовал в экспедиции против охотников за черепами на острове Борнео, он

знал Самоа, когда эти острова были еще независимым государством. Он не раз

причаливал к коралловым рифам. Филип слушал его как завороженный.

Постепенно старик рассказал и о себе самом. Он был вдовцом, жена его

умерла тридцать лет назад, а дочь вышла замуж за фермера в Родезии; доктор

с ним поссорился, и дочь уже десять лет не приезжала в Англию. И вот

теперь он жил так, словно у него никогда не было ни жены, ни дочери.

Старик был очень одинок. За внешней резкостью скрывалось разочарование в

жизни. Филипу казалось трагичным, что он молча ожидает смерти, но не зовет

ее, не торопит, а, напротив, думает о ней с отвращением; ненавидя

старость, он не желает ей поддаваться, но понимает, что смерть -

единственное избавление от всех его горестей. Филип встретился на его

пути, и потребность в человеческой привязанности, которую долгая разлука с

дочерью, казалось, убила (дочь встала на сторону мужа в их ссоре, а внуков

старик никогда не видел), проснулась в нем вновь. Сначала Саут злился,

говоря себе, что это старческий маразм; но что-то в Филипе его привлекало,

и он вдруг поймал себя на том, что улыбается ему без всякой видимой

причины. С Филипом ему не было скучно. Раза два старый доктор даже положил

ему руку на плечо - для него это было лаской, какой он не позволял себе

много лет, с тех самых пор как его дочь покинула Англию. Когда Филипу

пришло время уезжать, доктор Саут проводил его на станцию; он был

почему-то глубоко подавлен.

- Мне чудесно здесь жилось, - сказал Филип. - Вы были ко мне

необыкновенно добры.

- Небось, рады, что уезжаете?

- Мне было у вас хорошо.

- Но вам хочется сбежать отсюда в большой мир? Ну, еще бы, вы ведь

молоды. - Он неловко помолчал. - Помните, если почему-нибудь ваши планы

изменятся, вы всегда можете принять мое предложение.

- Большое вам спасибо.

Филип пожал ему руку через окно вагона, и поезд, запыхтев, отошел.

Филип думал о двух неделях, которые проведет на хмельнике, и радовался,

что снова повидает друзей; у него было светло на душе и потому, что день

выдался такой ясный. А в это время доктор Саут медленно брел домой. Он

чувствовал себя очень старым и очень одиноким.

118
В Ферн Филип приехал поздно вечером. Миссис Ательни родилась в этой

деревне; она с детства привыкла собирать тут хмель и каждый год приезжала

сюда с мужем и детьми. Как и многие жители Кента, Ательни выходили на сбор

хмеля, радуясь случаю заработать немножко денег, но прежде всего потому,

что эту ежегодную - поездку на лоно природы они считали самым лучшим

летним отдыхом, о котором мечтали чуть не весь год. Работа была не

тяжелая, делали ее сообща, на свежем воздухе; для детей это превращалось в

долгий, увлекательный пикник; молодые парни встречались здесь с девушками,

и длинными вечерами после работы они в обнимку прогуливались по лугам;

сезон сбора хмеля обычно кончался свадьбами. На хмельник выезжали на

телегах, нагруженных подушками и одеялами, кастрюлями, стульями и столами,

и, пока собирали хмель, Ферн словно вымирал. Местный люд не очень любил

якшаться с "пришлыми", как звали тут людей, приехавших из Лондона; на них

смотрели косо, их слегка побаивались: ведь это был народ буйный, и

добропорядочные крестьяне не желали иметь с ними дела. В былые времена

сборщики хмеля спали в амбарах, но десять лет назад на краю луга был

построен ряд хижин, и Ательни, как и многие другие, каждый год занимали

одну из них.

Ательни приехал за Филипом на станцию в повозке, которую попросил в

трактире, где снял для него комнату. Трактир находился в четверти мили от

хмельника. Оставив в комнате чемодан, они пошли пешком на лужайку, где

стояли хижины. Это были, попросту говоря, длинные, низкие сараи,

разделенные на каморки по двенадцать футов. Перед каждой хижиной был

разложен костер, вокруг которого собиралась вся семья, с нетерпением

ожидая ужина. Морской воздух и солнце закоптили лица детишек. Сама миссис

Ательни казалась тут совсем другим человеком; видно было, что годы,

прожитые в городе, ничуть ее не изменили; душой и телом она осталась

деревенской женщиной и чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она жарила

сало, не спуская в то же время глаз с младших детей, и, приветливо

улыбаясь, сердечно пожала руку Филипу. Ательни, захлебываясь, расписывал

прелести буколической жизни.

- Мы, городские, просто вымираем от недостатка солнца и воздуха. Это не

жизнь, а вечная тюрьма. Давай продадим все, что у нас есть, Бетти, и

поселимся на ферме.

- Представляю, как ты будешь жить в деревне, - ответила она с

незлобивой усмешкой. - В первый же дождливый зимний день заплачешь по

Лондону. - Она обернулась к Филипу. - Стоит ему сюда приехать, он всегда

так! В деревню! Да он не может отличить брюквы от свеклы.

- Папочка сегодня ленился, - заявила с присущей ей прямотой Джейн, - он

не собрал и одной корзины.

- Я, детка, набиваю руку: вот увидишь, завтра соберу больше, чем все вы

вместе взятые!

- Дети, садитесь ужинать, - сказала миссис Ательни. - А где Салли?

- Я здесь, мама.

Она вышла из хижины, и пламя костра, взметнувшись, бросило яркие блики

на ее лицо. Последнее время Филип видел ее только в строгих платьях,

которые она стала носить, поступив в мастерскую дамских нарядов; поэтому

свободное ситцевое платьице, удобное для работы, показалось ему

прелестным; рукава были закатаны, и сильные округлые руки обнажены. На

голове у нее был надет чепец от солнца.

- Вы похожи на пастушку из волшебной сказки, - сказал, здороваясь с

ней, Филип.

- Она у нас на хмельнике первая красавица! - воскликнул Ательни. -

Клянусь Богом, если помещичий сын тебя увидит, он тут же сделает тебе

предложение.

- У здешнего помещика нет сына, папа, - сказала Салли.

Она поискала глазами, куда бы ей сесть, и Филип подвинулся, чтобы дать

ей место. Салли была удивительно хороша ночью, при свете костра. Она была

похожа на сельскую богиню и напоминала тех свежих, здоровых девушек,

которых вечно воспевал старый Геррик [Геррик Роберт (1591-1674) -

английский поэт]. Ужин был простой: хлеб с маслом, ломтики жареного сала,

чай для детей и пиво для родителей и Филипа. Ательни жадно ел и громко

восхищался едой. Он язвительно бичевал Лукулла и поносил Брилья-Саварена

[Брилья-Саварен Ансельм (1755-1820) - французский гурман, автор

"Физиологии вкуса"].

- В одном тебе нельзя отказать, - сказала ему жена, - поесть ты мастер,

уж будьте покойны!

- Люблю все, что приготовили твои ручки, - произнес он, красноречиво

подняв указательный палец.

Филипу было хорошо. Он с радостью разглядывал вереницу зажженных

костров, сидевших вокруг огня людей, отблески пламени на темном фоне ночи;

на краю лужайки высились огромные вязы, а над ними раскинулось звездное

небо. Рядом болтали и смеялись дети, а Ательни, такое же дитя, как и они,

своими ужимками заставлял их корчиться от смеха.

- Тут у нас Ательни в большом фаворе, - сказала его жена. - Даже миссис

Бриджес - и та мне сказала: "Прямо уж и не знаю, что бы мы делали без

вашего мистера Ательни. Вечно он что-нибудь затеет, больше похож на

мальчишку, чем на отца семейства".

Салли сидела молча, но заботливо следила, не нужно ли чего-нибудь

Филипу; ему это было очень приятно. Как хорошо, что она села рядом; Филип

то и дело поглядывал на ее загорелое, юное лицо. Как-то раз он поймал ее

взгляд, и она мягко ему улыбнулась. Когда семья поужинала, Джейн с младшим

братишкой отправились к ручью, который протекал понизу луга, за водой для

мытья посуды.

- Дети, покажите дяде Филипу, где мы спим, а потом пора вам на боковую.

Детские ручонки вцепились в Филипа и потащили его к хижине. Он вошел и

зажег спичку. В домике не было мебели; кроме обитого жестью сундука, где

лежала одежда, тут стояли только три постели, по одной у каждой стены.

Вслед за Филипом в хижину вошел Ательни и сказал с гордостью:

- Вот на чем человеку нужно спать! К черту ваши пружинные матрацы и

пуховые перины! Нигде так крепко не сплю, как здесь. Вы-то, бедняга,

будете спать на простыне. И мне вас от души жаль.

Постель представляла собой толстую подстилку из стеблей хмеля, покрытую

слоем соломы, поверх которой лежало одеяло. Проведя день на открытом

воздухе, пропитанном ароматом хмеля, счастливые работники засыпали как

убитые. К девяти часам вечера на лугу все стихало, люди отправлялись на


<< предыдущая страница   следующая страница >>