Шарль де Голль Военные мемуары. Том Спасение. 1944 1946 Военно-историческая библиотека – Шарль де Голль - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Шарль де Голль Военные мемуары. Том Спасение. 1944 1946 Военно-историческая библиотека - страница №1/28

Шарль де Голль

Военные мемуары. Том 3. Спасение. 1944 1946
Военно-историческая библиотека –

Шарль де Голль

Военные мемуары – Спасение 1944–1946
Глава первая

Освобождение
Освобождение страны шло очень быстро. Через шесть недель после прорыва фронта в районе Авранша и высадки на юге союзники вместе с французами подошли к Анверу, проникли в Лотарингию и дошли до Вогезов. К концу сентября, за исключением Эльзаса и подступов к нему, а также альпийских перевалов и опорных пунктов на Атлантическом побережье, вся территория Франции была освобождена от захватчиков. Немецкая армия, сломленная механизированными частями союзников, подвергаясь регулярным ударам французского Сопротивления, была изгнана с нашей земли за более короткий срок, чем в свое время смогла ее захватить. Отступление вермахта остановилось только на границе Рейха, там, где вооруженное восстание французского народа уже не угрожало его тылам. Как будто отлив, внезапно отхлынув, открыл от края до края измученное тело Франции.

Перед властями встала одновременно множество неотложных проблем, связанных с ситуацией в стране, поднимающейся из пропасти. Проблемы эти требовали незамедлительного решения, причем в то время, когда сделать это было крайне трудно.

Прежде всего, потому, что для нормального осуществления своих функций центральная власть должна была получать информацию, рассылать приказы и контролировать их исполнение. Однако в течение многих недель столица была лишена возможности поддерживать регулярную связь с провинциями. Телеграфные и телефонные линии были перерезаны во многих местах, радиостанции уничтожены. На аэродромах, изуродованных воронками, почти не осталось французских самолетов связи. Железные дороги также были практически заблокированы – из 12 000 локомотивов у нас осталось 2 800. Ни один парижский поезд не мог доехать до Лиона, Марселя, Тулузы, Бордо, Нанта, Лилля или Нанси; ни один не мог пересечь Луару между Невером и Атлантическим побережьем, Сену – между Мантом и Ла Маншем, или Рону – между Лионом и Средиземным морем. На автодорогах были взорваны 3 000 мостов, из 3 миллионов автомобилей осталось всего около 300 000 на ходу, а недостаток горючего превращал любую поездку в самую настоящую авантюру. Было ясно, что потребуется по меньшей мере два месяца для установления регулярного обмена приказами и отчетами, без чего власть может действовать лишь спорадически.

В то же время остановка транспорта делала невозможным нормальное снабжение. К тому же, имеющиеся склады продовольствия, сырья, горючего, готовой продукции оказались совершенно пустыми. Конечно, по «шестимесячному плану действий», составленному в соответствии с договором между нашей администрацией в Алжире и Вашингтоном, предусматривались поставки первой партии импортных товаров из США. Но как можно было его получить и реализовать при полной непригодности наших портов? В то время, как Дюнкерк, Брест, Лорьян, Сен Назер, Ла Рошель, а также подступы к Бордо оставались в руках врага, порты Кале, Булонь, Дьеп, Руан, Гавр, Шербур, Нант, Марсель и Тулон, разрушенные бомбардировками американской и британской авиации и практически полностью уничтоженные отступающими немецкими гарнизонами, представляли собой причалы в руинах, разрушенные доки, забитые шлюзы.

Правда, следует отметить, что союзники срочно поставляли нам оборудование для восстановления автомагистралей и железных дорог на стратегически важных направлениях: Руан – Лилль – Брюссель и Марсель – Лион – Нанси; они без задержек помогали Франции в восстановлении аэродромов на севере и юге страны и вокруг Парижа и планировали вскоре проложить нефтепровод от Котантена до Лотарингии. Уже располагая искусственными гаванями в Арроманше и Сен Лоран сюр Мер, союзники спешно овладели Брестом и начали очищать от врага Шербур, Гавр и Марсель, чтобы крупнотоннажные суда могли разгружаться на нашем побережье. Но все грузы, перевозимые поездами и грузовиками, самолетами и кораблями, предназначены были в основном для боевых частей. Мы даже удовлетворили настойчивую просьбу военного командования союзников, передав армии часть угля, выданного на гора и хранящегося на шахтах, а также разрешили пользоваться некоторыми нашими действующими заводами и предоставили значительную часть оставшейся у нас рабочей силы. Таким образом, как и можно было предполагать, поначалу освобождение не принесло разъединенной и полностью опустошенной стране никакого материального благополучия.

Но по меньшей мере оно сразу принесло моральное облегчение. Наконец произошло это почти сверхъестественное событие, о котором столько мечтали! Тотчас же из сознания людей исчезли запреты, довлевшие над ними в течение четырех лет оккупации. И что же? Можно каждый день громко разговаривать, встречаться с кем тебе угодно, ходить где захочется! В восхищенном изумлении каждый француз видел перед собой перспективы, о которых раньше он не осмеливался даже думать. Как выздоравливающий забывает о перенесенном кризисе и считает, что здоровье вновь вернулось к нему, так и французский народ, наслаждаясь радостью свободы, начал думать, что все испытания уже позади. Подобные настроения сразу же приводили людей в состояние эйфории, что содействовало установлению порядка и покоя. Но одновременно многие французы поддались бесчисленным иллюзиям, что скорее всего должно было вызвать впоследствии определенные проблемы.

Так, люди нередко путали освобождение с окончанием войны. Грядущие бои и, следовательно, потери и различные ограничения, которые придется пережить до полной победы над врагом, рассматривались как необязательные и оттого еще более тягостные. Не осознавая весь масштаб разрушений, страшную нехватку всего необходимого и тяжкое бремя дальнейшего ведения военных действий, многие считали, что вскоре в полном объеме наладится производство, что снабжение быстро улучшится, вновь восстановится комфортабельная довоенная жизнь. Союзники виделись персонажами лубочных картинок, обладателями нескончаемых ресурсов, которыми они готовы были поделиться с Францией, ради любви к которой они содействовали ее освобождению, а теперь хотели восстановить ее могущество у себя под боком. Что же до де Голля, персонажа некоторым образом сказочного, олицетворяющего в их глазах чудесное освобождение, то он сам по себе был способен совершить все те чудеса, которых от него ждали.

Я же, посетив в конце этого драматического лета несчастный и убогий Париж, не мог поддерживать это заблуждение. Я не мог позволить себе предаваться радужным иллюзиям при виде скудных продовольственных пайков, людей в изношенной одежде, живущих на грани голода, при виде холодных очагов, отсутствия электричества, пустых лавок, остановившихся заводов, мертвых вокзалов и слыша жалобы отчаявшихся людей, требования со стороны различных групп и пустые обещания политиков демагогов. Но я был совершенно уверен, что при доверии со стороны народа мы сможем выполнить железное правило, которому следуют все государства: ничто не дается просто так, за восстановление довоенного положения придется расплачиваться. Я понимал, на какие жертвы придется пойти, чтобы вырвать причитающуюся нам часть победы, и только вслед за этим последует первый робкий подъем. К тому же, я знал, что у меня нет волшебной палочки, с помощью которой нация достигнет своей цели немедленно и безболезненно. Зато Франция открыла мне кредит доверия, и я дал слово воспользоваться им на сто процентов, чтобы привести страну к спасению. Прежде всего, необходимо было установить власть, для чего я должен был объединить вокруг себя все регионы и все категории людей; выковать единую армию из колониальных частей и внутренних сил1; сделать так, чтобы страна вернулась к нормальной жизни и труду, избегая потрясений, могущих привести ее к новым бедам. Строить систему власти нужно по вертикали – сверху вниз, чтобы заставить правительство работать. Большинство «комиссаров» из Алжира, которые были со мной со времен «Свободной Франции» или позже присоединились в Северной Африке, останутся министрами в Париже. Но я понимал, что должен призвать и других деятелей, работавших в рядах Сопротивления на территории Франции. Тем не менее, будущее правительство не могло быть сформировано немедленно, поскольку действующие министры прибывали из столицы Алжира по очереди. Четверо из них – Дьетельм2, Жакино3, д'Астье и Филип – отправились инспектировать войска 1 й армии и южные департаменты страны. Массигли отбыл в Лондон в момент освобождения Парижа, чтобы облегчить наши связи с внешним миром. Плевен смог присоединиться ко мне. Однако остальные вынуждены были отложить свой приезд в столицу. Из тех людей, которых я выбрал в метрополии, многие только что перешли на легальное положение и не могли немедленно бросить все дела и прибыть в Париж. Только лишь 9 сентября, то есть через две недели после моего размещения на улице Сен Доминик, новый состав правительства был окончательно сформирован.

В него вошли два государственных министра: премьер Жанненэ и генерал Катру. Жанненэ, который прибыл из Гренобля, откуда только что бежали враги, занялся разработкой последовательных мер, имевших целью восстановление нормального порядка действий всех ветвей власти республики; генерал должен был отвечать одновременно за координацию общего управления Алжиром и взаимодействие с мусульманскими общинами. Франсуа де Мантон сохранил за собой пост министра юстиции, Андре Дьетельм – пост военного министра, Луи Жакино – морского министра, Рене Плевен – министра по делам колоний, Рене Мейер – министра транспорта и общественных работ, Рене Капитан – министра просвещения, ПольЖакоби4 – министра снабжения, Анри Френэ возглавил министерство по делам военнопленных, депортированных и беженцев. Пост министра экономики занял Пьер Мендес Франс, министра внутренних дел – Адриен Тиксье, здравоохранения – Франсуа Бийу5. Восемь министерских портфелей я доверил людям, вышедшим из Сопротивления: министром иностранных дел был назначен Жорж Бидо, министром финансов – Эме Леперк6, министром военно воздушных сил – Шарль Тийон7, министром промышленности – Робер Лакост8, министром сельского хозяйства – Франсуа Танги Прижан9, министром труда – Александр Пароди, министром связи – Огюстен Лоран10, информации – Пьер Анри Тетжен11.

Одновременно восемь национальных комиссаров, занимавших эти посты в Алжире, покинули правительство. Анри Кэй подал прошение об отставке. Рене Массигли сменил на посту нашего полномочного представителя в Лондоне Пьера Вьено, который умер в июле этого года. Анри Бонне возглавил посольство в Вашингтоне (поскольку США наконец то признали за посольством его статус). Андре Ле Троке стал председателем муниципального совета Парижа. Эмманюэль д'Астье, которого я стремился отвлечь от политических игр, отклонил предложенный ему дипломатический пост. Андре Филип, чей бурный темперамент мало сочетался с административной деятельностью, не смог сохранить за собой министерский портфель. Так же обстояло дело и с Фернаном Гренье, который покинул свой пост из за политических маневров его партии: Гренье занял позицию по поводу боев в Веркоре соответствующую мнению партии, но идущую вразрез с мнением правительства, за что, правда, впоследствии извинился. Ушел из правительства и Жан Монне, чья миссия по ведению переговоров по экономическим вопросам с США с момента создания Департамента национальной экономики была несовместима с министерскими функциями. Я и вместе со мной 21 министр принялись за работу, понимая, что поле нашей деятельности безбрежно. Тем более было совершенно необходимо ясно определить конечную цель этой деятельности. Начиная с июня 1940 я вел Францию к освобождению через Сопротивление. Сейчас же наступил новый этап, этап созидания, требующий усилий всей нации.

12 сентября во дворце Шайо состоялось собрание, на котором присутствовало 8 тысяч человек: Национальный Совет Сопротивления, руководящие органы различных партий, движений и подпольных организаций, муниципальный совет, видные чиновники и представители высших органов власти, представители от Парижского университета, предпринимателей, профсоюзов, прессы, коллегии адвокатов и т. д. На этом собрании я выступил и изложил основные положения своей политической программы. Я сделал это как можно более четко, поскольку в воздухе уже чувствовался «полет химер», поэтому я представил положение вещей таким, каким оно являлось в реальности.

Упомянув о «волне радости, гордости и надежды», охватившей нацию, и воздав должное Сопротивлению, союзникам и французской армии, я сконцентрировал внимание на трудностях, которые необходимо будет преодолеть. Легкой дороги не будет, трудиться надо сообща! Ни одной организации, действующей вне государственной компетенции, не будет позволено вмешиваться в дела правосудия и администрации. И я поставил наболевший вопрос о добровольческих отрядах. «Мы ведем войну! – воскликнул я. – В нынешних и также в последующих сражениях мы будем участвовать самым активным образом, а позже и в оккупации Германии… Для этого нам понадобятся соединения, способные маневрировать, сражаться и побеждать, в них вольется пылкая молодежь из наших внутренних сил… Все солдаты Франции составляют французскую армию, и она, как и сама Франция, должна быть единой и неделимой».

Коснувшись вопроса о наших внешних сношениях, я не забыл особо подчеркнуть неизбежные трудности, ни в коей мере не щадя тех из нас, кто предпочитал тешить себя иллюзиями вместо того, чтобы смотреть правде в глаза. «Мы хотим верить, – сказал я, – что право Франции участвовать в разрешении военного конфликта, в конце концов, не будет больше оспариваться, что официальная изоляция, навязанная ей соседями, сменится теми отношениями, которые мы с честью поддерживали с другими великими нациями на протяжении целого ряда веков… Мы считаем, что в общих интересах будет обеспечение доступа Франции к обсуждению и принятию тех мер, которые завтра решат судьбу Германии… Мы считаем, что решение любого вопроса, касающегося Европы, без участия Франции станет серьезной ошибкой… Мы считаем, что без участия Франции определение политических, экономических, нравственных условий послевоенного устройства мира будет авантюрой…. потому что, в конце концов, в границах нашего государства живут 100 миллионов человек, и любое глобальное решение было бы произвольным и несостоятельным без одобрения Франции».

Вновь занять подобающее место для Франции – это полдела, необходимо его удержать, и в этом деле не удастся обойтись без трудностей и ограничений. Нарисовав картину разрушений, которым подверглась наша Родина, и причин, мешающих нам подняться, я заявил, что «мы переживаем очень трудный период, что освобождение само по себе не ведет нас к достатку, а, наоборот, подразумевает сохранение суровых ограничений и требует больших усилий в работе, организованности и дисциплины». Я говорил, что «в этом плане правительство должно применить необходимые законы». Затем я определил цели, стоящие перед властью: «Уровень жизни трудящихся должен повышаться по мере роста производства; необходимо предоставить – путем реквизиции или секвестра – в прямое распоряжение государства некоторые общественные службы и отдельные предприятия; национальное сообщество должно получить в свое распоряжение богатства, нажитые преступным путем теми, кто сотрудничал с врагом; государство должно зафиксировать цены на продукты питания и держать под контролем весь процесс товарообмена до тех пор, пока все то, что производится и распределяется, не будет соответствовать нуждам потребления…»

Без сомнения, эти меры вызваны нынешними обстоятельствами, но они соответствуют принципам обновления, которых желало достичь движение Сопротивления, ведя борьбу с оккупантами: «подчинить частные интересы общим; все крупные ресурсы общественного богатства должны использоваться ко всеобщей пользе; раз и навсегда должны быть упразднены все коалиции по интересам; наконец, чтобы каждый из сыновей и каждая из дочерей Франции могли бы жить, трудиться и воспитывать своих детей достойно и в безопасности».

В конце выступления я обратился «к мужчинам и женщинам, сражавшимся в Сопротивлении: «Вы, крестоносцы, осененные Лотарингским крестом! Вы, ядро нации в ее битве за честь и свободу, завтра вам предстоит увлечь остальных в борьбу за величие нации. Так, и только так, будет одержана великая победа Франции».

На этот раз я говорил не о намерениях на будущее, но о ближайших мерах, которые непосредственно затрагивают интересы людей. Вчера, в Лондоне или в Африке, речь шла о возможных, гипотетических действиях, а сегодня в Париже – о конкретных делах. Воодушевление вдохновило порыв «Свободной Франции», оно же определяло и планы Алжирского комитета. Теперь же в действиях правительства доминировала политика. Но не повлияют ли все те же насущные и противоречивые проблемы облеченных теперь властью руководителей в свою очередь на их подопечных? Сможет ли сохраниться это единение чувств, установившееся, наконец, в Сопротивлении, теперь, когда страна постепенно становится вне опасности? Впечатления, которые я вынес из происходящего на заседании во дворце Шайо, заставили меня усомниться в этом.

Но надо признать, что, войдя в зал, заняв свое место и выступив с речью вслед за красноречивым обращением Жоржа Бидо, я был встречен бурными овациями. Слыша только приветственные возгласы, я мог бы подумать, что нахожусь на заседаниях единомышленников в лондонском Альберт холле или в Браззавилле или выступаю перед единой аудиторией в Алжире, Тунисе или Аяччо. И все же по еле ощутимой разнице эмоционального фона, некоторой дозировке аплодисментов, знакам и взглядам, которыми обменивались присутствующие, по рассчитанной смене выражения лиц в ходе моей речи я почувствовал, что «политики» как прежнего, так и нынешнего призыва привносили определенный оттенок в свое одобрение. И можно было понять, что совместные действия будут осложнены оговорками и условиями.

Более чем когда либо мне нужно было опереться на народ, а не на «элиту», желавшую встать между нами. Мою популярность можно было сравнить с капиталом, который возместит осложнения, неизбежные в разрушенной стране. Для начала я должен был воспользоваться ею для установления в провинции твердой государственной власти, как я сделал это в Париже.

Корыстолюбивые выскочки, находившиеся во многих департаментах страны, вносили смуту в нормальную работу администрации. Конечно, ранее назначенные комиссары республики и префекты оставались на своих должностях, но им было неимоверно трудно расставить все по своим местам. За четыре года накопилось слишком много гнева, не находившего выхода и взорвавшегося в той неразберихе, что последовала за бегством врага и разгромом его сообщников. Многие структуры Сопротивления желали сами участвовать в чистках и наказаниях. Вооруженные группы партизан поддавались желанию чинить самосуд над пленными врагами и их пособниками. Во многих местах общественная ярость принимала крайние, жестокие формы. Безусловно, обстоятельства использовались и в политических расчетах, для победы в конкурентной борьбе или для сведения личных счетов. Короче говоря, беспорядочные аресты, произвольно налагаемые штрафы и расправы усугубляли и без того тяжелое положение.

Местным властям было тем более трудно справиться с ситуацией, что им катастрофически не хватало сил. Даже если бы мобильная гвардия и жандармерия были полностью укомплектованы и уверены в собственных силах, они бы просто не успели противостоять всем эксцессам. Их беспомощность объяснялась еще и тем, что большая часть этих подразделений ушла в маки, а оставшиеся чувствовали себя запятнанными той ролью, которую им навязал режим Виши. Там, где проходили армейские корпуса: в Нормандии, Провансе, Париже, вдоль течения рек Роны, Соны и Ду, одно лишь присутствие войск предотвратило большинство досадных инцидентов. Но там, куда регулярные части не попали, комиссары республики и префекты оказались лишенными средств для обеспечения порядка. Конечно, я мог бы распределить по этим районам войска, пришедшие из Африки, но это означало бы понизить статус французской армии и таким образом поставить под вопрос участие наших войск в завоевании победы. Этой гибельной альтернативе я предпочел риск более или менее бурных беспорядков.

По правде говоря, этот риск можно было уменьшить, если бы коммунистическая партия, пользуясь волнениями, не пыталась захватить власть в провинциях, так же как она попробовала сделать это в Париже. В соответствии с распоряжениями правительства предписывалось создание в каждом департаменте одного Комитета освобождения в составе представителей всех движений, партий и профсоюзов, чьей задачей было временно оказывать помощь префектам. Но в населенных пунктах, на предприятиях, в общественных службах и в администрациях стихийно возникало множество комитетов, которые якобы давали импульс всему делу, контролировали мэров, хозяев предприятий, директоров, искали виновных и подозреваемых. Коммунисты, действуя под разными масками, ловко и слаженно используя симпатии и дружеские связи, появившиеся у них в ходе борьбы за освобождение во всех кругах общества, не преминули подстрекать и вдохновлять создание этих органов при помощи вооруженных групп. «Комак», пользуясь неразберихой в полномочиях между правительством и Советом Сопротивления, продолжал тайно направлять своих делегатов, отдавать приказы, присваивать звания. Я решил тут же отправиться в самые неблагополучные районы, чтобы на месте по возможности направить ситуацию в нужное русло. Мои поездки, на которые я отвел два месяца, позволили мне ознакомиться с ситуацией в провинциях, а в промежутках я руководил в Париже работой правительства.

14 сентября я приземлился на лионском аэродроме Брон, усеянном искореженным железом разрушенных ангаров. Меня сопровождал в поездке военный министр Андре Дьетельм. За десять дней до этого Лион был освобожден частями 1 й французской армии и американцами. Город пытался возродиться к жизни: все лионские мосты через Сону и Рону были разрушены, за исключением мостов Ом де ла Рош, который единственный остался целым, и Гийотьер, по которому могли проходить лишь пешеходы. Вокзалы Вез, Бротто, Перраш и железнодорожные пути, обслуживающие город, были выведены из строя. В промышленных предместьях, в частности в Виллербанн, чернели разрушенные заводы. Но энтузиазм населения резко контрастировал с этими руинами.

Комиссар республики Ив Фарж12, один из руководителей Сопротивления в этом регионе, отличившийся в ходе борьбы, был здесь на своем месте. Изобретательный и пылкий, он легко приспосабливался ко всем кардинальным переменам, которые несла с собой подобная ситуация, избегая при этом крайностей. Я дал ему указание удерживать от экстремизма и других. В остальном же, когда я слышал одобрительные возгласы горожан на улицах, принимал в префектуре чиновников, представленных мне префектом Лоншамброном, встречался в ратуше с «временным» мэром Жюстеном Годаром («Я занимаю этот пост, – сказал он мне, – пока не вернется Эдуард Эррио»), с членами муниципального совета, с кардиналом Жерлье, представителями промышленности, торговли, рабочих профсоюзов, свободных профессий, ремесленниками, я пришел к выводу, что лионцы и не помышляют о потрясении устоев страны. За исключением некоторых перемен, эффектных, но не до конца продуманных и сформулированных, и наказания некоторых личностей, показательного, но не всегда справедливого, они, наоборот, стремились к общественному равновесию.

На следующий день я осмотрел части внутренних сил. Полковник Декур, отличившийся в партизанских боях, в том числе и совсем недавно во время взятия Лиона, теперь возглавлявший военный округ, провел смотр войск. Части, прошедшие передо мной, были взволнованы, да и они сами производили волнующее впечатление. Трогательно было видеть, как они, несмотря на их разношерстность, старались походить на регулярные войска. Эти добровольческие силы уже прониклись воинской традицией. Я покидал Лион с уверенностью, что власть, если только не будет сидеть сложа руки, преодолеет здесь все препятствия, и с ощущением, что в городе воцарится порядок, потому что во главе нации вновь встали государственные структуры.

Зато Марсель произвел очень тяжелое впечатление. Я прибыл туда утром 15 го в сопровождении трех министров: Дьетельма, Жакино и Бийу. В 1943 немцы разрушили квартал Старого Порта, а в результате бомбардировок союзнической авиации и августовских боев целые районы города были стерты с лица земли, уничтожены доки и пирсы. Следует добавить, что рейд был полон мин, а на разрушенных пристанях все подъемные механизмы были выведены из строя врагом. Конечно, коммунальные службы с помощью американцев, которые хотели использовать эту базу, старались все расчистить, но повреждения были очень велики и вызывали сомнения, что порт вернется к жизни в более или менее короткий срок. Население города прозябало в голоде и нищете. К тому же из за различных злоупотреблений властью сама атмосфера в Марселе была тяжелой, даже гнетущей. Действительно, коммунисты, умело используя давнишние разногласия на местах и постоянно напоминая о жестоких преследованиях со стороны агентов Виши, установили в Марселе своеобразную диктатуру. Под прикрытием этого диктата совершались аресты, даже казни, но официальные власти не дали решительного отпора.

В этом отношении комиссару республики Реймону Обраку13, проявившему себя в Сопротивлении, с трудом удавалось отстаивать позиции высшего государственного чиновника. На заседании в префектуре я обратился к комиссару, префектам и их сотрудникам, я жестко указал на то, что правительство требует от них выполнения их обязанностей, что отныне необходимо выполнять законы и распоряжения, одним словом, управлять, что на них лежит ответственность за отстранение от этого процесса всех посторонних лиц. Внутренние силы доблестно помогали частям де Монсабера захватить Марсель; я отметил это в своем приветствии в ходе инспекции. Было просто определить, какие части – а их было большинство – хотят быть отправленными в Эльзас для участия в боях, а какие подразделения, находясь под чьим то скрытым влиянием, хотят остаться. Я предписал генералу Шадебеку де Лаваладу, вызванному из Леванта возглавить военный округ, как можно скорее удовлетворить желание первых и распустить остальных. Военному министру я приказал тут же прислать в Марсель один из полков, расквартированных в Алжире, чтобы наладить положение.

Этот большой бурлящий и израненный город дал мне лучшее доказательство того, что только движение Сопротивления может обеспечить возрождение Франции, но эта надежда может исчезнуть, если освобождение станет символом беспорядка. В остальном, те представители власти в Марселе, которые придерживались политики компромисса, выказывали свое явное удовлетворение твердостью моей позиции. Нужно сказать, что выступление генерала де Голля перед толпой, собравшейся на площади дю Мюи и на улице Сен Ферреоль, появление на главной улице города Ла Канбьер и на встрече в ратуше с мэром Гастоном Деферром вызывало волну народного сплочения, отчего казалось, что все проблемы становятся менее трудными. А раз так казалось, значит, так оно и было на самом деле.

Во второй половине дня я быстро добрался самолетом до Тулона. Самое удручающее впечатление произвели арсенал, набережная Кронштадт, полностью разрушенные кварталы, прилегающие к порту, и обломки кораблей, затопленных на рейде или в доках. Но зато каким ободряющим контрастом выглядела эскадра, выстроившаяся в открытом море для смотра. Мне были представлены три дивизиона под командованием адмиралов Обуано и Жожара и капитана первого ранга Лансело соответственно. Всего в строю находились броненосец «Лотарингия»; крейсера «Жорж Лейг», «Дюгей Труен», «Эмиль Бертен», «Жанна д'Арк», «Монкальм», «Глуар»; легкие крейсера «Фантаск», «Мален», «Террибль»; около тридцати миноносцев, подводных лодок, сторожевых кораблей и тральщиков. В сопровождении Луи Жакино, морского министра, адмирала Лемонье, начальника Генерального штаба и командующего морскими силами, и адмирала Ламбера, командующего военно морским округом, я поднялся на борт сторожевика «Ла Пик» и медленно обошел строй военных кораблей. При виде сорока кораблей, расцвеченных флагами, слыша приветствия с мостиков штабных офицеров, «ура» экипажей, выстроенных у бортов, я почувствовал, что наш флот забыл горечь поражений и вновь обрел надежду.

16 сентября я уже был в Тулузе, где происходили сильные волнения. Во все времена юго запад страны был раздираем противоречиями, а сейчас их усугубили политика правительства Виши и драма оккупации. К тому же маки, весьма многочисленные в этом районе, вели свои операции настолько жестко, что в результате сегодня здесь кипело недовольство и элементарно сводились счеты. Ситуация была обострена еще из за того, что вражеские войска, действовавшие в Аквитании, проводили здесь жестокие расправы при активной помощи предателей из местного населения. Кроме того, лучшие части внутренних сил ушли в Бургундию на соединение с 1 й армией, а в Тулузе остались крайне разношерстные военные формирования. Наконец, близость испанской границы усиливала напряжение. Дело в том, что многие испанцы, нашедшие приют в Жере, Арьеже, Верхней Гаронне после гражданской войны 1936–1939, ушли в маки и теперь не скрывали своего намерения вернуться на родину с оружием в руках. Коммунисты, хорошо организованные и занявшие стратегические посты в управлении и координации военных действий, раздували очаги волнения, чтобы овладеть ситуацией. Частично им это удалось.

На власть комиссара республики в этом регионе покушались некоторые военные командиры внутренних сил. Пьер Берто14, который возглавлял в Сопротивлении крупную подпольную организацию, был назначен на этот пост в связи с тяжелым ранением своего предшественника Жана Кассу15. Когда Берто попытался взять бразды правления в свои руки, ему воспрепятствовал полковник Ашер, он же Раванель16, командир маки района Верхней Гаронны, возглавивший командование военным округом; он располагал широкими, но нечетко определенными полномочиями.

Вокруг Раванеля образовался своего рода «совет народных комиссаров» из командиров вооруженных подразделений. Члены этого «совета» настаивали на проведении чисток своими силами, при этом жандармерия и республиканская гвардия содержались в отдаленных казармах без увольнений. Нужно отметить, что начальник штаба полковник Нотенже, офицер с большим опытом, старался противостоять злоупотреблениям, царившим в административной неразберихе. Но это ему не всегда удавалось. К тому же, в регионе формировалась испанская «дивизия», которая во всеуслышанье провозгласила своей целью марш на Барселону. Ну и, наконец, английский подполковник, известный как «полковник Илер» и в свое время внедренный в подразделения маки, дислоцированные в районе Жер, британскими спецслужбами, имел в своем распоряжении несколько военных групп, которые подчинялись только приказам из Лондона.

Утром 17 го числа с рассчитанной торжественностью я произвел смотр всех частей. Я надеялся, что мое непосредственное общение с партизанами пробудит в каждом из них солдатский дух послушания и дисциплины, обладать которым они стремились. Во время смотра я понял, что преуспел и понемногу достиг понимания. Затем все части под командованием полковника Раванеля прошли передо мной парадом. Зрелище было красочным. Впереди, со штыками наперевес, шел русский батальон, сформированный из бывших власовцев, которые служили вначале у немцев, но вовремя дезертировали и присоединились к Сопротивлению. Затем прошли испанцы под командованием своих генералов, и потом уже части Французских внутренних сил. Вид их самодельных знамен и вымпелов, стремление выдерживать армейское разделение на взводы, роты и батальоны, старание придать своей одежде вид военной формы, а главное, походка, взгляды, слезы людей, марширующих передо мной, показывали, насколько эффективен и полон достоинств военный устав. На мой взгляд, этот парад явился, как и всюду, отражением настроения народа.

Подобные впечатления я вынес и из встречи накануне в префектуре и ратуше с чиновниками и видными политическими деятелями, в первом ряду которых держался доблестный архиепископ монсеньор Сальеж. Те же настроения уловил я в ликующей толпе, собравшейся послушать мою речь на площади Капитоль или встречающей меня овациями, стоя по обеим сторонам улиц. Конечно, я отнюдь не обольщался по поводу того, что это единение само по себе способно обеспечить общественный порядок, но, по меньшей мере, я мог рассчитывать, что оно воспрепятствует как диктатуре некоторых лиц, так и всеобщей анархии.

Прежде чем покинуть Тулузу, я перевел жандармерию с казарменного положения в нормальный режим работы, что позволило этим храбрецам вернуться к принципам довоенной службы. Я решил назначить вызванного из Марокко генерала Колле17 командующим военным округом. Я сообщил испанским командирам, что французское правительство не забудет их заслуг и заслуг их подчиненных в партизанской борьбе и в деле освобождения Франции, но доступ к границе в Пиренеях им запрещен. Впрочем, по моему приказу командование 1 й амии направило крупное войсковое соединение в район между Тарбом и Перпиньяном, чтобы обеспечить порядок и перекрыть пограничные проходы через Пиренеи. Что же касается «полковника Илера», то он был отправлен в Лион, а оттуда в Англию.

В Бордо я прибыл 17 сентября. Обстановка в городе была напряженной. Из города немцы ушли, но оставались их разрозненные подразделения неподалеку, в районе Руайяна и на мысе Грав. Таким образом, они перекрывали доступ к порту, а угроза их возвращения в город была вполне реальной. Внутренние силы Бордо и прилегающих районов под командованием полковника Адлина вели бои с противником на обоих берегах Жиронды. Полковник Дрюий, командующий военным округом, делал все возможное для обеспечения их вооружением, кадрами и живой силой. По правде говоря, немецкий адмирал Мейер, эвакуировав свои войска из Бордо и окрестностей и заняв заранее подготовленные позиции на Атлантическом побережье, дал понять, что он хочет сдаться. Переговоры по этому поводу продолжались еще в момент моего прибытия. Но вскоре стало ясно, что речь идет о военной хитрости, позволяющей врагу отступить без потерь. Немцы располагали значительным вооружением и ресурсом живой силой, а у наших внутренних частей не хватало ни четкой организованности, ни оружия для ведения серьезных боев. Поэтому у жителей Бордо радость свободы смешивалась с чувством страха потерять ее и подвергнуться новому наступлению сил противника. К тому же у горожан накопилось немало горечи за время оккупации, которая была тем более жесткой, что мэр города Марке был отъявленным коллаборационистом. В такой неспокойной обстановке действовали и различные вооруженные группы, отказывающиеся подчиниться официальным властям.

Как и везде, я постарался укрепить здесь структуру местной власти и ее авторитет. Комиссар республики Гастон Кюзен, здравомыслящий и хладнокровный человек, представил мне в префектуре группу должностных лиц, офицеров и делегатов от различных движений, во главе которой был архиепископ монсеньор Фельтен18. Я обратился с речью к жителям Бордо с того же балкона, с которого в 1870 выступил перед смущенной толпой Гамбетта19. После посещения ратуши, где меня ждал новый мэр Фернан Одгий, я проехал по кварталам города, а на бульваре Де л'Энтанданс я произвел инспекцию тем частям внутренних сил, которые еще оставались в городе. Почти все они произвели на меня благоприятное впечатление, что я и отметил в своем обращении к ним.

Некоторым командирам, не выполняющим приказы, я тут же предложил выбор: или безоговорочно подчиниться командующему военным округом, или отправиться в тюрьму. Все выбрали первое. Я покидал Бордо, надеясь, что ситуация здесь будет улучшаться.

Я направился в город Сент проверить, как обстоят дела в войсках полковника Адлина. Провинция Ла Сентонж, где флаги освобождения виднелись в окнах всех домов, жила в состоянии тревоги. Дело в том, что немцы занимали, с одной стороны, Руайан и остров Олерон, а с другой – Ла Рошель и Ре. Под прикрытием мощных оборонительных сооружений они готовились к наступлению крупных сил союзников. Действия генерала Шеванс Бертена20, которому было поручено в неразберихе первых дней после освобождения координировать, по мере возможности, операции наших внутренних сил на юго западе страны, вынудили адмирала Ширлитца, командовавшего центром сопротивления Ла Рошели, оставить Рошфор. Но проходили дни, а перед немцами были только наши партизанские войска, полностью лишенные тяжелого вооружения, артиллерии, танков, самолетов. В любой момент противник мог перейти в наступление. Наши внутренние части, представляющие из себя все те же плохо организованные партизанские отряды, подтягивались из Жиронды, из обеих Шарант21, Вьенны, Дордони и т. д. Они горели желанием сражаться, но были лишены практически всего необходимого для боевых действий на фронте. К тому же, не имея ни тыловых служб, ни припасов, они находились на полном самообеспечении. Следствием чего были частые беспорядки, а также злоупотребления, которые позволяли себе те или иные командиры, превышающие свои полномочия. Наконец, в общий хаос вносило свою лепту вмешательство «Комак» и его агентов. Жан Шюлер, комиссар республики в районе Пуатье, префект Водрей и мэры сталкивались с многочисленными трудностями.

Полковник Адлин старался прекратить смуту. На линии боевых действий в районе «мешков» у Руайана и Ла Рошели он устанавливал посты, дислоцировал, по возможности, соединения регулярных частей и старался организовать их снабжение. После снабжения этих соединений необходимым вооружением и формирования из них единого ударного кулака было бы можно планировать наступление.

В Сенте я произвел смотр нескольким тысячам человек, плохо вооруженным, но полным боевого задора. Парад вышел впечатляющим. Затем я собрал вокруг себя разномастных офицеров, большинство из которых носили самолично присвоенные звания. Но все они справедливо гордились тем, что были добровольцами. Они волновались, видя, что среди них де Голль, который, в свою очередь, скрывал под напускной маской спокойствия свое волнение. Я сказал этим людям то, что должен был сказать. Я покидал их полный решимости добиться того, чтобы бои на Атлантическом побережье закончились победой французского оружия.

Орлеан стал последним этапом моей поездки. У меня щемило сердце при виде разрушений в городе. Комиссар республики Андре Марс изложил мне свои проблемы, которые он решал смело и с полным спокойствием. Впрочем, в его регионе, несмотря на все испытания, не было особых беспорядков. По контрасту с ситуацией на Гаронне настроения жителей прибрежных департаментов Луары казались весьма сдержанными. Следует отметить, что полковники Бертран и Шомель, командовавшие внутренними силами в районах Бос, Берри и Турень, сформировали регулярные батальоны и привели их к блестящим победам над немецкими войсками, отступающими на юг от Луары. И сразу же партизаны, освоившие воинскую дисциплину и испытывавшие гордость после этих боев, стали опорой порядка. В Бриси при виде прекрасного отряда, выстроившегося передо мной, я с грустью думал, какими могли бы быть силы Сопротивления, если бы правительство Виши не запретило кадровым военным возглавить эту зарождающуюся армию. Вечером 18 сентября я вернулся в столицу.

25 сентября, проведя два дня в 1 й армии, я отправился в Нанси, только что освобожденный войсками генерала Паттона. В Лотарингии захватчик всегда считался врагом, поэтому здесь не возникло ни одной политической проблемы. Общественному порядку ничто не угрожало, сознание гражданского долга было здесь совершенно естественным чувством. В этот день, слыша приветственные возгласы толпы на улицах де Мирекур, де Страсбур, Сен Дизье, Сен Жорж и де Доминикен, по которым я въехал в столицу Лотарингии, затем на площади Станислас, где я выступил с балкона ратуши, оценив выступления комиссара республики Шайе Бера и мэра Пруве, получив послания ряда делегаций, видя настроения 2000 партизан, прошедших передо мной под командованием полковника Гранваля, я укрепился в мысли, что эта опустошенная провинция, часть которой все еще находилась в руках немцев, хранит веру в великое будущее Франции.

Из Парижа я вновь выехал 30 сентября в сопровождении министров Тиксье, Мейера и Лорана, на этот раз путь лежал во Фландрию. В Суасоне и Сен Кантене комиссар республики Пьер Пен22 показал нам разрушения в этих городах. В Лилле комиссар республики Франсуа Клозон23, ответственный за департаменты Нор и Па де Кале, делал все возможное, чтобы обеспечить людей работой. Сразу по приезде я занялся проблемами рабочих, требующими в этом районе скорейшего решения. Во время оккупации трудящиеся массы, в соответствии с распоряжением немецкой администрации, получали крайне низкую зарплату. Сейчас же многие из них были безработными, на заводах не было угля, а в цехах оборудования. К тому же из за нехватки продовольствия население начало голодать. Проезжая по моему родному городу, где жители устроили мне радостную встречу, я видел слишком много бледных изможденных лиц.

Еще раньше умом и сердцем я пришел к убеждению, что освобождение страны должно сопровождаться глубокими социальными изменениями. Но там, в Лилле, по лицам людей я понял, что речь идет о насущной необходимости таких перемен. Есть два пути: в административном порядке быстро улучшить коренным образом положение рабочих и одновременно ограничить привилегии состоятельных людей или же страдающая и отчаявшаяся масса трудящихся пройдет через череду социальных потрясений, в которых Франция рискует потерять саму себя.

В воскресенье 1 октября я присутствовал в церкви Сен Мишель на службе, которую совершал кардинал Льенар24, затем посетил ратушу, где меня принял мэр города Кордонье, провел смотр внутренних сил на площади де ля Репюблик, принял представителей властей, комитетов, именитых граждан. Я выступил перед собравшейся у префектуры толпой с речью, в которой изложил основные принципы, на которых правительство намеревается осуществить экономическое возрождение страны: «Государство должно взять в свои руки управление основными общественными богатствами; безопасность и достоинство будут обеспечены каждому труженику». По волне восторга, прокатившейся по толпе, я почувствовал, что эти обещания затронули людей за живое.

По дороге в Париж я осмотрел шахты в районе Ланса. Из за разрушений, нехватки кадров и серьезных волнений среди оставшихся шахтеров производительность труда там была на уровне ниже среднего. Добыча угля на гора составляла едва ли треть по сравнению с довоенной выработкой. Для возрождения угольной промышленности, безусловно, требовались принципиальная реформа, способная изменить производственные отношения в отрасли, и проведение восстановительных работ с привлечением крупных кредитов, какие могло предоставить только государство. Таким образом единственным решением был переход шахт в собственность государства. В столицу я вернулся через Аррас с уже сложившимся мнением.

Через неделю я был уже в Нормандии. По количеству разрушений эта провинция побила все рекорды. Вид руин был здесь особенно тягостным, ведь до войны Нормандия была процветающим краем, изобилующим историческими ценностями.

В сопровождении Мендес Франса, Танги Прижана, комиссара республики Бурдо де Фонтенея25 и командующего войсками военного округа генерала Лежантийома я посетил, в частности, города Гавр, Руан, Эвре, Лизье и Кан, вернее сказать, их развалины. Еще несколько дней тому назад, общаясь с народом в департаменте Нор, я укрепился в мысли, что для возрождения страны необходимы глубокие социальные изменения, а масштаб разрушений в Нормандии укрепил мою убежденность в том, что необходимым условием для этого является укрепление государственной власти.

Впрочем, по контрасту с городами, лежащими в руинах, деревня имела обнадеживающий вид. В августе, в разгар боев, удалось все же собрать урожай. Несмотря на нехватку всего необходимого и на то, что деревни и фермы сильно пострадали, всюду можно было увидеть в той или иной обработанные поля и ухоженный скот. После встречи с фермерами в Небуре я вынес впечатление, что они полны решимости работать засучив рукава. Эта упорная тяга французского крестьянства к труду обнадеживала и вселяла уверенность, что поставки продовольствия наладятся, положение улучшится, и именно тяга к труду, свойственная французам, должна стать в будущем основой восстановления страны.

23 октября я испытал те же чувства, проезжая через провинции Бри и Шампань. После Буасси Сен Леже я увидел плоскогорья с возделанными, как и раньше, полями. Как и прежде, множество стогов сена возвещало о приближении к Бри Конт Робер. Вспаханные под пшеницу и свеклу поля, как всегда, окружали Провен. На равнинах Ромийи сюр Сен можно было видеть поля с аккуратными бороздами, да и необработанных участков было не больше, чем раньше. Когда я приехал в Труа, шел дождь, омрачивший настроение комиссара Республики Марселя Григуара и горожан, устроивших мне радостную встречу. Зато он порадовал крестьян, как и до войны выгонявших свои упитанные стада на пастбища вокруг Вандевра и Бар сюр Об. В городе Коломбе ле Дез Эглиз26 жители, собравшиеся вокруг мэра Демарсона, встретили меня с восторгом, освобождение дало им возможность спокойно обрабатывать землю. В Шомоне меня ждал прием, устроенный официальными лицами департамента Верхняя Марна. Со спокойной душой я смотрел, как на эти близкие мне и надежные края опускается ночь.

Отсюда я вновь отправился к войскам 1 й армии, а затем вернулся в Париж через Дижон. В этом крупном городе разрушений было относительно немного, но горожане еще не успокоились после отступления захватчиков. На улицах и площадях раздавались крики «ура», а во дворце герцогов Бургундии мне представлял официальных лиц комиссар Республики Жан Мэрей, который заменял тяжело раненного во время освобождения города Жана Буея, и каноник Кир, мэр Дижона, искренне любимый горожанами, и яркая личность. Генерал Жиро, нашедший своих родных в столице Бургундии, возглавлял процессию именитых граждан. «Как изменилось все вокруг!» – сказал он мне. «Все ли?» – подумал я и, глядя на это шумное и живое сборище, подозревал, что уж французы не изменились.

4, 5, 6 ноября состоялась моя поездка в Альпы. Здесь бои прошли повсюду, да и сейчас они еще продолжались на подступах к перевалам, ведущим в Италию. В Альпах Сопротивление получило укрепленные базы, а свободолюбивое население этих мест дало нашему движению множество бойцов. Теперь жизнь здесь понемногу налаживалась, хотя были большие трудности со снабжением, а марокканские части и альпийские партизаны еще вели бои с врагом; к тому же часто происходили беспорядки из за того, что некоторые подпольщики устраивали самосуды.

В сопровождении министров Дьетельма и де Мантона, комиссара Республики Фаржа, генералов Жюэна и Делаттра я отправился в Амберье, затем в Аннеси и Альбервиль, где произвел смотр дивизии Доди и таборам27. В Шамбери население устроило мне восторженную встречу, показавшую всю полноту савойской верности. И, наконец, я прибыл в Гренобль.

Невозможно описать тот энтузиазм, с которым меня встречали жители города, пока я шел по площади Бастилии и бульвару Гамбетта к площади Ривэ, где собралась на митинг масса народа. Я вручил мэру Лафлеру Крест Освобождения – награду городу Греноблю. Затем парадным маршем прошла 27 я Альпийская дивизия, которую я приветствовал с особым удовлетворением. Дело в том, что, желая оставить за Францией те анклавы, которыми еще недавно владела на наших склонах Альп Италия, и зная, что союзники согласятся на это, только если мы возьмем их с боем, я имел определенные виды на эту недавно созданную дивизию. 6 ноября я вернулся в Париж.

Таким образом за несколько недель я объездил большую часть страны, показался перед 10 миллионами французов как символ твердой и уверенной в себе власти, присутствовал на митингах национального единения, распорядился на местах о принятии властями неотложных мер, продемонстрировал служащим госаппарата, что у государства есть глава, дал понять отдельным организациям, что у них нет другого будущего, кроме как в единении общих сил, и их долг заключается в подчинении общей для всех дисциплине. Но насколько же суровой была реальная ситуация в стране! Все речи, приветственные крики, знамена не могли скрыть от меня огромные материальные потери и глубокий кризис политической, административной, социальной системы и морального духа страны. Было совершенно очевидно, что в этих условиях народ, как бы он ни был счастлив освобождением, должен будет еще долго переносить суровые испытания, на чем непременно попытаются сыграть демагоги от различных партий и коммунисты с их амбициями.

Но, как в провинции, так к в Париже, я видел, с каким ликованием меня встречали люди. Нация инстинктивно понимала, что в условиях нынешней смуты в стране могла бы установиться анархия, а затем и диктатура, если бы я не служил народу вождем и символом единения. Сегодня нация так же сплачивается вокруг де Голля, дабы избежать падения в пропасть, как она сплачивалась вокруг него вчера, дабы прогнать иноземных захватчиков. Таким образом я вновь почувствовал доверие французов, облекших меня, как и прежде, беспрецедентной полнотой власти. Я буду нести эту величайшую ответственность до того дня, пока не исчезнет непосредственная опасность и французский народ вновь не вернется к нормальной мирной жизни.

Законность этой власти во имя общественного спасения, выраженная волей народа и безоговорочно признанная всеми политическими силами, не была оспорена никем. Ни в администрации, ни в судебных органах, ни среди преподавательского корпуса, ни тем более в армии никто не ставил под сомнение мой авторитет. Государственный Совет, возглавляемый Рене Кассеном, подавал пример полной лояльности, такую же позицию занимала и Счетная Палата. Где бы я ни появлялся, представители церкви спешили воздать мне официальные почести: 20 сентября я принял кардинала Сюара28 и получил от него благословение епископата. Французская академия поддерживала меня, используя вестник Жоржа Дюамеля29, ее постоянного секретаря. Даже представители прежних режимов выражали мне единодушную поддержку: граф Парижский, преисполненный национальных чувств, сообщил мне в письме, что направил ко мне своего уполномоченного; принц Наполеон, храбрый партизан и капитан альпийских стрелков, выразил мне свою преданность. Генерал Жиро, вернувшись из Алжира, где чудом избежал гибели от пули фанатика, немедленно прибыл ко мне на встречу. Бывшие приверженцы режима Виши вынуждены были склониться перед фактами: маршал Петен, находясь в Германии, хранил молчание, а чиновники, дипломаты, военные, публицисты, ревностно ему служившие, теперь не скупились на реверансы в адрес нынешней власти и на попытки оправдаться. Наконец, господин Альбер Лебрен30 присоединился к общему хору одобрений как меланхолический призрак Третьей Республики.

Я принял его 13 октября. «Я всегда был и остаюсь сторонником вашего дела, – заявил мне бывший президент. – Без Вас все погибло бы. Благодаря вам все может быть спасено. Я лично никак не могу проявить себя, за исключением этого визита. Я прошу, чтобы информация о нем была опубликована в печати. Я не подавал формального заявления об отставке, да и кому я бы его подал, если уже не существовало Национальной Ассамблеи, могущей назначить моего преемника. Но хочу заверить вас в моем полном одобрении».

Наш разговор зашел о событиях 1940, Альбер Лебрен с горечью вспоминал тот день, 16 июня, когда он принял отставку Поля Рейно и поручил маршалу Петену сформировать новое министерство. Со слезами на глазах, воздев руки к небу, он исповедовался в своей ошибке: «Меня, как и большинство министров, привело к этому решению мнение генерала Вейгана. Он был так категоричен, требуя перемирия, так настойчиво уверял, что другого выхода нет! И все же я считал, как и Рейно, Жаненнэ, Эррио, Мандель и как Вы сами, что правительству следовало переехать в Африку, что можно было продолжать войну с той армией, которая там находилась, что у нас еще были транспортные средства для переброски войск, был цел флот, еще существовала наша колониальная империя, наши союзники. Но Совет министров сдался под напором яростных аргументов Верховного главнокомандующего. Что же вы хотите, ведь ему создали такую репутацию! Ах, какое несчастье, когда в минуты смертельной опасности генералы отказываются сражаться!»

Когда президент Лебрен уходил, я с сочувствием и сердечностью пожал ему руку. В общем то ему как главе государства не хватало двух вещей: качеств руководителя и самого государства.

В то время, как внутри страны бушевали страсти, союзники вели боевые действия на востоке и на севере. Основное внимание Эйзенхауэр уделял левому флангу, планируя быстро пересечь Бельгию, форсировать устье Рейна, затем овладеть Руром и таким образом добиться победы. Такова была задача, поставленная в конце августе перед генералом Монтгомери, которому была придана максимальная поддержка авиации. В центре генерал Бредли должен был достичь Рейна между Дюссельдорфом и Майнцем, координируя свои действия с армиями, воюющими на севере. 1 я французская и 7 я американская армии должны были действовать под общим командованием генерала Диверса. Им предстояло пройти путь от берегов Средиземного моря, занять правый фланг боевых порядков и выйти на подступы к Рейну в районе Эльзаса. Естественно, я хотел, чтобы наступление шло максимально быстро, чтобы союзнические армии проникли в самое сердце Германии и чтобы французские войска самым активным образом участвовали в боевых действиях. Об этом я написал 6 сентября Эйзенхауэру, указав на необходимость ускорить движение нашей 1 й армии, придав ей 2 ю бронетанковую дивизию. В письме я также сообщил, что французское правительство желает, чтобы наши войска вступили на немецкую территорию одновременно с американцами и британцами. До подступов к границе марш прошел быстро, но затем войска были вынуждены остановиться.

Дело в том, что в Нидерландах, Арденнах, Лотарингии, Вогезах неприятель смог закрепиться на прежних своих рубежах. Гитлер, чей престиж пошатнулся, равно как и его физическое состояние после июльского покушения, вновь одерживал верх. Рассчитывая на успех «секретного оружия»: реактивных самолетов, ракет Фау 2, танков новой конструкции, а возможно и атомных бомб, которые энергично разрабатывались учеными Третьего рейха, фюрер обдумывал планы перехода в наступление, получив последний кредит доверия у немецкого народа. У союзников же возникли проблемы со снабжением по мере их продвижения вперед, нехватка горючего, снарядов и запчастей сказывалась на ходе операций.

Такая ситуация сложилась, в частности, в нашей 1 й армии. Что же касается войск, шедших с юга Франции на север страны, то союзное командование предвидело, что их продвижение столкнется с трудностями. Учитывалось, что укрепления Тулона и Марселя могут быть взяты лишь через несколько недель, что части Патча и Делаттра будут вынуждены задержаться из за необходимости обезопасить себя вдоль всей итальянской границы, и, наконец, 19 я и 1 я немецкие армии, насчитывающие 10 дивизий и оккупировавшие первая – Прованс, вторая – Аквитанию, Лангедок и Лимузен, смогут в течение длительного времени оказывать сопротивление французам и американцам на отрогах Альп, в Ронском коридоре и в Центральном массиве. Поэтому сроки транспортировки войск и техники из Африки, с Корсики и из Италии, а также сроки поставок всего необходимого для армии с побережья до мест дислокации крупных соединений были намеренно увеличены. Однако, оказалось, что части генералов Патча и Делаттра продвигались более стремительно, что поломало все расчеты. Для сражающихся войск оборотной стороной медали стала постоянная нехватка горючего и боеприпасов.

1 я французская армия, чьи первые подразделения высадились в Сен Тропезе и его окрестностях днем 15 августа, уже 28 полностью овладела Тулоном, а 30 – Марселем. Сорок тысяч пленных и груды оружия и техники попали в наши руки. Первоначальный замысел Патча, которому была поручена координация действий на юге, состоял в следующем: американцы должны были продвигаться прямо на север, а французы, после взятия двух этих крупных портов Средиземноморья, обеспечивали прикрытие союзников на подступах к Альпам. Но генерал Делаттр, окрыленный успехами при взятии Тулона и Марселя, не удовлетворился возлагаемой на него второстепенной задачей. Он планировал обеспечить правый и левый фланги американцев и продвигаться вместе с ними. Естественно, я поддержал его, а Патч, по достоинству оценивший 1 ю французскую армию, с готовностью присоединился к нашему мнению.

Таким образом, наш 2 й корпус, чьи главные силы состояли из дивизий под началом дю Вижье и Броссе31, форсировал Рону у Авиньона, затем, действуя на правом берегу, в течение 2 и 3 сентября изгнал противника из Лиона. Вскоре левый фланг этого армейского корпуса в районе города Отен перекрыл путь арьергарду 1 й немецкой армии, которая, отступая через Центральный массив, пыталась проложить дорогу через Бургундию. Но ловушка уже захлопнулась: подошла дивизия дю Вижье, совершившая ради этого стремительный бросок. После четырех дней ожесточенных боев последние вражеские части, преследуемые по пятам внутренними силами Юго Западной Франции, а также Берри и Оверни, оказались в тупике и были вынуждены сдаться. Все же командующий ими генерал Эльстер чувствовал за собой вину и никоим образом не желал сдаваться французам, вступил в контакт с представителями американской армии в Орлеане. 11 сентября он сдался американцам с 22 000 боеспособных солдат и офицеров, еще находящимися под его командованием. В тот же день дивизия дю Вижье освободила Дижон. На следующий день дивизия Броссе, занявшая левый фланг армии Делаттра, наладила взаимодействие в районе Монбара с частями Леклерка, пришедшими из Парижа, на правом фланге войск Бредли. 13 сентября частями 2 го корпуса и партизанскими подразделениями из департамента Верхняя Марна был взят город Лангр. После этого авангард сил генерала де Монсабера вышел к верхнему течению Соны в районе Жюссей и Пор сюр Сон.

В течение этого времени американцы продолжали марш в направлении Гренобль Бурк ан Брес Безансон, форсировав Рону между Лионом и Амберье.

Но группировка войск требовала прикрытия со стороны Альп, поскольку войска генерал фельдмаршала Кессельринга, по прежнему удерживающие Северную Италию, занимали проходы к Франции, выдвинувшись в районы Верхних Альп, Савойи и Верхней Савойи и угрожая нашим коммуникациям. Внутренние силы этого региона беспрестанно вступали в стычки с немецкими войсками и подразделениями итальянских фашистов, действовавшими на французском склоне Альп, но этого было недостаточно для того, чтобы охранять территорию. Поэтому сюда были направлены 1 я американская дивизия и 2 я марокканская дивизия под командованием Доди. Последняя, при поддержке внутренних сил и марокканских таборов, овладела городами Бриансон, Модан и Бур Сен Морис.

Это позволило генералу Бетуару, принявшему командование 1 м армейским корпусом 5 сентября, немедленно развернуть свои войска на Роне между Амберье и швейцарской границей, на правом фланге американских войск. Располагая вначале 3 й североафриканской дивизией под командованием Гийома и 9 й колониальной дивизией под началом Маньяна, Бетуар двинул свои части через горы Юра и 12 сентября вышел к долине реки Ду.

Так завершался этот удивительный марш бросок, который французы и американцы осуществили за три недели и прошли при этом 700 километров. Войска могли бы передвигаться и быстрее, если бы их не задерживала постоянная нехватка горючего. В портах Марселя, Тулона и Ниццы возникали сложности с выгрузкой горючего, которое затем нужно было еще переправлять в войска. Поскольку железнодорожные пути были разрушены на обоих берегах Роны, топливо перевозилось только колоннами грузовиков, а потребность в горючем у одной лишь 1 й французской армии составляла в среднем 1 500 тонн в день. К тому же, американские службы, распределявшие поставки между войсками Патча и Делаттра, старались, как это свойственно всем, обеспечить в первую очередь американцев. Можно представить, какое нетерпение охватывало войска, штабы, главнокомандующего армией, когда после многочасовой подготовки к выступлению они были вынуждены бездействовать из за недостатка горючего. Из за той же нехватки горючего три крупных соединения: 9 я колониальная, 4 я марокканская и 5 я бронетанковая дивизии, а также многие части главного резерва, смогли соединиться с основными силами 1 й армии только после длительных задержек.

Нужно учитывать эти условия, чтобы правильно оценить тот беспрецедентный марш бросок, который совершили наши войска от Средиземного моря до границ Эльзаса. Надо отметить, что передвижению армии в большой степени способствовали действия партизан. Постоянные боевые столкновения, которыми они изматывали врага, взятие ими под контроль большей части железнодорожных путей и шоссейных дорог, военная поддержка регулярных частей – все это сыграло немаловажную роль в достижении поистине ошеломляющего успеха. 12 сентября, к концу этой операции, 120 000 немецких солдат находились во французском плену, захваченные 1 й армией, внутренними силами и 2 й бронетанковой дивизией, что составило треть от общего числа военнопленных, взятых армией союзников.

13 сентября генерал Джон Льюис, прикомандированный ко мне Эйзенхауэром, принес письмо от Верховного главнокомандующего. В нем Эйзенхауэр сообщал, что дислокация группировки войск союзников завершилась на всем протяжении от Швейцарии до Северного моря и что отныне 1 я французская и 7 я американская армии образуют южную группу армий. В составе этой группы американцы должны были занять левый фланг и выдвинуться в направлении Саверна, а затем Страсбурга. Французы же, после перегруппировки на правом фланге, в районе Везуля, должны были занять Бельфор, а вслед за ним – Кольмар. Эйзенхауэр спрашивал моего согласия на такое использование наших сил. 21 сентября я сообщил ему о своем принятии этого плана в целом, полагая справедливым выделение французам своего участка фронта, как у британцев и американцев, тем более что этим участком станет Эльзас. Однако я информировал Верховного главнокомандующего, что оставляю за собой право распоряжаться 1 й французской армией, вызвав ее в Париж в случае необходимости. С другой стороны, я предложил Эйзенхауэру направить в Бордо, как только появится такая возможность, одну из наших дивизий для захвата Руайана и мыса Грав. Тогда крупный порт Бордо станет полностью свободным, и мы сможем использовать его для морских поставок во Францию. И, наконец, я указал Верховному главнокомандующему, что было бы целесообразно выделить одно из крупных французских соединений на направление к Страсбуру.

Под этим соединением я имел в виду дивизию под командованием Леклерка. Продержав ее в Париже несколько дней, 6 сентября я передал ее в распоряжение Верховного командования союзников. Теперь я хотел, чтобы она действовала совместно с 7 й американской армией, в чью задачу входило взятие столицы Эльзаса. По вполне понятным соображениям национального характера я желал бы видеть ее освобожденной французскими войсками и не сомневался, что Леклерк, как только он будет поставлен на это направление, найдет возможность занять Страсбур. Таким образом, 2 я бронетанковая дивизия продолжала действовать на американском участке фронта.

Но ситуация заставляла предполагать, что взятие Страсбура – вопрос не завтрашнего дня. На склонах Вогезов прочно укрепилась 19 я немецкая армия. Командующий ею генерал Визе32, взяв под свой контроль войска, приведенные им из Прованса и усиленные тыловыми частями, прибывшими из Германии, противостоял союзникам по всему фронту. Наши войска после триумфального преследования врага должны были без всякого перерыва вступить с ним в жестокую схватку. Такое положение наблюдалось по всему фронту. В устье реки Мез наступление, начатое 20 сентября войсками Монтгомери, закончилось неудачей. Части под командованием Бредли вынуждены были остановиться в Лотарингии и в Люксембурге. Было очевидно, что на Западе окончание войны откладывалось на несколько месяцев. Не лучшим образом складывались дела и на Восточном фронте. Русские заняли Румынию и Болгарию, отбросили немцев с большей части Польши и Югославии, укрепились в Венгрии и Балтийских странах, но нигде им не удалось вступить на территорию Третьего рейха.

Затягивание войны было особенно болезненно для нас, французов, ведь нас ожидали новые жертвы, разрушения и потери. Но, исходя из высших интересов Франции, не сравнимых с преимуществами немедленного окончания войны, я ни о чем не сожалел. Продолжение боевых действий потребует участия наших сил в битвах за Рейн и Дунай, как это было в Африке и в Италии. От этого зависели наше положение в мире и, главное, самоуважение народа на многие поколения вперед. С другой стороны, затягивание войны давало нам время предъявить права на то, что принадлежало нам по праву и нами отвоевано. Наконец, какую возможность национального единения несла эта самая напряженная фаза войны, когда все французы, как жители колоний, так и жители метрополии, пройдут испытания в одинаковых условиях под управлением единой власти! Для начала нам удалось в короткий срок решить задачу нашей военной организации, отягощенную политическими проблемами, короче говоря, спаять в единое целое все наши вооруженные силы, независимо от их происхождения.

Отдельные шаги в этом направлении были проделаны в 1 й армии. Начало возникать подобие военного братства между африканскими дивизиями и подразделениями партизан. Уже к 20 сентября свыше 50 000 человек из внутренних сил принимали участие в боевых операциях под командованием генерала Делаттра. Еще 50 000 солдат готовились последовать их примеру. К регулярным частям также присоединились: 13 батальонов альпийских стрелков, сформированных в департаментах Савойя, Изер, Эн, Дром, Ардеш; партизанские отряды из Прованса, Шамбаррана, Верхней Марны, Морвана, Арденн, добровольческие части из Шаролле, Ломона, Йонны, Франш Конте; отряды коммандос под различными названиями и множество мелких групп и бойцов, не входящих ни в какие отряды. Вскоре начали прибывать и крупные подразделения партизан из Центральной Франции и Аквитании.

В конце августа я принял в Париже генерала Шеванс Бертена, военного уполномоченного по юго западу Франции, и поручил ему направить в 1 ю армию большую часть внутренних сил его региона. Выполнение этого приказа Шеванс Бертен возложил на своего заместителя Шнейдера. В итоге Шнейдеру удалось привести в Бургундию «Легкую тулузскую дивизию», в состав которой входили, в частности, «Вольный пиренейский корпус», «Бригада Эльзас Лотарингия», контингенты из департаментов Тарн, Тарн и Гаронна, Аверон, а также бригады из Лангедока, Ло и Гаронны, Корреза. Он также направил туда военные бригады из Центрального массива, артиллерию из Пюи де Дом, даже мобильную жандармерию Виши, составивших вместе «Группу Оверни».

Приток этих разношерстных со всех точек зрения частей, с одной стороны, радовал командование 1 й армии, но с другой ставил перед ними множество проблем. Хотя надо признать, что вопрос субординации был быстро решен. Генерал Коше, под чье командование я отдал внутренние силы к югу от Луары, жестко пресек все попытки проявления независимости со стороны некоторых командиров и передал в непосредственное подчинение генерала Делаттра все части, пришедшие в зону его действия. Но встал вопрос, как организовать эти силы, дать им обмундирование, использовать их в военных условиях? Было ясно, что правительству придется взять на себя разработку этих правил и предоставление всего необходимого в соответствии с планом, разработанным им для этого решающего этапа войны.

Некоторые демагоги требовали от нас мобилизации всех учащихся призывного возраста. Этот массовый призыв в армию, которого не было со времен Французской революции, конечно, мог существенно увеличить численность наших вооруженных сил, в то время как два с половиной миллиона человек, попавшие в руки врага и имевшие статус военнопленных, были депортированы как участники Сопротивления или угнаны на работы в Германию. Кроме того, 300 000 человек погибли или были тяжело ранены в начале войны. Но прошло то время, когда количество живой силы решало все. Что бы мы стали делать с толпой призывников, когда не могли дать им ни оружия, ни командиров, ни техники? Было бы преступно и одновременно нелепо бросить всю эту необученную массу под огонь пушек, танков, пулеметов и самолетов немецкой армии. Я принял свое решение, исходя из принципа: использовать обстоятельства по максимуму, но не строить иллюзий.

Организовать для участия в боевых действиях кипучую и отважную молодежь, имевшую опыт подпольной борьбы, и влить ее в войска, пришедшие из Африки, казалось мне осуществимым с военной точки зрения и необходимым с точки зрения национальных интересов. Учитывая наши материальные лишения в тот момент, это было единственное, что мы могли сделать на период осени и зимы. Если бы война затянулась, это решение можно было бы пересмотреть. На практике я рассчитывал придать 1 й армии столько партизан, сколько она сможет принять, а из оставшихся сформировать новые соединения.

Как только мы смогли точно разобраться в реальном положении вещей в военизированных частях, то есть сразу после моего возвращения из поездки по берегам Роны и по югу Франции, Комитет национальной обороны принял мой план действий. Внутренние силы насчитывали примерно 400 000 человек. Конечно, такое количество бойцов, добровольно вступивших в партизаны, несмотря на связанный с этим риск, делало честь Франции, учитывая, что многие молодые люди не участвовали в борьбе и что официальные власти Виши до своих последних дней преследовали и выносили приговоры тем, кто боролся с врагом. Первым шагом стал декрет от 23 сентября, по которому партизаны, остававшиеся на военной службе, должны были подписать по всей форме контракт на срок до конца войны. Таким образом, положение партизан устанавливалось в законном порядке, 40 000 из них были направлены на флот и в военно воздушные силы. Чтобы поддержать министра внутренних дел в обеспечении общественного порядка, жандармы и бойцы мобильной жандармерии, воевавшие в маки, были официально возвращены в свои подразделения; кроме того, было сформировано 60 Республиканских рот безопасности. Это нововведение в те дни было подвергнуто критике со всех сторон, но, тем не менее, существует и поныне. И, наконец, некоторым специалистам, в которых страна крайне нуждалась, – шахтерам, железнодорожникам и прочим – было предложено вернуться на рабочие места. В конечном итоге в одних только сухопутных войсках оказалось более 300 000 солдат, добровольно перешедших туда из внутренних сил.

Из этого количества, согласно моему решению, в армию Делаттра в скором времени были переданы около 100 000 человек. Из остальных предстояло сформировать семь новых дивизий; в данный момент формировались в Альпах 27 я дивизия под командованием де Валетта д'Озиа, в Париже – 10 я дивизия под началом Бийотта, в Бретани – 19 я дивизия под командованием Борни Деборда. Партизаны, ведущие боевые действия в районах немецких укреплений у Сен Назера, Ла Рошели, Руайана и мыса Грав, должны были объединиться в 25 ю дивизию под командованием Шомеля и 23 ю дивизию под командованием Ансельма. К началу весны должны были быть сформированы: 1 я дивизия под началом Кайи в Берри и 14 я дивизия под началом Салана в Эльзасе. Помимо этих крупных соединений, военный министр должен был вновь создать полки всех родов войск, чтобы обеспечить военную подготовку в глубоком тылу и восполнить потери на фронте. В декабре планировался призыв выпускников 1943, в апреле – тех выпускников 1940, 1941, 1942, которые еще не воевали на полях сражений.

Намеченная программа была выполнена. Но проблема состояла не в том, чтобы сформировать воинские части, а в том, чтобы как следует вооружить их и экипировать. Винтовки разных систем, старые пулеметы и минометы, несколько древних автомобилей – вот все, что имели партизаны и что они использовали в перестрелках и засадах, но идти с таким вооружением в настоящий бой лицом к лицу с врагом было просто немыслимо. Сгруппировав эти подручные средства, переправив из Африки остававшееся там наше вооружение, собрав и отремонтировав трофейную технику, как взятую у немцев во Франции, так и захваченную еще в Тунисе и Италии, – только так мы могли хотя бы элементарно обеспечить формирующиеся части. Но этого было недостаточно для того, чтобы они могли померяться силами с вермахтом. Необходимо было иметь тяжелое вооружение. А во Франции не осталось ни одного предприятия, способного производить его. Все установки и оборудование наших военных заводов были демонтированы и увезены в Германию, немцы оставили в цехах лишь то, что использовалось исключительно для вспомогательных работ при ремонте техники. До налаживания производства требовались многие месяцы, поэтому мы были вынуждены обратиться за помощью к Соединенным Штатам.

Те не горели желанием помочь. Нужно признать, что наши союзники сами испытывали трудности при перевозках из Америки многих тонн военной техники для обеспечения своих войск, поэтому они совершенно не были готовы добавить к ним еще и грузы для нас. Тем более что это вооружение должно было направляться в части, созданные на базе внутренних сил Франции. А у англосаксов эти силы вызывали недоумение в военных штабах и беспокойство у политиков. Естественно, в ходе боев за освобождение они передали какую то часть оружия нашим так называемым «повстанческим войскам», но в Вашингтоне и Лондоне и речи не шло о поставке этим войскам тяжелого вооружения, поскольку суда из Америки и так шли перегруженными. И кто мог гарантировать, что однажды эти силы не используют против англосакской гегемонии приобретенную ими мощь? Кроме того, передавая правительству генерала де Голля вооружение и технику, достаточные для обеспечения 8–10 дивизий, следовало предвидеть, что в конце зимы силы французской армии удвоятся и она, возможно, сыграет решающую роль в войне, и тогда союзники будут вынуждены допустить Францию к выработке условий мирного договора, а этого очень хотел избежать Рузвельт. Именно по этим причинам наши переговоры с американским и британским правительствами не привели к серьезным результатам. Со дня высадки их войск и вплоть до капитуляции Германии наши союзники больше не помогли нам вооружить ни одно крупное соединение. Во время встречи со мной в октябре в Париже генерал Маршалл не оставил на этот счет никаких иллюзий.

Но, может быть, союзники согласились бы, по крайней мере, обеспечить то стотысячное подкрепление, которое наша 1 я армия принимала в свои дивизии, службы и резервы? Тоже нет. Ссылаясь на планы снабжения, разработанные в их штабах, союзники отказывались принимать в расчет количественный рост наших войск. Нашей интендантской службе удалось предоставить 1 й армии необходимое дополнительное продовольствие и обмундирование, в остальном же нам приходилось выкручиваться самим.

Поскольку зима в Вогезах представляла угрозу для здоровья чернокожих солдат, мы отправили 20 000 выходцев из Центральной и Западной Африки, служивших в 1 й французской свободной дивизии и в 9 й колониальной дивизии, на юг страны. Их заменили таким же количеством партизан, которые таким образом сразу же получили все необходимое. Многие североафриканские полки, понесшие тяжелые потери за два года боев, вернулись в свои гарнизоны, а части, сформированные из внутренних сил, получили их оружие и заняли их место на боевых рубежах. Делаттр, умело распределяя ранее полученное его армией вооружение, смог обеспечить им также и новые подразделения. И, наконец, благодаря изобретательности, включавшей получение от американских техслужб новой техники взамен якобы полностью вышедшей из строя, ремонт этой поврежденной техники и использование ее наряду с новой, а также негласную реквизицию бесхозных танков, пушек, автомобилей у союзников, удалось создать некоторые ресурсы. Увы! При нашей нищете все средства были хороши для того, чтобы восстановить силы, которые на протяжении веков иногда превышали размеры необходимого, а то и попросту растрачивались впустую, и которых мы были практически лишены теперь! В целом, чего бы это ни стоило, 1 я армия получила необходимое вооружение и экипировку для своего увеличившегося состава.

Я отправился инспектировать 1 ю армию 23 сентября. Вместе с Дьетельмом и Жюэном мы приземлились в Таво рядом с Долем. Сначала мы направились в штаб армии в Безансоне, а на следующий день выехали в войска.

В это время 1 я армия усиливала натиск на позиции противника. Генерал Делаттр, еще разгоряченный быстрым броском с берегов Средиземного моря, рассчитывал, не останавливаясь, ворваться в Эльзас своим левым флангом, которому предстояло перейти Вогезы. На этом участке 2 й корпус под командованием генерала де Монсабера вел активные боевые действия на отрогах Вогезов в направлении Серванса и Роншана. Генерал де Монсабер, человек оптимистичный и веселый, не шалящий своих сил, успевал бывать на всех позициях и, обладая безошибочным чувством боя, максимально использовал возможности своих частей. При этом он оставался преданным всей душой своим солдатам и совершенно бескорыстным в отношении себя самого. В то время, когда я сам мог присваивать награды, он всегда говорил о заслугах других, но никогда о себе.

1 й корпус 1 й армии находился на правом фланге, занимая позиции от Люра до Ломона. Когда я приехал туда, корпус готовился к прорыву в районе Бельфора. Операция обещала быть трудной, учитывая узость участка, где предстояло сражаться, и мощь немецких укреплений. Но командир корпуса казался человеком, способным справиться с этой задачей. Генерал Бетуар никогда не полагался на волю случая, он всегда методично разрабатывал свои планы и, не теряя спокойствия, следовал им. Поэтому ему доверяли подчиненные, а вышестоящее начальство выбирало нередко для особо сложных операций.

Только блестящая победа могла принести удовлетворение генералу Делаттру. Горячий, подчас легко увлекающийся, насколько обидчивый, настолько и блестящий военный, он был напряжен до предела в своем желании ничего не упустить и принимал все происходящее близко к сердцу. Его подчиненным часто доставалось от него, но злились они недолго, по достоинству оценивая своего командующего.

Во время инспекции я часто имел возможность наблюдать генерала Делаттра при исполнении обязанностей. Несмотря на недостатки, в которых его упрекали и которые были продолжением его достоинств, я всегда считал его образцовым командиром. Не давая дружеским чувствам, которые я питал к нему, одержать верх и вмешиваясь в его работу, когда этого требовали интересы страны, я, тем не менее, всегда доверял Делаттру в том деле, которое было ему поручено. В остальном же он всегда старался подчеркнуть в отношениях со мной не только свою преданность, но и свою убежденность в правильности той тяжелой миссии, которую я выполнял.

В тот день в сопровождении Делаттра я объехал войска и службы. Все выглядело прекрасно, ведь людям было чем гордиться после столь победоносного преследования врага, они буквально светились отличным настроением. С технической точки зрения войска никому не уступали. Можно было легко убедиться, что при прочих равных условиях французы добивались успехов, по меньшей мере сравнимых с успехами британцев и американцев. Естественно, лучше всех это знали немцы, которые выставили против наших войск значительную часть своих сил.

Я смог также убедиться, что объединение войск, пришедших из Африки, и внутренних сил могло стать успешным. Еще оставалось взаимное предубеждение между частями различного происхождения. Представители движения «Свободная Франция» считали себя выше всех прочих. Люди, вышедшие из подполья, за которыми в течение долгого времени велась охота, которые страдали и бедствовали, охотно сохранили бы свою ведущую роль в деле освобождения страны. Алжирские, марокканские, тунисские полки, ранее отягощенные каждый своими проблемами, теперь чувствовали себя одинаково уязвленными. Но какие бы дороги ни уготовила тем и другим судьба, радость от возможности сражаться бок о бок превосходила все остальное в душах солдат, офицеров, генералов. Нужно отметить, что прием, оказываемый войскам населением в городах и деревнях, не оставлял ни малейшего сомнения в чувствах народа. На самом деле французская армия, к сожалению, значительно сократившаяся, проявляла доселе непревзойденные качества.

Это касалось прежде всего 2 й бронетанковой дивизии. 25 сентября, покинув расположение войск генерала Делаттра, я отправился инспектировать участок этой дивизии в районе Муайена, Ватимениля и Жербевилле. Во время своего короткого пребывания в Париже дивизия получила пополнение из нескольких тысяч молодых призывников. С другой стороны, именно эта часть, естественно, притягивала всю технику, как магнит железо. Короче, эта дивизия была полностью оснащена и укомплектована. 10 сентября она форсировала Марну к северу от Шомона, затем в течение нескольких дней дошла с боями до Андело и Виттеля, отбросила контратаки немецких танков к Домперу и, наконец, вышла на реку Мерт и заняла там свой участок фронта. Стабилизация положения заставляла нервничать Леклерка и его офицеров. Мне пришлось воззвать к их разуму: как и строительство укреплений, даже стремительное наступление требует долгой и тщательной подготовки. С этого момента Леклерк, стоя перед городом Баккара, где еще хозяйничали немцы, сконцентрировал все силы на подготовке штурма, чтобы овладеть городом в нужный момент.

Через месяц, вернувшись в войска, я нашел их готовыми к общему наступлению, которое, по замыслу Эйзенхауэра, должно было вскоре начаться. К концу октября на французском участке фронта царило нетерпение, которое усугублялось тем, что из занятых врагом Вогезов, Бельфора, Эльзаса, через Швейцарию или через линию фронта прибывали эмиссары, умоляя наши войска двигаться вперед. Прежде всего, я отправился в нашу авиационную группу, которой командовал Жерардо. Там я удостоверился, что он получил приказ, как мы и просили командование союзников, оказывать основную поддержку французской армии. На исходных позициях, куда я затем отправился, царил оптимистический настрой. Делаттр спросил меня: «Вы могли представить себе такое тогда, после поражения?» Мой ответ был следующим: «Я рассчитывал на это, поэтому мы с Вами оба находимся здесь».

Мои поездки по стране и в войска могли возыметь свое действие, которое было бы кратковременным, если бы не подкреплялось практическими мерами, предусмотренными нами в плане, разработанном еще в Алжире. Мы могли поздравить себя с такой предусмотрительностью, так как, несмотря на непростые условия, в которых правительство начинало свою работу в Париже, заседания Советов в течение этой сложной и насыщенной осени проходили четко по плану и без словопрений. Всего за несколько недель правительство смогло принять ряд мер, не дававших стране соскользнуть в пропасть.

Чем больше смута, тем сильнее должна быть власть. Выйдя из потрясений, первым делом следует дать стране возможность работать. Но основным условием нормальной работы является необходимость нормальной жизни трудящихся. 16 июля в Алжире правительством было принято решение, в котором, в частности, говорилось: «Сразу после освобождения следует немедленно существенно повысить уровень заработной платы». 28 августа, через день после освобождения Парижа, на совещании генеральных секретарей министерств под председательством Ле Троке, министра по делам освобожденных территорий, было предложено увеличить зарплаты примерно на 40 %. 13 сентября этот средний коэффициент был одобрен Советом министров. Кроме того, 17 октября было принято постановление по восстановлению системы семейных пособий и увеличению их на 50 %. Такое увеличение зарплат и пособий, несмотря на кажущуюся масштабность, по сути было очень скромным. Уровень его составил 225 по сравнению с индексом 100, средним уровнем оплаты труда на октябрь 1938, тогда как официальные цены выросли в 100–300 раз, а реальные цены на некоторые товары в 1000 раз.

Но стоило ли значительно увеличивать зарплаты, если при этом рушился курс национальной валюты, а государство оказывалось на грани банкротства? С этой точки зрения, мы буквально балансировали на краю пропасти. Да, прекратились изъятия из общественных фондов, которые осуществляли оккупанты и которые составляли свыше 520 миллиардов! Но нужно было финансировать военные действия и постепенно оплачивать восстановление железных дорог, портов, каналов, электростанций, исторических памятников, без чего было немыслимо возрождение страны. Расходы были огромны, а поступления в казну крайне неудовлетворительны. В сентябре экономическая активность в стране упала примерно до 40 % от уровня 1938. С другой стороны, обращение бумажных денег и долги по краткосрочным займам составили, соответственно, 630 и 602 миллиарда, то есть превысили довоенный уровень в три раза. Это огромное количество платежных средств, совершенно несоотносимое с низким уровнем производства, вызвало резкий скачок цен, который грозил со дня на день выйти из под контроля. Чтобы обеспечить фонды Казначейства и одновременно справиться с инфляцией, было необходимо прибегнуть к крупному государственному займу.

Так появился «заем освобождения». Министр финансов Эме Леперк представил нам его условия: 3 % я бессрочная рента по номиналу. Выпуск этих ценных бумаг начался 6 ноября и закончился 20 ноября. Некоторые операции требуют жертв: Леперк, человек чести, подающий большие надежды, погиб во время поездки на север страны, где он агитировал за подписку на заем. 19 ноября, за тридцать часов до окончания выпуска ценных бумаг, я обратился к стране с заявлением, что достигнутые цифры соответствовали неплохому успеху, но добавил: «Мне нужна полная победа!»

Окончательные цифры выглядели следующим образом: заем освобождения принес нам 165 миллиардов (на тот момент). Из этой суммы 127 миллиардов представляли «живые деньги», остальное – в казначейских бумагах. Треть от общей суммы была получена в последний день подписки. Если вспомнить тяжелейшую экономическую ситуацию в стране, поставившую на грань выживания почти всех французов, если отметить, что со времен Первой мировой войны ни одна кредитная операция не принесла и впоследствии не принесет такого результата, то можно сказать, что это действительно явилось полной победой и выражением доверия французов правительству. Сразу же после займа обращение бумажных денег снизилось с 630 до 560 миллиардов, а задолженность по краткосрочным кредитам – с 601 до 555 миллиардов. Угроза безудержной инфляции сразу же отступила. С другой стороны, средства, поступившие в Казначейство по займу и после конфискации незаконных прибылей по указу от 18 октября, дали нам возможность более или менее полно финансировать чрезвычайные расходы: на ведение войны и восстановление энергетических источников и коммуникаций. Учитывая эффективность сбора налогов, государство теперь имело средства для оплаты необходимых операций.

Государство должно было стать полновластным хозяином у себя в стране. Под влиянием различных политических и общественно политических течений, подогревающих страсти, и при малейшем послаблении, ставящим под сомнение его авторитет, государство должно выполнить две неотложных задачи: восстановить систему правосудия и обеспечить общественный порядок. Это нужно было сделать решительно и без проволочек – сейчас или никогда. Все необходимые меры были приняты.

С 13 сентября по распоряжению правительства предписывалось начать организацию специальных судов, что было предусмотрено указом от 24 июня. В каждом регионе должен был заседать трибунал под председательством магистрата, включающего присяжных, назначаемых председателем апелляционного суда. Список граждан, которые могут быть присяжными, составляется комиссаром Республики. Этот суд должен был заниматься делами о сотрудничестве граждан Франции с врагом с соблюдением всех законных и процессуальных норм: право обвиняемых на защиту, возможность обращения в кассационный суд, к главе государства. По мере исполнения своих обязанностей этими судами местные власти должны были завершить роспуск военных судов, созданных внутренними силами во время освобождения; произвольные аресты были запрещены, за штрафы, налагаемые в результате незаконных арестов, назначалось наказание как за мошенничество, незаконные массовые казни приравнивались к убийству. Понемногу прекращались репрессии, в результате которых движение Сопротивления рисковало потерять свое доброе имя. После этого еще отмечались случаи незаконных арестов, грабежей и убийств, виновные в которых, впрочем, понесли наказание по всей строгости закона. Но подобные вспышки были уже редкостью.

Из французов, виновных в убийстве или доносе на бойца Сопротивления в оккупационную администрацию, повлекшем за собой его смерть, было казнено без суда и следствия всего 10 842 человека, из них 6 675 человек погибли в ходе военных действий по освобождению страны партизанами, а остальные – в ходе репрессий. С другой стороны, 779 человек было казнено по приговорам законных судов и военных трибуналов. Это печальный итог, но эти цифры несоизмеримы с числом совершенных преступлений и их ужасающих последствий, а тем более далеки от впечатляющих данных, которые позднее выдвинули безутешные сторонники поражения и коллаборационизма. Печален сам факт, что речь идет о людях, действия которых не всегда оправдывались низменными причинами. Среди этих бойцов «отрядов милиции», чиновников, полицейских, пропагандистов были люди, привыкшие просто слепо повиноваться распоряжениям свыше. Некоторые позволили себя увлечь миражу авантюризма, другие считали, что защищают правое дело, и это оправдывало любые средства. Хотя они были виновны, многие из них не были трусами. Вновь в национальной драме французская кровь пролилась с обеих сторон. Лучшие погибли, защищая Родину, которая чтит их и выражает им свою любовь, склоняясь над ними в своем горе. Увы! Некоторые из ее сыновей нашли смерть в стане противника. Родина осудила их, но тихо оплакивает и этих своих детей. Время вершит свое дело. Когда нибудь иссякнут слезы, утихнет ярость, зарастут могилы. Но останется Франция.

Как только установилась нормальная работа органов правосудия, не осталось больше никаких оснований для существования вооруженных сил вне регулярной армии. Однако, вопреки отданным мною распоряжениям, многие организации, прежде всего «Национальный Фронт», упорно сохраняли в своем распоряжении военизированные подразделения. Эти «патриотические силы милиции» утверждали, что служат заслоном на пути «возврата фашизма». Но создается впечатление, что они сами готовы были оказать давление на власть с целью навязать ей свои условия или захватить ее. Не обращая внимания на устремления многих министров и демарши различных комитетов, я приказал правительству официально распустить эти отряды милиции. 28 октября этот указ был подписан и опубликован в печати.

Как я и ожидал, реакция была бурной. В воскресенье 29 октября члены Национального совета Сопротивления попросили у меня аудиенции. Вчерашних соратников по борьбе я принял у себя дома, с уважением и по дружески. Но на все их единодушные просьбы пересмотреть принятое решение отвечал отказом. Что это было? Результат запугивания коммунистов или следствие иллюзий, так часто возникающих у так называемых благонамеренных людей? Активнее всего протестовали как раз представители движений умеренного толка. Зато представители компартии, наоборот, занимали во время встречи сдержанную позицию, то ли чувствуя, что исход ее предрешен заранее, то ли обдумывая планы выражения своего раздражения другим способом. 31 октября Совет министров принял детально разработанное постановление по данному поводу.

Любые вооруженные силы, не входящие в состав армии или полиции, немедленно распускались, при необходимости силовым путем. Было запрещено, под страхом суровых санкций, владеть оружием без обоснованного разрешения префектов. Любое оружие, находящееся во владении частных лиц, должно быть сдано в течение недели в комиссариаты полиции или бригады жандармерии. В эти подразделения предлагалось записаться – а записалось очень мало! – «гражданам, желающим содействовать защите конституционных законов и свобод республики», с тем, чтобы власти могли, в случае необходимости, прибегнуть к их помощи.

Было ли это совпадением или провокацией, но на следующий день, 1 го ноября, в Витри сюр Сен был взорван состав с боеприпасами. Около тридцати человек погибло и примерно сто было ранено. Взрыв произошел как раз утром, когда я отправился на Мон Валерьен33, кладбище Витри и в Венсеннский замок, чтобы в День Всех Святых воздать почести погибшим участникам Сопротивления.

Коммунисты не преминули сообщить, что это – «преступление пятой колонны», активно действующей в стране. 2 ноября политбюро компартии в своем коммюнике, говоря о «покушении в Витри», яростно нападала на генерала де Голля, который хочет распустить отряды добровольческой милиции. «И вновь, – заявляло политбюро, – глава правительства позволил себе пренебрежительное отношение к силам французского Сопротивления». Два дня спустя на Зимнем велодроме собрался митинг, организованный Национальным фронтом, где ораторы яростно выражали свой протест. 25 ноября в департаменте Воклюз, в замке Тимон, где квартировала республиканская рота безопасности, произошел взрыв бомбы, убивший 32 человека. Следствию не удалось найти виновных. Но все говорит о том, что это был эпилог «дела о добровольческих отрядах». Последние незаконно вооруженные группы исчезли. После этого не было никаких таинственных взрывов.

Однако национальные интересы требовали, чтобы люди, сражавшиеся в первых рядах, теперь могли так же участвовать в деле возрождения страны. За исключением руководителей компартии, имеющих вполне определенные цели, основная масса участников Сопротивления была несколько дезориентирована. Когда враг бежал, а режим Виши разваливался, им хотелось, как Фаусту Гете, сказать: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» На деле освобождение лишило их деятельность основной цели, их начинала охватывать растерянность и ностальгия. Тем более, что это были горячие люди с авантюрным складом характера, испытавшие в опасности мрачное очарование подпольной борьбы, от которого они не смогут больше избавиться. Те из них, кто имеет бойцовские качества, полностью вольются в ряды регулярной армии. Но большинство новоиспеченных политиков или политических деятелей старого закала торопились возродить свою общественную жизнь. Они надеялись найти свое место, откуда могли быть услышанными или, как некоторые, могли получить доступ к командным постам.

Со своей стороны, я хотел бы собрать наряду с правительством как можно более представительное Консультативное собрание. Распоряжения по организации власти в метрополии предусматривали, что Национальное собрание из Алжира переедет в Париж и будет значительно расширено. Я вовсе не считал, что подобная коллегия способна действовать. Хорошо зная, что все парламенты за красивыми лозунгами скрывают боязнь реальных действий и ответственности, с ними связанной, сознавая противоречия, уже раздиравшие Сопротивление, я не ожидал от его представителей реального содействия выработанной нами политике. Но, по меньшей мере, я надеялся, что они поддержат дух возрождения страны, которым вдохновлялся наш народ. Во всяком случае, я посчитал полезным дать им возможность разрядить страсти. И, кроме того, как можно игнорировать предложения такого собрания в адрес правительства, а также тот кредит доверия, который оно может ему обеспечить. 12 октября принято постановление по составу нового Национального собрания.

В него входят 248 членов, из них 173 представляют организации Сопротивления, 60 парламентариев, 12 генеральных советников заморских территорий и департаментов, а также 18 членов Национального совета Сопротивления. Заседание Собрания было открыто 7 ноября. Оно проходило в Люксембургском дворце, так как, чисто из символических соображений, я хотел предоставить помещение Бурбонского дворца под будущее Национальное собрание. Феликс Гуэн был избран председателем, как и в Алжире. 9 ноября я прибыл, чтобы открыть первое рабочее заседание.

С трибуны, откуда я обратился с приветствием от имени правительства к Собранию, я видел амфитеатр, заполненный соратниками, представляющими все организации Сопротивления и принадлежащими к различным лагерям общественного мнения. Со всех мест раздаются аплодисменты. Собравшиеся, как и я сам, проникнуты убеждением, что это заседание закрепляет великую победу французского народа, пришедшую на смену периоду горя и поражений. Так положен конец угнетению Франции и начинается развязка драматического этапа освобождения. Сделано все необходимое, и, избежав опасности затонуть при отплытии, корабль вновь выходит в открытое море.

После освобождения Парижа прошло десять недель. Сколько важного для нашего будущего сделано за этот короткий промежуток времени. Между народом и его вождем установилась связь, и это пресекает все попытки оспорить власть в стране. Государство выполняет свои полномочия. Правительство работает. Армия, вновь объединенная, пополненная и пылающая новым боевым духом, ведет сражения на подступах к Эльзасу, в Альпах, на Атлантическом побережье плечом к плечу с союзниками. Администрация осуществляет свои функции. Правосудие выполняет свои задачи. Восстановлен общественный порядок. Проводятся широкие реформы, цель которых – снять угрозу потрясений в обществе, висевшую над страной. Банкротство государства предотвращено, и казна постепенно наполняется, на некоторое время нам удалось спасти национальную валюту. А главное, Франция вновь обрела веру в себя и вновь уверенно смотрит в будущее.

Будущее? Оно рождается уже сейчас в тех испытаниях, которые отделяют нас от победы и от возрождения. Пока идет война, я беру на себя за него ответственность. Но потом оно в основном будет зависеть от тех, кому завтра предстоит стать законными избранниками народа. Пусть они объединятся в деле возрождения страны, как они объединены в борьбе, тогда осуществятся все чаяния. Если же они покинут меня и будут рвать друг у друга видимость власти, мы скатимся в пропасть.

Но мы сейчас – в настоящем. Франция в пламени войны обрела себя. Теперь она должна выйти на мировую арену.
следующая страница >>