Ромен Гари Европа - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Ромен Гари Европа - страница №12/12


LIX
Дантес в этот момент находился в библиотеке: всю прислугу он распустил по домам – он начинал всех в чем то подозревать. Сейчас он, как ему казалось, уже был убежден, что Жард также сыграл в этом деле какую то малодостойную роль: хотя репутация его как врача и ставила его вне всяких подозрений, но именно это привилегированное положение делало его еще более опасным, обеспечивая ему безнаказанность. Приступы, которые вновь начинали одолевать Дантеса, вполне могли быть вызваны теми лекарствами, что прописал ему Жард, действуя в интересах Мальвины. Кроме того, со временем Дантес все больше убеждался, что среди врачей, специализирующихся на психиатрии, было немало тех, кого с полной уверенностью можно было признать душевнобольными: мучимые неясными предчувствиями и страхами, они выбирали профессию, которая могла бы скрыть их собственные болезненные отклонения.

Его пальцы изучающе скользили по кинжалам, вывешенным вдоль стены над шкафом с разными пузырьками, когда Дантес услышал у себя за спиной тихое покашливание, одно из тех, которым обычно стараются привлечь внимание. Торговец вразнос, обвешанный драгоценностями и «медалями, специально освященными Его Святейшеством Папой Павлом VI», неподвижно стоял перед дверью, которую он только что закрыл, и внимательно смотрел на Дантеса, странно улыбаясь: левый уголок губ вытянулся до середины щеки, еще более подчеркивая ту фальшь, которая и без того с избытком присутствовала в выражении этого любопытного лица. Он отставил в сторону свой лоток: было совершенно очевидно, что вовсе не надежда что либо продать заставила его вернуться на виллу. Он показался Дантесу зловещим, вероятно, просто напросто потому, что его нелепый наряд поражал своей неуместностью среди столь благородной и старинной обстановки: черная шляпа котелок, майка, выглядывавшая из под зимнего пальто, глаза навыкате, как бильярдные шары, под очень тонкими бровями, разлетевшимися над хищным носом, который выдавался вперед и служил скорее не органом обоняния, а неким инструментом осторожного разведывания и почти собачьего нюха. Все это сглаживалось скособоченной улыбкой, открывавшей с одной стороны рта золотую коронку, а с другой – струйку тягучей слюны… Было в этом человеке что то очень неприятное и угрожающее, как и во всем, что является и естественным и отталкивающим одновременно. В отличие от того, как он вел себя при первом своем появлении, он на этот раз держался уверенно и даже вызывающе. Он захлопнул дверь, как будто не сомневался, что будет хорошо принят и останется здесь на некоторое время.

– Кто вы и что вам угодно? – спросил Дантес с тем большей неприязнью, что непрошеный гость застал его в ту самую минуту, когда дипломат барахтался в силках темного заговора, пытаясь хладнокровно разобраться в этом запутанном клубке.



Незнакомец сделал шаг вперед, и посол заметил, не без некоторого опасения, что незваный гость даже не соизволил снять шляпу. Такое пренебрежение вполне могло служить доказательством того, что у него были веские причины не сомневаться в себе.

– Время, ах, это время! – воскликнул посетитель, закатив к потолку свои бильярдные шары, отчего стали видны белки его глаз, оказавшиеся, впрочем, желтыми. – Просто дьявол! Его опустошительные лавины мешают порой лучшим друзьям узнать друг друга… Нитрати, Джулио Амедео Нитрати… Ваш несчастливый противник, также добивавшийся милости нашей дорогой Мальвины фон Лейден… Remember ?58



Дантес задыхался. Он начинал узнавать под восковой маской с синеватыми отливами, которую мало помалу накладывало время, чтобы скрыть под ней черты этого человека, который уже как то приходил к нему в Межсоюзнический клуб, чтобы вынудить его порвать с Мальвиной. Да, ни малейшего сомнения: перед ним действительно стоял Джулио Амедео Нитрати. Дантес был тем более ошеломлен, вновь увидев его у себя, что человека этого считали погибшим, точнее убитым: Дантес вроде что то слышал, что якобы его тело выловили в одном из каналов Венеции, но он не утонул, а был отравлен.

– Чего вы, собственно, от меня хотите?

– Прежде всего…

Нитрати подошел к столику для игры в вист, на котором лежали карты, взял бутылку портвейна и налил себе рюмку. Выпив, он смачно прищелкнул языком, выражая этим свое одобрение знатока.

– Я недавно предлагал вам некие документы, которые готов уступить за скромную сумму, – произнес он и сделал последний глоток. – Я знаю, до какой степени вас беспокоит и занимает все, что касается Европы… Некоторые обстоятельства, они не столь важны, позволяют мне, полагаю, просветить вас… Копии, прошу прощения, не лучше… Работал любитель…



Он протянул Дантесу объемную пачку фотографий. Первой реакцией посла было тут же вернуть их, так как от столь омерзительного субъекта можно было ожидать одних только подлостей, клеветы или шантажа. Но рука уже была протянута. Он помедлил еще мгновение, и это колебание было последним и наивысшим усилием Барона, чтобы выиграть партию. Барон, который в совершенстве владел тем искусством, которое англичане довели до идеала, чтобы передать его остальным, и которое называлось «уметь проигрывать», приготовился собирать чемоданы. Точнее говоря, он начал стираться из поля зрения. Он принялся за дело с осторожностью, чтобы не вызывать подозрений у тех, кто давал ему кров, ведь он рассчитывал исчезнуть таким способом, чтобы сохранить видимость таинственности, которая, конечно, еще очень понадобится этому страннику звезд в других обстоятельствах, для грядущих творений.
Граф де Сен Жермен находился в этот момент всего в нескольких минутах от виллы «Италия», по крайней мере он верил, что это так. К несчастью, столь дальний переезд, который ему нужно было совершить, несколько исказил его чувство времени и пространства, и он прибыл с небольшим опозданием, что, впрочем, ничего не изменило, так как он прекрасно разбирался во всех тех приемах, которыми пользуется Судьба, чтобы заставить людей страдать – это помогало прочувствовать всю красоту драмы. Судьба всегда мнила себя художественной натурой и мнила себя создателем греческой трагедии – так вот, он слишком хорошо знал Судьбу, чтобы не понимать, что вся его безоглядная устремленность на выручку Дантесу и Эрике всего лишь проделка того, кто всеми ими управляет и только оттягивает удовольствие, делая вид, что не знает, чем все это кончится.
LX
Положив обе руки на подлокотники кресла, Мальвина смотрела на свою дочь. Точнее – и это было последнее наблюдение, которое сделал Барон, прежде чем улизнуть, – она ее оценивала…

– Я все не решалась, но ты ведь знаешь, я немного опасаюсь твоей горячности, моя девочка, – сказала Мальвина. – Но вот теперь я хочу расставить все точки над i, чтобы не доводить до драмы. Не могу сказать, что у меня много предрассудков, но все же есть некоторые вещи… Словом, я была беременна от Дантеса, когда произошла авария, и надо признать, случай подвернулся как нельзя более кстати. Из за него я стала калекой, а он меня беспардонно бросил… Я знала, что и это еще не все. Будучи человеком светским, он мог бы без труда свыкнуться с этим, не изводя себя угрызениями. Но когда он узнал, что авария стоила жизни ребенку, которого я носила… Думаю, именно с этих пор что то надломилось у него в душе или, скорее, в его «психике», как сейчас принято говорить… забавно. Он попытался схоронить это все во мраке забвения, но мысль о том, что он убил собственного ребенка, подтачивала его с каждым днем все больше… На самом деле он ведь очень старомоден…



Лицо у Мальвины фон Лейден оживилось, когда же она затем слегка ухмыльнулась, то в чертах ее можно было прочитать полное удовлетворение. Эрика чувствовала, что ее мать довольна тем мастерством, с каким она разыграла некую партию, цель которой состояла в том, чтобы уничтожить одного человека. Единственное, чего не хватало сейчас этому лицу – в пудре и румянах, которые совершенно не хотели ложиться на эту пористую кожу, со временем сильно огрубевшую, и зачем она так жирно подводила глаза этим синим карандашом? – чего не хватало этому лицу «кастелянши» для совершенства в выражении удовольствия, так это понюшки табака, засовываемой в ноздрю и с наслаждением, пошмыгивая, вдыхаемой. Ма редко так делала, так как считала, что подобные жесты давно устарели, но когда она все же открывала, как она делала это сейчас, маленькую табакерку и своими очень длинными, рассеченными сеткой капиллярных сосудов пальцами брала оттуда щепотку табака, чтобы вынюхать ее под негромкие звуки прелестного менуэта, это без сомнения можно было считать признаком наивысшего удовлетворения и способом поздравить саму себя с выигранными очками.

– Это была славная война, – сказала она. – Око за око, зуб за зуб. Я отплатила ему его же монетой, и нисколько не жалею, что мне пришлось солгать. Потому что жизнь не одно сплошное несчастье. Ребенок, которого я носила, выжил после аварии. Да, дочка, надеюсь, я не сильно тебя огорчу, но Дантес твой отец… ДАНТЕС ТВОЙ ОТЕЦ… ДАН…



В этот момент в гостиную вошел Сен Жермен и тут же понял, что опоздал. Эрика знала его как друга семьи, правда она думала, что он просто продает картины в Париже и у ее матери с ним какие то дела. Первым делом граф взглянул на молодую женщину. И обмер. Сен Жермен обладал таким жизненным опытом и так хорошо разбирался в людях, что ему совершенно ни к чему было прибегать к своим сверхъестественным способностям, чтобы понять, что здесь только что произошло. Лицо Эрики помертвело. Здесь было не просто отсутствие какого бы то ни было выражения, каменная неподвижность, но исчезновение, побег, наконец то совершенный, и без всякой надежды на возвращение: она будто ушла в себя с той решительностью, которая свидетельствует часто не о глубине пропасти, спрятанной внутри нас, а о той легкости и поспешности, с которой можно в эти пропасти съехать. Сен Жермен шагнул к ней навстречу, но не для того, чтобы поддержать ее, ибо было уже слишком поздно, а для того, чтобы что то сделать, что помогает прежде всего тому, кто это делает. Девушка резко оттолкнула его и бросилась к двери.

– Эрика!



Одного взгляда Сен Жермену было достаточно, чтобы понять, что эту, между прочим, умудренную многовековым опытом в интригах женщину все таки провели, и еще как! Он, собственно, и спешил то именно затем, чтобы предупредить свою старую знакомую. Это призрачное существо совершенно потерялось в тонком механизме ловушек, которые она изобретала с терпеливостью паучихи, – сидя в инвалидной коляске, она упивалась своими изобретениями. Это можно было бы даже назвать произведением искусства, вынашивание и создание которого позволили ей в течение двадцати пяти лет еще ожидать чего то от жизни, еще держаться. Поглощенная своей навязчивой идеей, она видела в собственной дочери лишь сообщницу, инструмент и даже не задумывалась о природе того чувства, которое связывало Эрику и Дантеса. Самым же прискорбным было то, что она так и не поняла, что произошло. Сен Жермену, который приблизился, склонившись к ее руке, чтобы спрятать лицо, она сказала:

– Да какая муха укусила мою дочь? Она всегда хотела помочь мне расквитаться с этим человеком, и вот это случилось. Подумаешь – драма, ненавидеть собственного отца, когда все их поколение находит подобные отношения совершенно естественными. Рада вас видеть, сударь.

– Я торопился, – произнес Сен Жермен. – У меня есть некоторые инструкции. Там, наверху, считают, что вы слишком здесь задержались. Пора возвращаться.

Он обернулся к Барону и отметил, что тот довольно быстро растворялся, хотя и весьма неравномерно: на месте правого уха и соответствующей щеки зияла пустота, которая зияла и в области сердца, вся же остальная часть тела просматривалась еще довольно отчетливо.
Дантес стоял перед коллекцией флорентийских кинжалов с пачкой фотографий в руке. Верхние не открыли для него ничего нового: ужасные кадры, воспроизводившие груды тел в Берген Бельзене, Бухенвальде, газовые камеры в Освенциме. Он слишком хорошо знал все эти преступления Европы, непристойность, вызывающая пошлость которых в 1945 году впервые открыла всему миру глаза на то, что было просто ложью, и ясно показала очевидную двойственность Европы, принципиальное несовпадение с ее образом, столь умело скрываемое на протяжении веков. Одним словом, момент истины, от которого уже никогда не оправиться миру воображения. Дантес давным давно уже признал эту вину, но он всегда уклонялся от четких определений. Но, глядя на снимок, который следовал за теми, что представляли лагеря смертников, он вдруг внезапно ощутил первый признак приближения своего конца.

Это была фотография Эрики. Она стояла на четвереньках, с задранной юбкой, а двое самцов нацистов со зверскими лицами отделывали ее с обоих концов, цинично скалясь. Все остальные фотоулики были примерно того же рода и представляли, в довольно откровенной манере, то, чему молодая женщина предавалась во время своих так называемых «отсутствий», когда она, по ее мнению, удалялась в эпоху Просвещения.

– Я хотел бы получить от вас небольшую сумму в миллион лир в обмен на эти документы, явно компрометирующие столь дорогую вашему сердцу Европу, которую вы так любили, о которой столько мечтали, – зудил Нитрати. – Естественно, если вместо этого необременительного месячного взноса вы предпочли бы выкупить негативы… О да, необходимо сделать все, чтобы уничтожить эти улики, все… Да, уничтожить: это то как раз и есть то, что называют плодом цивилизации… Нет дела более неотложного и более достойного, и человечество будет вам за это весьма признательно. Вы знаете, что нацистское движение снова на подъеме? Что до коммунизма, заклятого врага вашей обожаемой западной культуры, то… Ах, Боже мой, вспомним Прагу!.. Там, кстати, тоже полно компрометирующих снимков! Немного доброй воли, и эти документы канут в Лету, а наша дорогая, обожаемая ненаглядная так и останется чистенькой и хорошенькой… Все дело в том, чтобы уметь передергивать.



Дантес ударил его в спину. Он даже не помнил, как сорвал со стены кинжал, но крепко сжал оружие и вонзил стальное лезвие по самую рукоять в спину Джулио Амедео Нитрати. Острие пронзило сердце и показалось с другой стороны. По лицу капельмейстера пробежала тень удивления, брови слегка вздрогнули, приподнявшись, голова склонилась набок, как у некоторых птиц, когда они рассматривают незнакомый им предмет. Затем он что то булькнул и рухнул на колени, будто, прежде чем умереть, хотел попросить прощения за свою низость. Он повалился на спину, разинув рот в немом крике, который так и не успел из себя выдавить.

Дантес сделал свой выбор. Но это было нелегко, вот так, одним махом, оказаться в недосягаемости. Потому что еще оставалась Эрика. Дантес наскочил на зеркала, затем отыскал дверь и вылетел вон.
LXI
Это, несомненно, был последний ход на шахматной доске, и Барон, совершенно позабытый послом и лишенный тем самым автора, тут же стал растворяться, сохраняя тем не менее некую способность восприятия. Он критически наблюдал за двумя параллельными прямыми, которые Рок тщательно прокладывал пунктиром, одну – по дороге, другую – через парк. Хотя все было уже неотвратимо и, следует признать, безупречно, с точностью, достойной Энгра, ничто никогда не казалось вполне совершенным Судьбе, этому единственному в своем роде Гроссмейстеру, столь жадному до точности в искусстве и, вероятно, страдавшему оттого, что он был всего лишь мальчиком на побегушках при Эсхиле, Софокле, Эврипиде и tutti quanti, а потому стремившемуся отыграться и совершить независимый поступок, тотчас же разоблачаемый искушенным Бароном, который замечал схематичность и произвол построений. Барон находил, что, заставляя Дантеса и Эрику в их стремлении друг к другу двигаться параллельными прямыми – одну через парк, другого – по дороге, Рок, чтобы помешать их встрече, выказывал изрядную сноровку, но отнюдь не истинное вдохновение, и притом щедро приправлял свою стряпню злым умыслом. Разумеется, это позволяло избегать незавершенных сцен, но заодно исключало и трудности. Барон скорчил гримасу оставшейся в его распоряжении частью лица и вынес весьма суровый приговор одаренности Рока, ибо истинный гений питает отвращение к этим ремесленным уловкам. Все было не слишком убедительно и шито белыми нитками. Нужно было идти напролом и не увиливать, смело браться за эту трудную сцену, позволив отцу и дочери встретиться в аллее парка и подняться в любовном действе над всеми эдиповыми условностями классических трагедий. Поскольку, хотя все уже измельчало и в самом человеке, и вокруг него, Барон был за любовь. Он был за любовь любой ценой, где угодно, между любыми существами, при каких угодно обстоятельствах, и даже если он должен был исчезнуть полностью и более никогда не возродиться для вечной жизни в бесконечном движении и безграничной надежде на будущие деяния, в неистребимых и триумфальных сплетениях воображаемого, эта неопровержимая улика будет сохранна, и неважно, будет ли сам он при сем присутствовать или нет, канет ли в небытие или останется жить, и даже неважно, выживет ли человечество. Ведь эта улика уже не зависит от него и царит самовластно, изъяв у смертного его вечную сущность, неуязвимую для всего эфемерного, и хотя Барон уже ощутил намерение своего неведомого создателя положить конец его весьма сомнительному существованию, этот заимодавец, ссудивший его жизнью на время всего происходящего, не мог ничего поделать с его высшей верой, прочной, как тот философский камень, который, сколько его ни растирают в порошок, остается по прежнему непостижимым.
LXII
Итак, Гроссмейстер, столь тщательно проложивший параллельные прямые, по которым Дантес и Эрика двигались в противоположных направлениях, первый – вдоль вектора ab, вторая – вдоль вектора dc, разделенные непреодолимыми мирами, принимавшими вид густых зарослей, лилий и роз, всяческих мелких явлений реальности, – например, «ягуар» еще не был доставлен, и нужно было уделить какое то внимание сыну и написать его матери, занимавшейся в Парме этой нормандской собственностью, – мелких явлений реальности, хитроумных и простодушных, но там, где происходило их истинное порождение и лежала черно белая, на которой так и лежали доказательства, – шахматная доска: раскрытый циркуль, а именно, измерительный, со сверкающими острыми ножками, весы с явным перевесом одной из чаш – почти бесстыдное в своей очевидности признание, пунктирные диаграммы и транспортиры… Все говорило о нешуточной продуманности расчета, исключавшей всякую случайность, – итак, Великий Магистр, гроссмейстер игры… И Арлекин, чтобы заручиться дополнительными свидетельствами и притом скрыть свое соучастие, превратился в картину обманку, тромплей XVIII века, но – чего тут стесняться? – он сошел с двери и замер с поднятой ногой на янтарном озере паркета, показывая нос… Надо было еще разослать почту, погасить кое какие банковские задолженности… Гроссмейстер, обычно не поддававшийся на эти маленькие уловки реальности и неусыпно следивший за безупречным исполнением замысла, теперь позволял свободную игру элементам этой мизансцены, к которым, в силу некой приверженности традиции, то есть потакая заботе искусства о внешних приметах метафизичности, он присовокупил несуразный шарнирный манекен Кирико, яйцеголовый и безглазый, в позе музыканта, играющего на лютне посреди гостиной. Что то, пытавшееся казаться грозным, а на самом деле в высшей степени смешное, копошилось в глубине зеркал. Взрыв хохота, именуемого «гомерическим» не столько благодаря Гомеру, сколько окончанию «ический» – икческий, а тут и до икоты недалеко, которая и раздавалась из века в век, что само по себе не лишено было и позитивного смысла, означая некую победу над небытием, которое просто распирало от серьезности. Гомерический, эпический, трагический, приступ нескончаемой икоты, мистический и даже мифологический… Все было лишь страданием и ужасом, ведь отменный приступ икоты затаился и в циническом , и в удовлетворении от того, что уже ничего не чувствуешь. Еще следовало остерегаться змей, поскольку, лишившись яблок и рая земного, они потеряли всякую возможность соблазнять, что, в свою очередь, сделало их зловредными, – еще бы, если потерял всякую духовную значимость. На ширмах Юбера Робера, во дворце Фарнезе, утешительные пасторали расточали свои полутона и умиротворяющую мягкость на того, кто бесновался с пеной на губах. Еще были автомобильные гудки, а в намерениях неба наметилась склонность к мертвенной бледности. Не было и тени здравого смысла в возгласах удивления черни – ведь со дня своего прибытия он всегда одевался как придворный XVIII века, дабы упорядочить свои отношения и с собственным веком, и с местными обычаями. Да, конечно, надо было еще кое что сделать: кое какие денежные обязательства, неотосланные письма, и, наверно, следует показаться на этом коктейле у посла Южной Африки, с которой Франция вела кое какие дела. Да и в каком еще костюме он осмелился бы предстать перед Эрикой, желавшей знать только своего Дантеса? Итак, Гроссмейстер, беря понюшку табака и углубившись в беседу с Людовиком XVI – ха ха ха! – предоставил теперь свободу игры элементам этой мизансцены, которым он придал, чуть лукавя, несколько метафизический вид: циркуль, диаграммы, безглазый манекен в ожидании лютни. Всего лишь ирония, но хитроумно венчавшая дело, придавая ему оттенок странности и немого вопроса, на который и не может быть ответа, а впрочем, до этих штук весьма лакомы убогие пьесы, любящие порассуждать о смысле игры. За музыкою только дело, за искусством и только за искусством, воскликнул этот мерзавец, если только этого не сделал безглазый и плохо осведомленный манекен. Итак, все было тщательно проработано, и тем не менее появление на дороге доктора Жарда предусмотрено не было – то, видимо, была импровизация Гроссмейстера, уязвленного критикой Барона, а партия тем временем уже завершалась и занавес падал, ставя точку в действе, бывшем всего лишь представлением в «Пикколо театро» драмы в трех веках, под названием «Европа», с оперой, пантомимой и пением, в восхитительной постановке Стрелера, от которого Дантес был в таком восторге. Пьеса, однако, была начисто лишенной текста, музыкальное сопровождение же становилось тем более шумным, чем менее ясно мог различить его слух. В общем, истинный триумф режиссуры при отсутствии содержания и автора.

Жард пытался удержать Дантеса и тревожно оглядывался, поскольку странный вид этого человека – камзол синего шелка, белые кюлоты, парик времен Людовика XV, – который бежал по асфальту, жестикулируя и бормоча бессвязные речи, заставлял водителей тормозить и грозил дорожными происшествиями. Видимо, Жарду хотелось оградить посла Франции от нескромных взглядов, кое кто из зрителей вполне мог узнать столь приметного человека, что было бы губительным для его карьеры в случае выздоровления, впрочем – маловероятного. Дантес с силой оттолкнул психиатра, ибо знал о его соучастии в заговоре, замышлявшемся против него, и даже подозревал, что тот является инструментом некой космической махинации, в которой всё, от сотворения мира, было направлено на уничтожение одного единственного человека. Однако отделаться от назойливого попутчика Дантесу не удалось, и ему пришлось выслушивать циничные разговоры этого мнимого целителя, которыми тот пытался завлечь Дантеса, продолжая вышагивать с ним рядом.

– Послушайте, прекратите лгать самому себе. «Ваши» угрызения совести коренятся в прошлом, они свойственны не вам одному и не имеют никакого отношения ни к автокатастрофе, в реальности которой я сильно сомневаюсь, ни к этому инцесту, который, как я подозреваю, вы изобрели, чтобы таким переносом сублимировать чувство стыда. «Ваше» преступление, в конце концов, могло восходить к убийству Пушкина вашим однофамильцем Дантесом, на той знаменитой дуэли… Еще одно типичное проявление того, что вы столь горестно именуете Европой. Вот к чему ведут близкие отношения с шедеврами, которые пренебрегают жизнью, провоцируют и унижают ее. «Человек огромной культуры…» Именно эта культура и усложняла неуклонно ваши краткие бестолковые заигрывания с ненастоящим миром – то есть нашим, – которых жизнь, с ее вечными компромиссами, требует от нас на каждом шагу. Это могло закончиться только кровавой свадьбой. Я советую вам поставить точку в вашем Повествовании, положить конец сотворению вымышленных людей и миров и взглянуть прямо в глаза ненастоящему миру, в котором мы живем, и ненастоящей жизни, которую мы вынуждены терпеть, если не хотим оказаться там, где сейчас находитесь вы, – в ирреальном мире. Что можно испытывать, любуясь шедеврами и постоянно наведываясь в мифологическое измерение, которое люди насытили лучшим в себе, что можно ощущать при этом ностальгию по миру истинному, который где то там, далеко, по ту сторону Микеланджело, и который вы зовете Европой, – это понять можно… Но сейчас нужно упорядочить эти два мира: ненастоящий, но реально существующий, и настоящий, пребывающий в состоянии упадка. Господин посол, послушайте, научитесь радоваться жизни: немного гедонизма, малая толика цинизма, вот чего вам недостает для достижения душевного здоровья. Сейчас вовсе не следует искать в культуре, в милейшем обществе наших бессмертных гениев, ничего помимо удовольствия – только отдохновение, приятный пикничок на вершинах, где можно подзарядиться кислородом, чтобы затем смело нырять во все житейские нечистоты. С одной стороны, есть воображаемое, природой не предусмотренное, – да ведь всего и не предусмотришь! – а с другой, то, что нам досталось от Маркса и Ленина, когда они перестали мечтать, или, если хотите, когда их мечты превратились в материальные отбросы мечты, или еще, прибегая к модному клише, когда мечты оказались конвертированы. Порвана, господин посол, пуповина. От культуры «не излечишься», и пусть она еще взывает к нам, но, увы, это зов о помощи. Да, дражайший, ваша вина вовсе не в причастности к автокатастрофе, ваше крохотное «преступление» сильно преувеличено или даже выдумано, дабы вбить гвоздь, на который вы сможете повесить ваши угрызения совести и тревогу. Повторяю, подобные вашим переживания знакомы и другим людям, но вы – натура исключительная – в прежние времена вас назвали бы «прекраснодушный», – и высочайший уровень вашей культуры, без устали оттачивая вашу чувствительность, сделал вас чрезмерно совестливым, а потому – виновным. Вы должны себе сказать наконец, что Европа – это не злая старуха ведьма – malevolent, как говорят в добрых английских клубах, – воплощение зла, внушенное вам сводней, с которой когда то у вас была интрижка и которую вы «бросили» – в моих глазах, поступок вполне обоснованный. Ваша лесная нимфа – с вашего позволения – спокойно окончила свои дни в Ментоне, ни в чем не нуждаясь, благодаря ренте, которую вы ей назначили. Но Европа – это и не прелестная Эрика, невинная и чистая, хотя и жертва дурной наследственности, и она в самом деле ваша дочь – вернее, дочь вашего воображения. Какая, впрочем, разница! Перестаньте себя казнить. Европа никогда не была и не будет мерилом человеческого достоинства, ведь она могла проявить себя только в братстве дележки и в любви, о которой уже столько веков судачат господа, называемые христианами, и если бы подобная метаморфоза была возможна, в Европе не было бы никакой нужды. Короче говоря, господин посол, поставьте ка жирную точку вместо ваших вопросительных знаков, ибо ответы на все эти вопросы известны с незапамятных времен, но мы играем, задавая вокруг да около все новые вопросы, не желая признать выводов науки, сформулированных относительно самой природы этой аномалии, каковой является наш мозг, этот заменитель сердца. Дихотомия, шизофрения – не побоюсь этого слова – нормальное физиологическое состояние нашего мозга, биологическая двойственность, и этот разлом, как вам порой кажется, вас прямо таки преследует. Эта зигзагообразная трещина, похожая на застывшую молнию, не может исчезнуть совсем, но лишь затянуться на время. «Это неизлечимо», господин посол, повторяю вам: порвана пуповина. Конечно, горят еще кое где прекрасные факелы – им так и не дали погаснуть, – но они всегда освещают лишь все те же непристойные граффити. Вы, кстати, не заметили, что вся эта мошкара, мириадами роящаяся вокруг вас, носит прелестные островерхие колпачки и балетные пачки? Эта древняя стена и сама готова расплакаться, отчего, безусловно, и происходит это свечение. Социалистический реализм вовсе не преступление против духа, как принято считать, но законная реакция хозяина, разжившегося шматом свинины и не желающего выпустить его из рук, что делает этого хозяина очень подозрительным ко всему воображаемому, ведь оно тоже хочет прибрать к рукам и свинину, да и сам социалистический реализм: метаморфоза… Эти реалисты поняли, что для них нет искусства более полезного, чем искусство закрывать глаза. Подведем итог, дорогой мой господин посол Франции: сложным натурам никогда не следует заниматься важнейшими задачами государственной значимости, которые сводятся к вещам чересчур простым для умов, далеких от народных нужд: любить, любить, любить, работать, работать, работать, если повезет – немного помечтать, и умереть…

Дантес бросился на этого циника, бормоча оскорбления, и водитель, притормозивший было, чтобы поглазеть на красавчика, выряженного маркизом, махавшего руками как ветряная мельница и бормотавшего что то себе под нос, счел благоразумным нажать на газ.
LXIII
Посол, вероятно, был на полпути, когда Эрика поднялась по ступеням террасы, пересекла гостиную и вошла в библиотеку. На полу лежало тело, глаза были открыты и неподвижно смотрели в потолок, на губах застыла гримаса жалости, выражавшая также, посмертно, естественное сожаление негодяя, что прерываются его увлекательные отношения с жизнью, которая была к нему благосклонна. Она заметила разбросанные в беспорядке фотографии, и машинально нагнулась за ними… Дантес мог бы оградить ее от этого, будь его воля, но он уже не был хозяином своей воли и, выкрикивая бессвязные слова, продолжал свой бег вдоль назначенного ему вектора ab:

– Еиrора!



Барон тоже мог бы вмешаться, но поскольку его больше не существовало, ему, озабоченному логикой развития событий, было нелегко себе это позволить, и к тому же высовываться не стоило; что до Сен Жермена, тот, должно быть, растратил слишком много сил, так скоро перебросившись к месту событий из привычного ему века и, более того, из художественной галереи на улице Фобур Сент Оноре при нынешнем уличном движении в Париже, и он, совершенно измотанный, был уже лишен необходимых полномочий. Так, омываемые весьма характерной для Дантеса иронией, в которую тот на сей раз был уже не в состоянии окунуться и где угадывалось отчаяние того, кому никак не удавалось отчаяться, что вполне могло обернуться для других участников новыми страданиями ради высоких целей искусства, насмерть застывают холодные воды вечно первобытного океана, не сулившего, правда, на сей раз нового рождения человека и носившего невнятное имя «культура». Однако некоторые закоренелые мечтатели, по счастью лишенные всякой щепетильности, ловко извлекали выгоду из этой созидательной стихии, созидавшей лишь самое себя, и то Гёте, то Томас Манн, то Ромен Роллан, то Мальро или иной расхититель, именуемый сладкоголосым соловьем, для которого важна была только красота пения и этот цирковой трюк, называемый «метаморфозой», – Данте, Дантон или Дантес – ах! вздернуть, вздернуть, вздернуть всех аристократов на фонарь! а вам известно, что у алжирского бея, если верить Гоголю, под носом шишка? – так вот, некоторые мечтатели, маги, романисты, иллюзионисты и вечные прихлебатели делали вид, что полными горстями черпают из воображаемого, дабы насытить им жизнь и преобразовать ее, а на самом деле полными горстями черпали из жизни, отдавая ее воображаемому. Кровь, пот, массовые убийства, рабство и неизбывное страдание людей вовсе не прекращались, но становились «шедеврами», «гением», «величием»… В общем, тут заявляло о себе отсутствие любви.

– Europa!



Итак, Дантес, облаченный в чистосердечие и в придворную одежду очень в духе века Просвещения, невнятно бормоча, бежал по асфальту под протяжные завывания автомобильных гудков, он то и дело пританцовывал и кружился в некоем подобии вальса, но делал это вовсе не по своей воле и не смеха ради, а в силу того, что Рок известен своим неравнодушием к танцу, Эрика тем временем поднималась по ступеням террасы, пересекала гостиную и входила в библиотеку. Рок, поигрывая табакеркой, на мгновение застыл в нерешительности, но вовсе не из сострадания, а, напротив, безмерно наслаждаясь этим мгновением невероятной драматической насыщенности и – как его там? – напряженного ожидания, которое желал продлить. Итак, Эрика вновь оказалась внизу лестницы, поднялась по ступеням, пересекла гостиную и снова вошла в библиотеку: на сей раз Гроссмейстер был совершенно удовлетворен и резким решительным щелчком захлопнул табакерку. На полу лежало тело, глаза были открыты и неподвижно смотрели в потолок, на губах застыла гримаса жалости, выражавшая также, посмертно, естественное сожаление негодяя, что прерываются его увлекательные отношения с жизнью, которая была к нему благосклонна… В общем, это был эпизод из раздела происшествий. Эрика заметила фотографии, в беспорядке разбросанные возле трупа, и машинально нагнулась за ними. Дантес мог бы оградить ее от этого, стоило ему только захотеть, но он уже не был хозяином своего воображения, которое теперь владело безраздельно и помыкало им… В общем, случай был банальный. Дантес мог бы оградить ее от этого, стоило ему только захотеть, но Дантес уже не был хозяином своей воли. В общем, случай был клинический. Итак, Дантес, который мог бы помешать Эрике собрать фотографии, валявшиеся возле трупа Хулио Амедео Нитрати и самым недвусмысленным образом обнаруживавшие, какого рода занятию молодая женщина предавалась во время тех «абсансов», в продолжение коих, по слухам, Европа «обрушивалась в бездну и пропадала в безмолвии и тьме»… Дантес, который мог бы, мог бы, мог бы, не сделал ничего… В общем, случай был типичный. Итак, Эрике ничто не помешало собрать фотографии и увидеть на них себя без прикрас. Она стояла на четвереньках, с задранной юбкой, и двое скотов отделывали ее с двух сторон, один – с востока, другой – с запада, чем явно и недвусмысленно свидетельствовали, какого рода занятию так самозабвенно предавалась Эрика во время этих «абсансов», в продолжение которых она, по ее представлениям, наведывалась в век Просвещения… В общем, случай был классический. С полной покорностью воспринимала она разрушение, которого жадно искала в такие минуты. Эрика стояла на четвереньках с задранной юбкой и принимала все с такой явной готовностью, подставляя себя, что невозможно было что либо отрицать или говорить о насилии. На мгновение она замерла, затем бросила фотографии, пробежала через библиотеку и террасу, оставляя за спиной кильватерный след черных волос, и кинулась к озеру.

– Europa!



В эту минуту Дантес был в нескольких шагах от виллы «Италия». Тогда то он и услышал идущий оттуда вой, в котором определенно не было ничего человеческого. Вой доносился с нижнего этажа, но в то же время, казалось ему, звучал и у него в голове, так что он остановился, заткнул уши, не в силах вынести звучавшее в нем отчаяние, и попытался заглушить этот голос. Должно быть, несколькими часами позже полиция так и обнаружила его, съежившегося в вестибюле, внизу лестницы.

Впрочем, будь он в состоянии говорить, он бы рассказал им, что взбежал по ступеням, толкнул дверь, и с этой минуты бегство его обрело такой характер, что ни у Жарда, ни у полиции не осталось ни малейшей надежды поймать его и вернуть действительности, которая уже никак не могла с ним сладить.

В гостиной, где только что он видел Мальвину, Барона и Сен Жермена, розу в бокале и соловья в клетке, где он видел эту девушку, бывшую, возможно, тем, что он называл Европой, и которой поэтому не существовало, и которая однажды пришла во дворец Фарнезе, и вовсе туда не приходила, чтобы уже никогда из него не выходить, эта девушка, Эрика… Дантес – в общем, это был клинический случай – вошел в гостиную, и там, где он только что видел Мальвину, Сен Жермена и Барона, розу в бокале и соловья в клетке, и ту, что отыскала его во дворце Фарнезе и, вовсе туда не приходя, заняла место всего, что было, и чего не было, и что он называл Европой… Девушка, что мучила его своим неутолимым небытием до такой степени, что он вынужден был покончить с ней, дабы наказать за отсутствие, гениальным ходом g1 e2 на воображаемой шахматной доске и вырваться наконец из той немыслимой ловушки, которую он называл Европой, порвать с ней, не в силах более терпеть эту почти нацистскую ненависть к себе самому… В общем, случай был типичный. Нужно было раз и навсегда положить конец всему, чего не существовало, но что так ловко морочило его и мучило своим усилием приобщить к культуре, подобно Голиафу, силящемуся сблизить края пропасти, ведь только то, чего не существовало, но что было столь прекрасно, могло спасти этот мир, но было для него недостижимым. Хотя в этом он нисколько не отличался от прочих людей: ведь никого из людей не существует, ведь всякий человек рождается и с этой минуты ищет путь к рождению, ведь всякий человек лишь и существует, чтобы стремиться к полному осуществлению в будущем рождении, начиная с собственных химер, чреватых им же самим… Ведь всякий человек выдумывает себя и ищет себя, и находит лишь затем, чтобы убедиться в своем отсутствии. И три четверти его небытия ожидают свою недостающую часть от воображаемого, от представления о себе самом. В гостиной, где он только что вообразил Мальвину, Барона и Сен Жермена, розу в бокале и соловья в клетке, и ту, что он выдумал, так нуждаясь в любви, теперь стояла розовая софа, на которой возлежала вульгарная блондинка с пухлым кукольным личиком в букольках и уплетала шоколадные эклеры, лаская пуделька, весьма на нее похожего, и мужчина, жуя кончик сигары, бранился с телефонисткой, которая никак не могла соединить его с Америкой.

– Опять вы! – с бруклинским акцентом воскликнула пергидрольная американка, поскольку еще не успела испугаться и не обратила никакого внимания на выражение лица Дантеса. – What the hell is this? Что у вас за манеры? Я узнала, что вы наш сосед, но это не может служить оправданием…



Дантес расхохотался.

– Старая ведьма! – воскликнул он.



И будто оказалось довольно этого вопля, взыскующего истины, чтобы развеять все подлые колдовские чары; вой, услышанный им недавно, раздался снова, и он увидел Мальвину. Она сидела в инвалидном кресле, глядя в окно, и лицо ее, переживавшее полное крушение своих черт, казалось под рыжим париком бесформенным месивом белого, красного и синего, это было лицо старой сводни былых времен, которая выла на смерть, глядя в открытое окно. Барон был еще здесь, но уже обрел прозрачность и размытость тех лукавых персонажей, которые укрываются за спиной второстепенных действующих лиц, нужных им в произведении, чтобы избежать страдания. Сен Жермен стоял возле Баронессы, положив ей на плечо руку, и коль скоро Нострадамус так верно подметил его сходство с Людовиком XVI, выражение его лица в эту минуту воссоздавало с документальной точностью, достойной занесения в лучшие архивы, выражение лица вышеупомянутого монарха в минуту восхождения на эшафот. Дантес проследил за взглядом Мальвины, хотя ему и нелегко было удержать в некоем подобии реальности эти три персонажа, норовившие улизнуть от последствий своих подлых интриг, прибегая к ухищрениям, в которых эти шарлатаны опасно преуспели. Он не ощутил никакого волнения, увидев, как Эриха, стоявшая в лодке в пятидесяти метрах от берега, взглянула в тихую воду, будто разделяя эстетическое сожаление Дантеса о необходимости нарушить это совершенство безмятежности. Она бросилась в воду, импрессионистски взметнулись ее черные волосы и мелькнуло белое платье. Волосы и платье еще какое то время покачивались на поверхности озера, подобно причудливой водоросли, приятной для глаза, потом все было кончено. Возникло мимолетное излучение счастья, иллюзорная вспышка завершения произведения. На какой то миг еще замешкались немногие прекрасные слова, соединенные синтаксисом небытия, в котором возникали необходимые точки, запятые и вопросительные знаки, намекавшие на тайный смысл, но все, что могло походить на ответ, было самым тщательным образом вымарано. Некто придумал кого то или что то, с любовью или ненавистью, и по истине не существовало никого, кто не был бы задуман прежде. Озеро было все так же безмятежно, как и раньше, впрочем, никакого озера не было. Дидро произносил какие то слова, с лаем промчалась псовая охота, от которой, когда пыль развеялась, только и осталось, что гравюра на стене, весьма мастерски выполненная. Барон постепенно исчезал, чтобы не слишком привлекать внимание, поскольку он не хотел никакой ответственности: слишком много преступлений лежало на его совести. Это самоустранение все же не было полным: то ли по оплошности, то ли по забывчивости, и еще можно было различить отсутствие всякого выражения на левой стороне его лица, застигнутого и увековеченного в его загадочности. Искусствоведы полагали, что эта незаконченность, неполная завершенность в том или ином смысле, в смысле небытия или совершенства, была намеренной, поскольку подобная двусмысленность лукаво сообщала творению намек на сокрытую глубину. Лицо Мальвины фон Лейден, как и Барона, тоже было схвачено в минуту исчезновения, уловлено и остановлено Временем, которое любит оставлять на своих произведениях ровно столько видимого, чтобы никто не усомнился в его мастерстве. Некоторые из флорентийских хранителей древностей долго колебались, стоит ли его реставрировать, или же, напротив, оставить неприкосновенной эту красоту разрушения, благотворную для мечтаний и чарующую взгляд. Сен Жермен удрал: бумаги его были не в порядке. Американка выла от ужаса, глядя на эту безумную гримасу, на губы, бормотавшие бессвязные слова, а ее супруг, забыв о своем трансатлантическом звонке, севшим от волнения голосом пытался вызвать полицию. В библиотеке виллы «Флавия» был обнаружен труп торговца вразнос, по имени Паоло Туччи, рядом с телом валялась пачка открыток с изображением шедевров Флоренции.

Жард вместе со своим семейством прибыл из Парижа на следующий день. Человек, уже человеком не бывший, сидел на скамейке, держа в руках томик стихов Гёльдерлина, которых он, к своему сожалению, прочесть не мог по причине того, что самого его не существовало, а потому он не мог и читать. Кто то плакал о девушке, которой никогда не было, а другие не понимали этой печали, ведь кандидатов на пост посла во дворец Фарнезе было всегда хоть отбавляй. Впрочем, где то, где именно – неизвестно, в местности неясных очертаний, картографировать которую затруднительно, а ориентиры по большей части ненадежны, чрезвычайно медленно и в строжайшей тайне, дабы не привлечь внимания установленного порядка вещей, разрабатывалось новое рождение, точную природу которого предсказать было еще невозможно, но в котором уже угадывалось нечто, похожее на начало любви. Время, Рок и Европа вернулись на свои места, по словам одних – внутрь колесного механизма одной очень старой шарманки, которая перемалывала их в свою незатейливую песенку, другие поговаривали, будто их можно найти на складе реквизита миланского «Пикколо театро», где они были еще хоть куда. В высших инстанциях полностью отрицали реальность этого дела, и были правы, поскольку никакой реальности в нем не было. Было еще можно сесть на парковую скамейку и ощутить подобие жизни, ее дрожь, но на картину всегда наползала какая то тень, и эта тень возникала оттого, что картина оставалась неумолимо одинокой, она в красоте своей страдала неизлечимым одиночеством, и нужно было ждать еще тысячелетия и преодолеть бездны, пока эта картина высвободится из рамы, станет наконец принадлежать этому миру, и явится тогда реальность без порока и достоинство без забвения. Говорили, что этим все и должно завершиться, и были правы, ведь тонкий световой луч продолжал бежать из века в век, но на пути ему попадалось такое, что он приносил лишь тьму и обрывки пыльной паутины. Сменяли друг друга времена года с полагавшимися им цветами или плодами, но посетителям вход был заказан. Можно было подолгу любоваться озером, поверхность которого хранила тишину и безмятежность, и в том месте, где когда то взметнулись черные волосы и белое платье, мерещился порой лик небесной чистоты, и поговаривали, будто кто то где то еще продолжает любить, ждать и надеяться, но притом добавляли, что этот кто то просто не в своем уме. Был задержан человек, который хотел искромсать «Джоконду», предвидя две грядущие войны, гибель и немыслимые страдания миллионов, но о нем просто говорили, что он свихнулся. Цветы, да, цветы и плоды, то, что называют Европой, ощущалось в улыбке Девы Марии, но это было всего лишь творением Беллини. Время от времени в скоплениях звезд появлялся квазарный зазор, и тогда Арлекин просовывал в него голову, дабы полюбопытствовать, существует ли еще мир. А потом миновало несколько геологических эпох, непростых для тех, кому нечем было прикрыться, когда исчезло человечество и сделалось непонятным, но поскольку все уже было когда то, нельзя было говорить ни о конце, ни о начале, и в целом ничто не изменилось.
Симаррон, 1971


1 Набережная д’Орсэ, 37, – управление МИД Франции. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2 Джорджо Де Кирико (1888–1978) – итальянский живописец, глава «метафизической школы» в живописи, предтеча сюрреализма: в его городских пейзажах выражено впечатление тревожной застылости мира, его отчужденности от человека.

3 Бернар Берансон (1865–1959) – эксперт по американскому искусству, специалист по итальянской живописи XVIII в. и эпохи Возрождения. По происхождению – литовец.

4 Самообладание (англ.).

5 Дворец Фарнезе – местонахождение французского посольства в Риме.

6 Счастливые избранники (англ.).

7 «Плеяды» (1874) – роман Ж. А. де Гобино, французского социолога и писателя, одного из основателей расово антропологической школы в социологии.

8 Бусинки (англ.).

9 В 1571 г. около Лепанто у входа в залив Патраикос испано венецианский флот разгромил флот турецкий. Это был последний крупный бой гребных флотов.

10 Франсуа Жоашен Пьер де Берни (1715–1794) – кардинал и министр Людовика XV, был известен как остроумный собеседник и искусный стихотворец. С 1751 по 1755 г. – французский посланник в Венеции.

11 T.W.A. – Trans World Airlines, британская авиакомпания.

12 Аллюзия на роман Бернардена де Сен Пьера «Поль и Виргиния» (1787).

13 Ресторанчик (итал).

14 Не показывай, что ты чувствуешь, это неприлично (англ.).

15 Необычная (нем.).

16 Эрвин Пискатор (1893–1966) – немецкий режиссер постановщик, основатель пролетарского театра в Берлине; Макс Гольдман Рейнхард (1873–1943) – австрийский режиссер постановщик – оба одно время руководили «Deutsches Theater».

17 Лицо игрока в покер (англ.).

18 «Смерть Сарданапала», картина Э. Делакруа.

19 Строка из стихотворения Сюлли Прюдома «Разбитая ваза».

20 Прозвище Жозефа Франсуа Шарля Бонапарта, сына Наполеона I.

21 Эглон и Марианна Хофеншталь – исторические персонажи, главные герои романтической драмы Э. Ростана «Орленок».

22 Недоброжелательство, злорадство (англ.).

23 Пожалуйста (итал).

24 Настоящих откровений (англ.).

25 Иоганн Генрих Фюсли (1741–1825) – швейцарский живописец, писатель, теоретик искусства; мрачную, гротескную фантастику сочетает с идеализацией.

26 Поэтическая справедливость (англ.).

27 Жеода – пустота в горной породе.

28 Juvaquatre – первая модель малолитражного автомобиля, выпущенная компанией «Рено» в 1937 г., предшественник знаменитой 4CV.

29 Пьомбы (от ит. piombo – свинцовый) – тюрьма в Венеции, располагающаяся в герцогском дворце, своды которого покрыты свинцовыми пластинами.

30 Светлейшая республика – Венеция XV–XVI вв.

31 Ференц Мольнар (1878–1952) – венгерский писатель, автор реалистических романов и пьес.

32 Один из курортов итальянской Ривьеры, в Лигурии.

33 Артур Шницлер (1862–1931), австрийский писатель, в своих романах и пьесах воскрешавший старую Вену.

34 Герой романа Т. Манна «Похождения авантюриста Феликса Круля».

35 У нас свои дела со счастьем (англ.).

36 Одно мгновение (нем.).

37 Форма, вид (нем.).

38 Центральной Европы (нем.).

39 «Эрнани», драма В. Гюго, первое представление которой во Французском театре (1830 г.) было отмечено настоящей баталией, развернувшейся между классицистами и романтиками.

40 Это было мило (англ.).

41 Свинская (нем.).

42 И иже с ними (итал.).

43 Проходимец (нам.).

44 Площадь (итал.).

45 Кто был кто (англ.). Имеется в виду «Энциклопедия выдающихся личностей» под тем же названием.

46 Имеется в виду главная героиня романа Дидро «Монахиня».

47 Джироламо Савонарола (1452–1498) – настоятель монастыря доминиканцев во Флоренции; обличал папство, призывал церковь к аскетизму, осуждал гуманистическую культуру (организовывал сожжение произведений искусства).

48 Жозеф Жоановиси (? 1965) – во время Второй мировой войны сделал состояние на спекуляциях металлом, сотрудничал с нацистами. В 1949 г. приговорен к пяти годам тюремного заключения.

49 Жак Простак – ироническое прозвище французского крестьянина.

50 Цитата из стихотворения Сюлли Прюдома (1839–1907) «Разбитая ваза» в переводе А. Апухтина.

51 Шарль Жозеф де Линь (1735–1814) – военачальник и писатель, переписывался с Руссо, Вольтером, Фридрихом II.

52 Мари Мадлен де Бренвилье (ок. 1630–1676) – известная отравительница.

53 Цитата из стихотворения Ронсара «Когда, старушкою, ты будешь прясть одна…» в переводе В. Левика.

54 Павел Челищев (1898–1957) – русский художник, эмигрант, представитель неоромантической школы живописи.

55 Пьер Булез (род. в 1925) – французский композитор и дирижер, представитель музыкального авангарда.

56 Сен Жон Перс (1887–1975, наст. имя Алексис Леже) – французский поэт.

57 Джеймс Энсор (1860–1949) – бельгийский живописец и график.

58 Помните? (Англ.)

<< предыдущая страница