Роберт хайнлайн уплыть за закат - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Роберт хайнлайн уплыть за закат - страница №1/20

Роберт ХАЙНЛАЙН
УПЛЫТЬ ЗА ЗАКАТ

Пер. - Н.Виленская.

Robert A.Heinlein.

To Sail Beyond the Sunset (1987) (#4).

Девчушкам, бабочкам и котятам.

Сьюзен, Элеанор и Крис и,

как всегда, Джинни.

С любовью Р.А.Х.


"...Вперед, друзья,

Открытиям еще не вышел срок.

Покинем брег и, к веслам сев своим,

Ударим ими, ибо я стремлюсь

Уплыть за край заката и достичь

Вечерних звезд, пока еще я жив".

Теннисон, "Улисс"

1. КОМИТЕТ ЭСТЕТИЧЕСКОГО УСТРАНЕНИЯ


Я проснулась в постели с мужчиной и котом. Кот был мне знаком,

мужчина - нет.

Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться - пристегнуть настоящее

к своим вчерашним впечатлениям.

Бесполезно. Никакого "вчера" не существовало. Последнее, что я помню

четко, - это салон иррелевантобуса Бэрроу, в котором ехала в

Нью-Ливерпуль. Потом раздался громкий треск, я ударилась головой о

переднее сиденье, какая-то женщина подала мне ребенка, и мы все потянулись

к аварийному выходу правого борта. В одной руке у меня был кот, в другой -

ребенок. Потом я увидела мужчину, которому оторвало руку...

Содрогнувшись, я открыла глаза. Нет, у незнакомца рядом со мной рука

была на месте, и кровь не хлестала из куцего обрубка. Может, мне просто

приснился кошмар? Я горячо надеялась, что это так.

А если не так, то куда я дела ребенка? И чей он, собственно? Морин,

так не пойдет. Если ты потеряла ребенка, тебе нет прощения.

- Пиксель, ты ребенка не видел?

Кот промолчал, и возобладала презумпция невиновности.

Отец когда-то сказал мне, что только я одна из его дочерей способна,

усевшись на церковную скамью, вдруг обнаружить, что плюхнулась на горячую

лимонную меренгу. Любая другая посмотрела бы, куда садится. (Я смотрела.

Но мой кузен Нельсон... Ну да ладно.)

Если оставить к стороне лимонные меренги, кровавые обрубки, пропавших

детей, возникает вопрос: что за человек лежит в постели, повернувшись ко

мне тощей спиной скорее как супруг, чем как любовник? Я не припомню, чтобы

выходила за него замуж.

Я и раньше делила постель с мужчинами - и с женщинами, и с детьми,

которые могли в нее надуть, и с кошками, которые занимали большую ее

часть, а однажды и с целым квартетом. Но, будучи женщиной старомодной,

все-таки предпочитаю знать, с кем сплю.

- Пиксель, кто это? Мы его знаем? - спросила я у кота.

- Н-н-н-е-е-т.

- Тогда давай посмотрим. - Я положила руку на плечо неизвестному,

чтобы разбудить его и спросить, где мы с ним познакомились - если мы

знакомы.


Плечо было холодное.

Он был мертв.

Ничего себе начинается день.

Схватив Пикселя, я вскочила как ошпаренная. Пиксель запротестовал.

Я рявкнула:

- А ну заткнись! У мамы проблемы.

Отключив на долю секунды свой подкорковый центр, я решила не

выскакивать пока ни на улицу, ни в коридор - куда там ведет эта дверь, - а

повременить и постараться оценить ситуацию, прежде чем взывать о помощи. В

этом был свой резон, поскольку я была в чем мать родила. У меня нет

предрассудков на этот счет, но благоразумнее будет все же одеться, прежде

чем заявлять о трупе. Полиция, вероятно, захочет меня допросить, а я этих

легавых знаю - им только дай случай завалить девушку.

Поглядим сначала на труп.

Все еще прижимая к себе Пикселя, я обошла кровать и наклонилась над

мертвым телом. (Фу-у.) Нет, я его не знала. И вряд ли захотела бы лечь с

ним в постель, будь он даже жив-здоров. Под ним все намокло от крови

(бр-р). То ли она вытекла у него изо рта, то ли ему перерезали горло - я

не знала, что именно случилось, и выяснять это мне не хотелось.

Я попятилась и стала искать свою одежду. Чутье подсказывало мне, что

я нахожусь в отеле - гостиничный номер можно сразу отличить от комнаты в

частном доме. Номер был роскошный - мне пришлось долго шарить в разных

шкафах, комодах и нишах, а потом повторить это еще раз, поскольку никакой

одежды я не нашла. Полный осмотр, более тщательный, тоже ни к чему не

привел. Ни клочка одежды - ни женской, ни мужской.

Волей-неволей я решилась позвонить управляющему, поделиться с ним

своей проблемой, попросить его вызвать полицию и принести мне какой-нибудь

халат или кимоно. Я стала искать телефон - но Александр Грэхем Белл, как

видно, зря прожил свою жизнь.

- Да пес их возьми! Куда они засунули этот чертов аппарат?

- Мадам желает заказать завтрак? - раздался голос неведомо откуда. -

Рекомендуем наш фирменный утренний стол: корзина с разнообразными свежими

фруктами, несколько сортов сыра, вазочка со свежей выпечкой - мягкие

булочки, джемы, желе, сиропы, бельгийское масло. В меню также имеются

молодые барлопы на вертеле, топленые яйца по-октавиански, копченый

слинкер, фаркели в кисло-сладком соусе, баварский струдель. Большой выбор

обычных и шипучих вин. Неповторимое пиво "Штрайн". Кофе "моха", "кона",

турецкое, "проксима" - смесь или чистое. Все подастся...

- Не нужен мне завтрак! - обрела я наконец дар речи.

- Может быть, мадам предпочтет наше "праздничное утро" - фруктовый

сок на ваш вкус, свежевыпеченный рогалик, изысканный выбор джемов и

варений, а также сытный, но низкокалорийный горячий напиток. В

сопровождении последних известий, музыки или же в благодатной тишине...

- Я не хочу есть!

- Мадам, - озабоченно ответил голос, - я запрограммирован только на

обслуживание блюдами и напитками. Переключить вас на другую программу?

Служба уборки? Старший портье? Ремонтная служба?

- Дайте мне управляющего.

После короткой паузы я услышала:

- Обслуживание! Гостеприимство с улыбкой! Чем могу вам помочь? У вас

возникли проблемы?

- Проблема в том, человек вы или машина?

- Неужели это столь важно? Пожалуйста, скажите, чем я могу вам

помочь.


- Если вы не управляющий, то ничем. Так на чем вы работаете - на

гормонах или на электронах?

- Мадам, я машина, но очень гибкого типа. В моей памяти хранится весь

курс Прокрустова института гостиничного дела плюс досье на все,

случившееся у нас до вчерашнего дня. Если вы изволите изложить свою

проблему, я немедленно подберу прецедент и скажу, как можно ее разрешить к

удовлетворению гостя. Итак, я вас слушаю.

- Если ты сию же минуту не соединишь меня с управляющим, то

гарантирую тебе, что он разнесет топором твою ржавую башку и поставит

вместо тебя аналоговый мозг Бэрроу-Либби. В твоем досье что-нибудь сказано

насчет того, кто бреет цирюльника? Дурак.

На этот раз мне ответил женский голос:

- Контора управляющего. Чем могу служить?

- Заберите мертвеца из моей постели.

Пауза.

- Говорит хозяюшка Эстер. Чем могу служить?



- У меня в постели труп. Меня не устраивает подобный беспорядок.

Снова пауза.

- Эскорт Цезаря Августа, услуги на любой вкус. Если мы правильно

поняли, у вас в постели умер кто-то из нашего персонала?

- Я не знаю, кто он - знаю только, что он мертвый. Кто у вас

занимается такими вещами? Горничная? Мусорщики? Гостиничный врач? Пусть

заодно сменят простыни.

На этот раз мне включили музыку. Я прослушала две первые оперы

"Кольца Нибелунгов" и начала слушать третью.

- Расчетная служба, говорит мистер Мунстер. Этот номер предназначен

для одиночного заселения. Мы должны будем взять дополнительную...

- Слушай, обормот, это же труп. Как можно брать с трупа плату за

проживание? Между прочим, его кровь капает с постели на ваш ковер. Если не

пришлете кого-нибудь прямо сейчас, ковер будет испорчен.

- За порчу ковра взимается штраф. Это выходит за рамки обычного

износа.


- Р-р-р...

- Простите?

- Я сейчас подожгу занавески.

- Занавески не воспламеняются. Однако я записываю вашу угрозу на

пленку. Согласно положению о гостиницах, раздел семь дэ...

- Уберите отсюда этого мертвеца!

- Минутку. Соединяю вас со старшим портье.

- Я пристрелю его, как только он войдет в дверь. Я кусаюсь. Я

царапаюсь. У меня пена изо рта. Мне надо успокоиться.

- Мадам, пожалуйста, успокойтесь. Мы гордимся своим...

- А потом я спущусь в ваш кабинет, мистер монстр Мунстер, стащу вас с

вашего стула и сяду на него сама, а вас перекину через колено и сдерну

штаны... Я вам не говорила, что я с гаммы Геркулеса? Две с половиной "g" -

мы таких, как вы, на завтрак едим. Так что оставайтесь на месте, чтобы мне

не пришлось за вами гоняться.

- Мадам, с сожалением должен сказать, что вы не можете сесть на мой

стул.

- Хотите пари?



- У меня нет стула; я надежно приделан к полу. А теперь я должен

проститься с вами и передать вас нашей охранной службе. В ваш счет будут

включены дополнительные пункты. Желаю приятно провести у нас время.

Они явились слишком быстро - я еще смотрела на те огнестойкие

занавески и раздумывала: использовать мне их, как Скарлетт О'Хара

использовала портьеры Тары [то есть сшить из них платье (М.Митчелл,

"Унесенные ветром")], или ограничиться тогой, как Юнис в "Последних днях

Помпеи" (или это из "Камо грядеши"?). Тут они и ввалились: местный доктор,

местный сыщик и местный вышибала (последний с тележкой). За ними толпились

еще какие-то личности, и вскоре из собравшегося народа уже можно было

свободно набрать две команды.

Напрасно я беспокоилась о том, что голая, - никто на меня и внимания

не обращал, даже обидно. Джентльмены обязаны хотя бы ухмыльнуться. Уместны

были бы также свист, улюлюканье и прочие знаки внимания. Иначе женщина

теряет уверенность в себе.

Возможно, я слишком чувствительна - но с тех пор как мне минуло

полтораста, я каждое утро с немым вопросом изучаю себя в зеркале.

В толпе, которая вломилась ко мне, была только одна женщина. Оглядев

меня, она фыркнула, отчего мне сразу стало легче.

Потом мне вспомнилось кое-что. Когда мне было двенадцать, отец сказал

мне, что у меня будет много хлопот с мужчинами.

- Отец, вы, видно, последнего ума лишились, - сказала я. - Я же

некрасивая. Мальчишки в меня даже снежками не кидаются.

- Попрошу повежливей. Это неважно, что ты некрасивая. Все дело в том,

как от тебя пахнет, дорогая моя дочка. Тебе следует почаще мыться... иначе

в одну прекрасную ночь тебя изнасилуют и убьют.

- Я моюсь каждую неделю! Сами знаете!

- В твоем случае этого недостаточно. Запомни мои слова.

Я запомнила и убедилась, что отец знал, о чем говорит. Когда мне

хорошо и я счастлива, от меня пахнет, как от кошки в марте. Но сегодня мне

было плохо. Сначала меня напугал мертвец, потом машины своим вяканьем

вывели меня из себя - а это дает совсем другой запах. Кошка, которой

неохота, может спокойно пройти через целое сборище котов, и никто ее даже

не заметит. Как не замечали меня.

С моего почившего партнера сняли простыню. Доктор осмотрел труп, не

прикасаясь к нему, потом пригляделся повнимательней к жуткой красной луже,

в которой тот лежал, нагнулся, понюхал, а потом - у меня мурашки пошли по

коже - обмакнул в нее палец и попробовал на вкус.

- Попробуйте вы, Адольф. Послушаем, что вы скажете.

Его коллега (по моему предположению) тоже попробовал на язык кровавую

жижу.

- Хейнц.


- Нет, Скиннер.

- При всем моем уважении к вам, доктор Ридпат, вы испортили себе вкус

дешевым джином, который поглощаете в больших количествах. В скиннеровском

кетчупе соли больше, и это убивает изысканный вкус томата. Вы не

чувствуете разницы из-за своих дурных привычек.

- Десять тысяч, доктор Вайскопф? Поровну.

- Будь по-вашему. Как вы думаете, что послужило причиной смерти?

- Не пытайтесь подловить меня, доктор. Причина смерти - это ваша

забота.

- Остановка сердца.



- Блестяще, доктор, блестяще. Но отчего оно остановилось?

- В случае судьи Хардейкра вопрос уже несколько лет скорее стоял так:

отчего он еще жив? Прежде чем высказать свое мнение, я должен положить его

на стол и вскрыть. Может быть, я поторопился. Может быть, окажется, что у

него вообще не было сердца.

- Вы хотите его вскрыть для того, чтобы это выяснить, или для того,

чтобы он уже наверняка не ожил?

- Что-то здесь шумно. Оформляйте передачу тела, и я отправлю его в

морг.

- Давайте форму 904, я заполню. Главное, не показывайте эту дохлятину



гостям. В гранд-отеле "Август" никто не умирает.

- Доктор Ридпат, я умел улаживать подобные дела, когда вы еще корпели

над своим дипломом.

- Уверен, что умели, Адольф. Сыграем после в лаунболл?

- Хорошо, Эрик, спасибо.

- А потом пообедаем. Зенобия будет вас ждать. Я заеду за вами в морг.

- Извините, не могу. Иду со своим ассистентом на оргию к мэру.

- Ничего страшного. Зенобия тоже не пропустит первый бал фиесты -

пойдем все вместе. Так что приводите и ее.

- Не ее, а его.

- Эрик, вас не угнетает собственный цинизм? Он сатир, а не гусыня.

- Тем лучше. Когда на закате начнется фиеста, Зенобия оценит любую

галантную фривольность с его стороны - лишь бы кости не поломал.

Из их дурацкой болтовни я уяснила одно: это не Нью-Ливерпуль. В

Нью-Ливерпуле не празднуют никакой фиесты - а в местном фестивале, похоже,

сочетаются мюнхенский Fasching [масленичный карнавал (нем.)] и карнавал в

Рио с легкой примесью тюремного бунта. Итак, это не Нью-Ливерпуль.

Остается определить, что это за город, что за планета, что за год и что за

вселенная. А там надо подумать и о себе. Одежда. Деньги. Социальное

положение. И как попасть домой. Но я не волновалась. Пока плоть еще не

остыла и кишечник работает регулярно, прочие проблемы второстепенны и

преходящи.

Двое докторов продолжали вышучивать друг друга, и я вдруг осознала,

что еще ни слова не слышала на галакте. И даже на испанге. Они говорили на

английском с резким выговором моего детства, а их словарь и идиомы тоже

напомнили мне родной Миссури.

Морин, не смеши людей.

Пока лакеи готовились вынести тело (теперь это было просто нечто,

завернутое в пыльные покрывала), судебный медик (или коронер?) взял

сопроводительную карту, подписанную гостиничным врачом, и они оба

собрались уходить. Я остановила местного доктора:

- Доктор Ридпат?

- Да? Что, мисс?

- Меня зовут Морин Джонсон Лонг. Вы служите в этом отеле, не так ли?

- В некотором роде. У меня здесь кабинет, и я лечу гостей отеля,

когда необходимо. Вам нужно на прием? Я тороплюсь.

- Только один вопрос, доктор. Как в этом отеле можно связаться с

кем-нибудь из плоти и крови? Мне отвечают одни только болваны-роботы, а я

здесь, видите ли, без одежды и без денег.

Доктор пожал плечами:

- Кто-нибудь непременно явится, как только я доложу о смерти судьи

Хардейкра. Беспокоитесь о своем гонораре? Почему бы вам не позвонить в

агентство, которое вас к нему отправило? У судьи там, я думаю, открыт

текущий счет.

- Но, доктор, я не проститутка - хотя этот вывод, наверное,

напрашивается сам собой.

Он так высоко вздернул правую бровь, что зачес надо лбом дрогнул, и

заговорил о другом:

- Какой красивый котик.

Я не сразу поняла, что это относится к моему четвероногому спутнику.

Котик он, безусловно, красивый - огненно-рыжий котище (под цвет моих

волос) в яркую тигровую полоску. Им восхищаются не в первой вселенной.

- Спасибо, сэр. Его зовут Пиксель, он кот-путешественник. Пиксель,

это доктор Ридпат.

Доктор поднес палец к розовому кошачьему носику:

- Здорово, Пиксель.

Пиксель проявил понимание (он не всегда проявляет его, будучи котом с

твердыми принципами). Но тут он обнюхал протянутый палец и лизнул его.

Доктор расплылся в улыбке, а когда Пиксель счел, что ритуальный

поцелуй длится достаточно долго, убрал свой палец.

- Чудный мальчик. Где вы его взяли?

- На Терциусе.

- Где этот Терциус? В Канаде? Вы говорите, что нужны деньги - сколько

возьмете за Пикселя? Наличными? Моя девчушка прямо влюбится в него.

Я не стола мошенничать. Могла бы, но не стала. Пикселя нельзя продать

- он не останется у нового хозяина, этого кота и запереть невозможно.

Каменные стены для него не тюрьма [перефразированная строка из

стихотворения Р.Лавлейса: "Железные решетки мне не клетка, и каменные

стены не тюрьма"].

- Прошу прощения, но я не могу его продать - это не мой кот. Он из

семьи моего внука - одного из моих внуков. А Колин и Хейзел никогда бы не

продали его, да и не смогли бы - Пиксель им тоже не принадлежит. Он никому

не принадлежит. Пиксель - свободный гражданин.

- Вот как? А может, я сумею его подкупить? Что скажешь. Пиксель?

Много конской печенки, свежая рыба, кошачьи консервы - все, что захочешь.

Вокруг полно сговорчивых кошечек, а твои запальные свечи мы трогать не

станем. Ну как?

Пиксель дернулся, что означало "пусти меня", и я послушалась. Он

обнюхал докторские ноги, потерся о них и недоверчиво спросил:

- Да нну-у?

- Соглашайтесь, - сказал мне доктор. - Кажется, я его завоевал.

- Не ручаюсь, доктор. Пиксель любит путешествовать, но всегда

возвращается к моему внуку - полковнику Колину Кэмпбеллу - и к его жене

Хейзел.


Доктор в первый раз посмотрел на меня как следует.

- Внук-полковник? Мисс, да у вас галлюцинации.

Я взглянула на себя его глазами. На Терциусе перед отъездом Иштар

подвергла меня усиленной терапии - мне тогда было пятьдесят два, - а

Галахад перестарался с косметическим освежением. Он предпочитает видеть

женщин юными, особенно рыжих. И моих дочек-близнецов постоянно держит в

подростковом возрасте. Теперь мы с ними выглядим, как тройняшки. Галахад -

безобразник. Он самый любимый мой муж, после Теодора, но я никому этого не

показываю.

- Галлюцинации? Возможно, - согласилась я. - Я не знаю, где нахожусь,

не знаю, какой сегодня день, не знаю, куда делись мои вещи и кошелек, не

знаю, как здесь оказалась, - знаю только, что ехала на иррелевантобусе в

Нью-Ливерпуль и с нами произошла какая-то авария. Не будь со мной Пикселя,

я бы сомневалась, что я - это я.

Доктор Ридпат нагнулся к Пикселю, и тот позволил взять себя на руки.

- На чем, говорите, вы ехали?

- На межвселенском транспорте Бэрроу, из Бундока на Теллус Терциус,

вторая параллель времени, 2149 год по галактическому летоисчислению или

4368 по григорианскому, если вам так проще. Направлялась я в

Нью-Ливерпуль, тоже во вторую параллель, где у меня было задание. Но

что-то не сработало.

- Так-так. И у вас есть внук-полковник?

- Да, сэр.

- Сколько же вам лет?

- Смотря как считать, доктор. Родилась я на Земле, во второй

параллели, четвертого июля 1882-го года. Я жила там до 1982-го, сто лет

без двух недель, а потом перебралась на Терциус, где меня омолодили. Было

это пятьдесят два года назад по моему личному времени, а недавно со мной

провели усиленный курс и сделали меня моложе, чем следовало бы, - я

предпочитаю быть зрелой женщиной, а не девчонкой. Но у меня действительно

есть внуки - много внуков.

- Интересно. Может быть, пройдем в мой кабинет?

- Вы думаете, я не в своем уме?

Доктор ответил не сразу:

- Скажем лучше так: кто-то из нас галлюцинирует. Тесты покажут, кто

именно. И потом, моя медсестра, отличающаяся крайним цинизмом, без всяких

тестов раскусит, у кого из нас крыша поехала. Пойдемте?

- Конечно. Спасибо вам, сэр. Только мне сначала надо что-нибудь

надеть на себя, иначе я не смогу никуда выйти. (Впрочем, так ли это? У тех

людей, что недавно здесь толпились, видимо, другие понятия о "непристойном

виде", чем в Миссури моего детства. А у нас на Терциусе ходить нагишом у

себя дома - в порядке вещей, в общественных местах нагота тоже не вызывает

волнений. Все равно, как если бы кто-нибудь пришел на свадьбу в

комбинезоне: не совсем обычно, но ничего особенного.)

- Зачем? Ведь фестиваль вот-вот начнется.

- Фестиваль? Доктор, я все время пытаюсь объяснить вам, что я здесь

чужая.

- Скоро начнется наш самый большой праздник. Официально он



открывается на закате, но многие могут и не дождаться. Сейчас на нашем

бульваре уже немало голых и пьяных ищет себе партнеров.

- Партнеров? Для чего? - с притворной наивностью спросила я. Оргии не

по мне. Все эти локти и коленки...

- А вы как думаете - для чего? Это праздник плодородия, дорогая моя,

праздник в честь обильного роста плодов земных - и животов. Сейчас все

девственницы, которые еще остались в нашем славном городе, сидят под

замком. Но по дороге в кабинет с вами ничего не случится... а потом я

найду вам что-нибудь из одежды. Комбинезон, сестринскую форму - все равно

что. Ну как, подходит?

- Да, доктор, спасибо.

- На вашем месте, чтобы уж совсем не беспокоиться, я бы взял в ванной

купальное полотенце и сделал из него кафтан. Если успеете за три минуты.

Не копайтесь, милочка, мне пора к станку.

- Слушаюсь! - И я нырнула в ванную.

Это была настоящая ванная - не освежитель. Обшаривая номер в поисках

одежды, я видела там стопку турецких полотенец. Теперь я выбрала два

потолще и развернула одно из них. Эврика! Прямо пончо богатого

латиноамериканца, футов шесть в длину и три в ширину. Взяв из аптечки

лезвие, я прорезала посредине дырку для головы. А теперь найти бы, чем

подпоясаться.

Пока я этим занималась, из фена для волос появилась человеческая

голова - женская и довольно красивая. Тела не было. Случись это в мою

первую сотню лет, я бы подскочила, но теперь голограммы для меня - дело

привычное.

- Никак не удавалось застать вас одну, - сказала голова глубоким

баритоном. - Я говорю от имени Комитета Эстетического Устранения. Мы,

кажется, причинили вам некоторые неудобства, о чем искренне сожалеем.

- Надо полагать! А что стало с ребенком?

- Не имеет значения. Мы будем держать с вами связь. - И голова

исчезла.

- Эй, подождите! - Но передо мной снова был только фен.

Доктор Ридпат отвел глаза от Пикселя, продолжая почесывать ему

подбородок:

- Пять минут сорок секунд.

- Извините, что задержалась, но мне помешали. Появилась живая голова

и заговорила со мной. Это здесь часто бывает? Или у меня опять

галлюцинации?

- Вы, кажется, действительно нездешняя. Это телефон. Вот смотрите:

телефон, пожалуйста!

Из рамы с довольно невыразительным натюрмортом высунулась голова, на

сей раз мужская.

- Куда желаете звонить, сэр?

- Отбой. - Голова скрылась. - Так было?

- Да, только у меня была девушка.

- Само собой. Звонок застал вас в ванной, и компьютер выбрал голову

соответствующего пола. Голова шевелит губами согласно произносимым словам

- за этим тоже следит компьютер - и заменяет собой видеоизображение, если

вы не хотите, чтобы вас видели. То же относится и к тому, кто вам звонит.

- Понятно. Голограмма.

- Да. Ну, пошли. Вы очень аппетитно выглядите в своем полотенце, но

без него было еще лучше.

- Благодарю вас. - Мы вышли в коридор, Пиксель зигзагами бежал

впереди. - Доктор, что такое "Комитет Эстетического Устранения"?

- Что? - удивился он. - Это организация убийц. Преступные нигилисты.

А где вы про них слышали?

- Голова сказала в ванной. - И я повторила ему разговор почти

дословно.

- Хмм. Интересно. - Доктор умолк и молчал до самого кабинета, который

находился на антресолях десятью этажами ниже.

Нам встречались постояльцы, не дождавшиеся заката - большей частью

голые и в масках, но некоторые и в маскарадных костюмах: звери, птицы или

нечто абстрактное. Одна пара щеголяла искусной раскраской на коже, ничем

более не прикрытой. Я была рада, что на мне махровый кафтан.

Я задержалась в приемной, а доктор с Пикселем впереди прошли дальше.

Дверь доктор не прикрыл - мне было все видно и слышно. Его медсестра, стоя

ко мне спиной, говорила по телефону - то есть с живой головой. Больше в

кабинете, кажется, никого не было. Меня слегка удивило то, что сестра тоже

поддалась эпидемии обнажения: на ней были трусики, халат и чепчик, а все

прочее она держала на руке - видимо, звонок застал ее, когда она

раздевалась. Или переодевалась. Сестра была высокая, стройная брюнетка -

лица ее я не видела.

- Скажу, док, - говорила она. - Ночью смотрите в оба. Увидимся в

тюрьме. Пока. Это Даффи Вайскопф, босс. Сообщаю вам предварительные итоги.

Причина смерти - удушье. Причем старому стервецу в горло, прежде чем

залить туда кетчуп, засунули пластмассовый футляр с печально знаменитой

карточкой: "Комитет Эстетического Устранения".

- Я так и предполагал. Он не сказал, какого сорта кетчуп?

- Да ну вас совсем.

- А что это вы разоблачились? Фестиваль начнется только через три

часа.

- Смотрите сюда, погонщик рабов! Видите эти часы, отсчитывающие



драгоценные секунды моей жизни? Видите, что они показывают? Одиннадцать

минут шестого. А в моем контракте сказано, что я работаю до пяти.

- Там сказано, что вы должны оставаться на работе, пока я не отпущу

вас, а после пяти вам просто платят сверхурочные.

- Пациентов не было, и я решила переодеться в карнавальный костюм.

Погодите, шеф, вы его еще не видели! Священника в краску вгонит.

- Сомневаюсь. И потом, у нас пациентка, и мне нужна ваша помощь.

- Ладно уж. Сейчас снова оденусь, Флоренц Найтингейл.

- Чего зря время тратить. Миссис Лонг! Входите, пожалуйста, и

раздевайтесь.

- Да, сэр.

Я вошла, на ходу снимая с себя краденый "кафтан". Все понятно,

благоразумный врач принимает больных женского пола только в присутствии

сестры. Это универсальное правило для любой вселенной годится. Если сестра

при этом голая, тем лучше - не надо и на пациентку напяливать дурацкий

балахон. Помогая сначала отцу, а потом проработав много лет в бундокской

клинике омоложения, я постигла все тонкости медицинского протокола. Сестры

в Бундоке одеваются, только когда это требуется - а требуется редко,

поскольку пациенты обычно раздеты.

- Только не "миссис Лонг", доктор. Меня обычно называют "Морин".

- Хорошо, Морин. А это Дагмар. Окорок - это Алиса. Алиса - это

Окорок. И Пиксель, Дагмар, - это который на коротких ножках.

- Привет, Морин. Здорово, Пиксель.

- Мя-я-у.

- Привет, Дагмар. Извините, что задерживаю вас.

- De nada [ничего страшного (исп.)], лапочка.

- Дагмар, из нас двоих кто-то спятил: или я, или Морин. Скажите кто.

- А может, оба? На ваш счет я давно уже питаю сомнения, босс.

- Это понятно. Но у нее и в самом деле что-то выпало из памяти - это

как минимум. Плюс возможные галлюцинации. Вы учили maleria medica гораздо

позже меня: если бы кто-то захотел вызвать у человека временную амнезию,

какой бы наркотик он выбрал?

- Нечего простачком прикидываться. Алкоголь, конечно. А впрочем, что

угодно - что только нынче молодняк не ест, не пьет, не нюхает, не курит и

не колет.

- Нет, не алкоголь. Алкоголь в необходимом для этого количестве

вызывает жуткое похмелье с дурным запахом изо рта, дрожью и судорогами, и

глаза наливаются кровью. А посмотрите-ка на нее: глаза ясные, здорова как

лошадь и невинна, как щенок на чистом белье. Пиксель! Уйди оттуда! Так что

же будем искать?

- Не знаю - так, посмотрим. Кровь, моча - слюну тоже взять?

- Конечно. И пот, если наберете.

- И мазок?

- Да.


- Погодите, - возразила я. - Если вы собираетесь копаться внутри, мне

надо принять душ и подмыться.

- Фиг тебе, лапочка, - ласково ответила Дагмар. - Нам нужно то, что

есть сейчас... а не то, что будет, когда ты смоешь свои грехи. Не спорь,

мне неохота ломать тебе руку.

Я умолкла. Мне бы хотелось, чтобы от меня хорошо пахло во время

осмотра. Но как докторская дочка и сама терапевт, я знаю, что Дагмар

права, раз они ищут наркотики. Вряд ли найдут - но вдруг. У меня и в самом

деле выпало несколько часов. Или дней? Все может быть.

Дагмар поставила мне баночку помочиться, взяла у меня кровь и слюну

на анализ, потом велела лечь на кресло и поставить ноги в стремена.

- Кому это сделать - мне или боссу? Уйди, Пиксель. Не мешай.

- Все равно.

Дагмар - внимательная сестра. Некоторые женщины не выносят, когда их

там трогают другие женщины, некоторые стесняются мужчин. Меня-то отец

излечил от подобных глупостей, когда мне и десяти еще не было.

Дагмар отошла за расширителем, и я кое-что подметила. Я уже говорила,

что она брюнетка. На ней по-прежнему не было ничего, кроме трусиков -

довольно прозрачных. Казалось бы, сквозь них должен просматриваться

темный, данный природой фиговый листок, верно?

Так вот - ничего такого. Только тень на коже да самое начало Большого

Каньона.


У женщины, которая бреет или как-то по-иному уничтожает волосы на

лобке, любимый вид развлечения - секс. Мой любимый первый муж Брайан

открыл мне на это глаза еще в эпоху декаданса, где-то в 1905-м году по

григорианскому календарю. За свои полтораста лет я убедилась в

справедливости этого наблюдения на многочисленных примерах. (Подготовка к

операции или к родам не в счет.) А те, кто делает это потому, что им так

больше нравится - все без исключения веселые, здоровые, раскрепощенные

гедонистки.

Дагмар не собиралась оперироваться и явно не собиралась рожать. Она

собиралась участвовать в сатурналиях - что и требовалось доказать.

Я испытывала к ней теплое чувство. Брайан, мир его распутной душе,

оценил бы ее по достоинству.

Дагмар уже знала, в чем заключаются мои "галлюцинации" - во время

процедур мы с ней все время болтали - и знала, что я в городе чужая. Пока

она прилаживала этот чертов расширитель (всегда терпеть их не могла, хотя

этот обладал температурой тела и его бережно вставляла женщина, сама

знающая, что это за радость), я попросила ее, чтобы отвлечься:

- Расскажите мне о вашем фестивале.

- О фестивале Санта-Каролиты? Эй, лапочка, не зажимайся так,

осторожней. Ты сделаешь себе больно.

Я вздохнула и попыталась расслабиться. Каролита - это моя вторая

дочь, рожденная в 1902-м году по григорианскому календарю.


2. САД ЭДЕМА


Я помню Землю.

Я знала ее, когда она была еще свежей и зеленой, прекрасная невеста

человечества, сладостная, обильная и желанная.

Речь идет, конечно, лишь о моей родной параллели - второй, код "Лесли

Ле Круа". Но все наиболее известные параллели времени, исследованные

Корпусом по поручению Ближнего Круга, в год моего рождения - 1882-й по

григорианскому календарю, через год после смерти Айры Говарда -

представляли собой единую линию. В том году население Земли составляло

полтора миллиарда человек.

Когда же я, всего век спустя, покидала Землю, ее население возросло

до четырех биллионов, и эта куча народу каждые тридцать лет еще

удваивалась.

Помните старую персидскую притчу о том, как удваивали зернышки риса

на шахматной доске? Четыре биллиона человек - это вам не рисовое зернышко:

никакой доски не хватит. В одной из параллелей население Земли перед

окончательной катастрофой раздулось до тридцати биллионов, в других конец

наступил, когда оно еще не достигло десяти. Но во всех параллелях доктор

Мальтус смеялся последним [Т.Р.Мальтус (1766-1834) - английский ученый,

сторонник контроля рождаемости, теория которого вызвала многочисленные

нападки].

Бесполезно скорбеть над хладным телом Земли - это все равно что

плакать над пустой куколкой, из которой вылетела бабочка. Но я неисправимо

сентиментальна и до сих пор грущу о старой родине человека.

У меня было замечательно счастливое детство.

Я не только жила на тогда еще юной и прекрасной Земле - мне выпало

счастье родиться в одном из прелестнейших ее садов, в южном Миссури, чьи

зеленые холмы еще не изуродовали люди и бульдозеры.

И мало того, что я родилась в таком месте, мне еще посчастливилось

родиться дочерью своего отца.

Когда я была еще совсем юной, отец сказал мне:

- Возлюбленная дочь моя, ты - существо глубоко аморальное. Я это

знаю, потому что ты - вся в меня: голова у тебя работает в точности как

моя. Так вот, чтобы твоя натура не сгубила тебе жизнь, тебе придется

выработать свой собственный свод правил и жить по нему.

Я обдумала его слова, и у меня потеплело внутри. Я - существо глубоко

аморальное. До чего же хорошо отец меня знает.

- А какие это правила, отец?

- Придется самой выбирать.

- Десять заповедей?

- А ты подумай. Десять заповедей - это для недоумков. Первые пять

предназначены исключительно для священнослужителей и властей всякого рода;

остальные пять - полуправда, им недостает полноты и точности.

- Тогда скажите, какими они должны быть, эти пять последних

заповедей?

- Так и сказал я тебе, лентяйка. Ты это сделаешь самостоятельно. - И

он внезапно встал, стряхнув меня с колен, так что я чуть не шлепнулась

задом на пол. Это была наша постоянная игра. Я должна была успеть

спрыгнуть и стать на ноги, иначе отцу засчитывалось очко. - Проанализируй

тщательно десять заповедей. И скажи мне, как им следовало бы звучать. А

пока что, если я услышу еще раз, что ты вышла из себя, и мама пришлет тебя

ко мне разбираться, подложи лучше себе в штанишки хрестоматию Мак-Гаффи.

- Да полно вам, отец.

- А вот увидишь, морковка, увидишь. С наслаждением тебя отшлепаю.

Пустая угроза. Он ни разу не шлепал меня с тех пор, как я достаточно

подросла, чтобы понимать, за что меня ругают. Да и раньше никогда не

шлепал так сильно, чтобы пострадало заднее место - страдали только

чувства.

Материнское наказание - другое дело. Отец представлял собой высшую

судебную инстанцию, мать - низшую и среднюю, для чего ей служил персиковый

прутик. О-ой!

А отец меня только портил.

У меня было четверо братьев и четверо сестер: Эдвард, 1876-го года

рождения; Одри - семьдесят восьмого: Агнес - восьмидесятого; Том -

восемьдесят первого; в восемьдесят втором родилась я, потом Франк в

восемьдесят четвертом. Бет в девяносто втором, Люсиль в девяносто

четвертом, Джордж в девяносто седьмом. И отец тратил на меня больше

времени, чем на троих других детей вместе взятых, а то и на четверых.

Оглядываясь назад, я не нахожу, что он как-то особенно поддерживал наше

общение, но получалось так, что я проводила с отцом больше времени, чем

мои братья и сестры.

Две комнаты в нижнем этаже нашего дома служили отцу кабинетом и

амбулаторией; в свободное время я оттуда не вылезала - меня притягивали

отцовские книги. Мать находила, что мне не следует их читать, в

медицинских книгах содержится много такого, во что леди просто не должна

вникать. Леди не подобает знать таких вещей. Это нескромно.

- Миссис Джонсон, - сказал ей отец, - если в этих книгах есть

некоторые неточности, я сам укажу на них Морин. Что касается гораздо более

многочисленных и гораздо более важных истин, то я рад, что Морин стремится

их познать. "И познаете истину, и истина сделает вас свободными". Иоанн,

глава восьмая, стих тридцать второй.

Мать плотно сжала губы и промолчала. Библия для нее была

непререкаемым авторитетом, между тем как отец был атеистом, в чем тогда

еще не признавался даже мне. Но Библию он знал лучше матери и все время

цитировал из нее подходящий стих - я считаю, что это исключительно

нечестный прием, но нужно же отцу было как-то обороняться. Мать была

женщина с характером.

У них с отцом во многом не было согласия, но существовали правила,

позволявшие им жить, не портя крови друг другу. И не только жить, но и

делить постель, и производить на свет одного ребенка за другим. Чудеса, да

и только.

Думаю, что почти все эти правила исходили от отца. В то время и в той

стране считалось непреложной истиной, что глава семьи - муж, и жене

следует ему повиноваться. Вы не поверите, но тогда даже невеста во время

брачного обряда обещала всегда и во всем повиноваться своему мужу.

Насколько я знаю свою мать (а я ее почти совсем не знаю), она свои

обещания держала не больше получаса.

Но они с отцом выработали себе систему компромиссов.

Мать возглавляла дом. Сферой отца были кабинет с амбулаторией, амбар,

службы и все связанные с ними работы. Все финансовые дела вел отец. Каждый

месяц он давал матери деньги на хозяйство, которые она тратила по своему

усмотрению, но отец требовал, чтобы она записывала расходы и вела книги,

которые он же ежемесячно и проверял.

Завтрак у нас был в семь, обед в полдень, ужин в шесть. Если отец

из-за больных не мог вовремя поспеть к столу, он предупреждал об этом мать

- по возможности заблаговременно. Но семья садилась за стол в назначенный

час.


Если отец присутствовал, он пододвигал матери стул, она благодарила

его, он садился, а следом - и все мы. Он читал молитву - утром, днем и

вечером. Если отца не было, мать усаживал брат Эдвард, а молитву читала

она. Или просила это сделать кого-нибудь из нас, для практики. Патом мы

приступали к еде, и дурное поведение за столом приравнивалось чуть ли не к

государственной измене. Зато ребенку не приходилось ерзать на стуле и

ждать, когда доедят старшие: он мог попросить разрешения и выйти из-за

стола. Возвращаться не разрешалось, даже если ушедший обнаруживал, что

совершил ужасную ошибку и забыл про десерт. Но мать в таких случаях

допускала послабление и позволяла торопыге доедать десерт на кухне, если

только он не приставал и не хныкал.

В тот день, когда старшая сестра Одри перешла в среднюю школу, отец

ввел дополнение в протокол. Он, как обычно, пододвинул матери стул, та

села и сказала: "Спасибо, доктор". Потом Эдвард, на два года старше Одри,

пододвинул стул сестре и усадил ее.

- Что надо сказать, Одри? - спросила мать.

- Я сказала, мама.

- Да, мама, она сказала.

- Я не слышала.

- Спасибо, Эдди.

- Пожалуйста, Од.

Тогда мы все тоже сели.

С тех пор, когда кто-то из нас, сестер, переходил в старшие классы,

подходящий по старшинству брат включался в церемонию.

По воскресеньям обед подавался в час, потому что все, кроме отца,

ходили в воскресную школу и все, включая отца, посещали утром церковь.

Отец никогда не появлялся на кухне. Мать никогда не заходила к нему в

кабинет - даже чтобы прибрать там. Уборкой занималась приходящая прислуга,

или кто-то из сестер, или я, когда подросла.

Неписаные, но никогда не нарушаемые правила позволяли родителям жить

в мире. Знакомые, должно быть, считали их идеальной парой, а про нас

говорили: "Какие хорошие у Джонсонов дети".

Я тоже считаю, что у нас была счастливая семья. Всем было хорошо - и

нам, девятерым детям, и нашим родителям. И не думайте, что такая строгая

дисциплина делала нашу жизнь тоскливой. Нам жилось очень весело - и дома,

и за его стенами.

Нам было чем себя занять. Должно было пройти много лет, прежде чем

американские дети разучились развлекаться без помощи дорогостоящей

электронной техники. У нас никакой техники не было, и мы не испытывали в

ней нужды. Тогда, около 1890-го года, мистер Эдисон уже открыл

электричество, а профессор Белл - изобрел телефон, но эти новомодные

чудеса не добрались еще до наших Фив в графстве Лайл, Миссури. А что до

электронных игрушек, то даже слова "электрон" еще никто и не слыхивал. Но

у братьев были санки и тележки, у нас, девочек, куклы и игрушечные швейные

машинки, и много было общих для всех настольных игр: домино, шашки,

шахматы, бирюльки, лото, "поросята в клевере", анаграммы.

На воздухе мы тоже играли в игры, которые не требовали, или почти не

требовали, снаряжения. У нас в ходу была разновидность бейсбола под

названием "скраб", в которой могли участвовать от трех до восемнадцати

игроков при добровольном содействии собак, кошек и одной козы.

В хозяйстве имелась и другая живность: лошади, количество которых в

иные годы доходило до четырех; гернсейская корова Клитемнестра; куры

(обычно красной род-айлендской породы); цесарки, утки (белая домашняя

порода), временами кролики, а раз завели свинью по кличке Смолка. Отец ее

продал, когда выяснилось, что мы не хотим есть свинью, которую сами

вырастили. Свиней нам держать было не обязательно: отец чаще получал

гонорары ветчиной или беконом, нежели деньгами.

Мы все ловили рыбу, а братья еще и охотились. Как только мальчик

вырастал достаточно большой, чтобы удержать ружье (это бывало лет в

десять, как мне помнится), отец начинал учить его стрелять, поначалу из

ружья двадцать второго калибра. Учил он братьев и охотиться, но я этого не

видела - девочки на охоту не допускались. Я и сама не стремилась туда и

наотрез отказывалась обдирать и потрошить Зайцев, обычную их добычу. Но

научиться стрелять мне хотелось, и я по неосторожности сболтнула об этом

при матери. Та вспылила, а отец спокойно сказал мне:

- Поговорим после.

И год спустя, когда все привыкли, что я иногда езжу с отцом к больным

за город, мы без ведома матери укладывали сзади в кабриолет под джутовые

мешки одностволку двадцать второго калибра. Я обучалась стрельбе, а

главное - тому, как себя не подстрелить, то есть правилам обращения с

огнестрельным оружием. Отец был терпеливым учителем, но требовал от

ученика старания. Спустя несколько недель он сказал:

- Ну, Морин, если ты запомнила то, чему я тебя научил, это может

продлить твои дни - надеюсь. Пистолетом в этом году заниматься не будем -

у тебя для него рука недостаточно сильна.

Нам, молодежи, принадлежала вся округа - играй где хочешь. Мы

собирали ежевику, дикие грецкие орехи, искали папайю и хурму. Мы выходили

на долгие прогулки и устраивали пикники. Когда мы подрастали и начинали

испытывать еще неизведанное восхитительное томление, то ухаживание, как

это тогда называлось, происходило тоже на природе.

В нашей семье всегда отмечались одиннадцать дней рождения, годовщина

свадьбы родителей, Рождество, Новый год, Валентинов день, день рождения

Вашингтона, Пасха, Четвертое Июля (двойной праздник: и День Независимости,

и мой день рождения). День отпущения десятого августа, где главным

событием была ярмарка графства - отец участвовал там в скачках ездовых

лошадей, предупреждая своих пациентов, чтобы на этой неделе не болели или

обращались к доктору Чедвику. Мы сидели на трибуне и орали до хрипоты,

хотя отец редко приходил победителем. Потом шли День Всех Святых и День

Благодарения, а там, смотришь, и опять Рождество.

Получается целый месяц праздников, каждый из которых отмечался с

шумным энтузиазмом. Были и просто будние вечера, когда мы рассаживались

вокруг обеденного стола, лущили орехи - отец с Эдвардом еле поспевали их

колоть, - а мать или Одри читали вслух приключения Кожаного Чулка,

"Айвенго" или Диккенса. А еще жарили кукурузу, или делали кукурузные

шарики, которые липли к чему попало, или варили тянучку, или собирались

вокруг пианино и пели под мамин аккомпанемент - это было лучше всего.

Несколько зим подряд мы каждый вечер состязались в правописании,

потому что этим всерьез увлеклась Одри. Она бродила повсюду с учебником

Мак-Гаффи и с "Американским орфографическим словарем Уэбстера" под мышкой,

шевеля губами с отсутствующим видом. Побеждала всегда она - и мы с

Эдвардом соревновались обычно за второе место.

В шестом классе Одри одержала победу на общешкольном конкурсе Фив и

на следующий год поехала в Джоплин на окружной конкурс - лишь для того,

чтобы проиграть противному мальчишке из Ричхилла. Но в средней школе она

выиграла окружной конкурс, отправилась в Джефферсон-Сити и завоевала там

золотую медаль самой грамотной ученицы штата Миссури. Мать ездила с ней на

финальные соревнования и вручение наград - дилижансом до Батлера, поездом

до Канзас-Сити и на другом поезде до Джефферсон-Сити. Я бы здорово

завидовала Одри - не ее золотой медали, а ее путешествию, - если бы сама в

ту пору не собиралась в Чикаго (но это уже другая история).

Дома Одри встречали с духовым оркестром, который обычно играл на

ярмарках - теперь его собрали специально для того, чтобы почтить "Любимую

дочь Фив, - как было написано на большом плакате, - Одри Адель Джонсон".

Одри плакала. Я тоже.

Мне запомнился один яркий июльский день. "Будет ураган", - сказал

отец, и действительно, в тот день через город прошли три смерча, один

совсем рядом с нашим домом.

Мы были вне опасности - отец велел всем спуститься в подвал, как

только стемнело, и бережно свел вниз мать - она опять ждала ребенка,

кажется, сестренку Бет. Мы сидели там три часа при свете амбарного фонаря,

пили лимонад и ели мамины сахарные коржики, сдобные и сытные.

Отец стоял на верхней ступеньке, приподняв дверцу, пока рядом не упал

кусок риттеровского сарая. Когда это случилось, мать впервые при детях

закричала на него:

- Доктор! Сойдите вниз сейчас же! Я не собираюсь оставаться вдовой

из-за того, что вы козыряете своим молодечеством!

Отец тут же спустился, закрыв за собой люк.

- Мадам, - сказал он, - ваша логика, как всегда, неопровержима.

Для молодежи нашего возраста устраивались сенокосные прогулки, обычно

под необременительным присмотром старших, устраивались катания на коньках


следующая страница >>