«Полис». 2011.–№3(123). С. 58-71. Бремя могущества как парадокс мировой политики Дж. Галларотти - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
№7, Июль 2012, C. 4-5Рубрикамнениеместо изданияМосква, РоссияОбъем5 9 3596.44kb.
Региональные проблемы мировой политики арабские страны в системе... 1 322.77kb.
«Полис».№5. 2010. С. 38-48 Русская ментальность и мировой цивилизационный... 1 226.69kb.
«Власть». 2011.№7. С. 52-54. «Оранжевая революция» как проекция постмодерна... 1 76.67kb.
Ядерное оружие бедных 1 299.2kb.
Программа дисциплины «Современная дипломатия» 1 80.55kb.
Программа дисциплины «Социокультурные ценности Японии» 1 109.6kb.
Программа дисциплины «Экономика и политика Индии» 1 240.11kb.
«Государственная служба». 2011. май-июнь.№3. С. 78-82. Кавказ. 1 135.61kb.
«Полис». 2011.№1. С. 153-164. Руководители государств после пика... 1 260.14kb.
Программа дисциплины современные военно-стратегические концепции... 1 160.04kb.
Палеофаунистическая характеристика других индикаторных видов яно-индигирской... 3 1290.96kb.
- 4 1234.94kb.
«Полис». 2011.–№3(123). С. 58-71. Бремя могущества как парадокс мировой политики - страница №1/1

«Полис».-2011.–№3(123).-С.58-71.
Бремя могущества как парадокс мировой политики
Дж. Галларотти профессор Университета Уэсли, Мидлтаун, Коннектикут, США.

Для связи с автором: ggallarotti@wesleyan.edu


Ключевые слова: нации, могущество, международные отношения, национальные лидеры.
Эта статья посвящена могуществу (в оригинале: power, т.е. "сила, могу­щество, мощь". — Прим. пер.) в международной политике1. Писать о могу­ществе в политике — словно писать о любви: оба феномена до такой степени связаны с социальным контекстом, что даже могут сами во многом его опре­делять. Беренскеттер [Berenskoetter 2007: 1] утверждает, что мировую поли­тику "собирают воедино отношения могущества". Такие смелые высказы­вания подводят к вопросу: можно ли еще что-то сказать? Или, уместнее: есть ли что-нибудь, что кто-либо смеет сказать? Ограничиться исключительно спорами — будь то о любви или о могуществе — значило бы сделать мир го­раздо менее интересным, а в случае с могуществом это было бы, с научной и практической точки зрения, еще и неверно.

Аргументация против пересмотра результатов исследования могущества парадоксальным образом опирается на повсеместность как согласия, так и несогласия с существующими подходами. По истечении более чем полувека со времени выхода вдохновляющих работ Даля [Dahl 1957], а также Лaccyэлла и Каплана [Lasswell, Kaplan 1950], ученым еще лишь предстоит выйти с более полным определением могущества, чем данное Далем, сводящееся к обобщенному примеру: А заставляет В сделать то, чего в противном случае В не сделал бы [см. Barnett, Duvall, 2005: 40]. Отметим, что за прошедшее с тех пор время ученые не смогли прийти к согласию ни по одному из аспек­тов могущества [см. Baldwin 2002: 177, 188; Lukes 2007: 83].

Настоящая статья не ставит своей целью ни превзойти популярное опре­деление, ни уладить старые споры, ее цель — воззвать к обыкновенному бла­горазумию, задав вопрос: может ли увеличение могущества принести вред нациям? Анализ данного исследования отвечает на этот вопрос утверди­тельно. Выступая с идеей бремени могущества (в оригинале: power curse "проклятье могущества". — Прим. пер.), я указываю на то, что хотя увеличе­ние могущества несет в себе очевидные преимущества, ему внутренне при­сущи также факторы, которые могут ослаблять нации. Покуда нациям не удается осознавать и устранять эти факторы, они обречены становиться жертвами иллюзии могущества, т.е. в действительности они слабее и уязви­мее, чем полагают. Эффекты бремени могущества настолько укоренены и непреодолимы, что тенденция к проявлению такой иллюзии сильна даже у чрезвычайно чувствительных и весьма просвещенных национальных лиде­ров. Иными словами, преодолевать бремя могущества тяжело.

Постижение феноменов бремени и иллюзии могущества ныне имеет осо­бенно большое значение. Процессы, происходящие с феноменом могуще­ства в международных отношениях, необходимо лучше понимать не только по академическим и интеллектуальным соображениям: мир в настоящее время переживает период особого беспокойства и восприимчивости, и мы, кажется, и дальше будем пребывать в такой ситуации. Поистине, в то время как между нациями проблематика могущества находится в самой сердце­вине их взаимодействий, изучение международного могущества развито со­вершенно недостаточно в сопоставлении с его значением в международной политике [см. Baldwin 2002; Berenskoetter 2007]. Сверх того, традиционные взгляды на могущество малопригодны для понимания современной миро­вой системы: необходима в более сложная, или "полиморфная", теория мо­гущества в мировой политике [см. Barnett, Duval 2005: 40].

Глобальная система постоянно изменяется, а между тем могущество наций продолжает оставаться главным инструментом для определения нашей коллективной судьбы как планеты. Если мы представим себе линию истории, то увидим, что в жизни людей за последние сто лет произошла более значительная трансформация, чем за предшествующие 12 тыс. лет (со времени появления земледельческих общин). Как заметил Бек [Beck 2005], изменения в мире создали гораздо более "неясное пространство могуще­ства", чем то, с которым прежде имели дело ученые и принимающие реше­ния ответственные деятели. Это неясное пространство могущества требует постановки новых вопросов о могуществе и его меняющейся роли в между­народной политике. Многие из этих вопросов будут касаться того, как по­нять могущество достаточно хорошо, чтобы избавиться от бремени и иллю­зии могущества. Конечно, национальные лидеры будут по-прежнему желать все большего могущества, но они должны усвоить главный урок настоящей статьи: остерегайся, думай о том, к чему стремишься!

Статья подразделяется на две части. В первой излагается теория бремени могущества и освещается процесс появления иллюзии могущества. Во вто­рой предлагаются стратегии, которыми могут пользоваться те, кто прини­мает решения, если хотят ограничить пагубные последствия бремени и ил­люзии могущества.



Теория бремени могущества

Если в литературе о парадоксах могущества и высказывалась мысль, что стремление к могуществу и даже к первенству может — для усиления влия­ния соответствующей нации — приводить порой к нейтрализующим и даже контрпродуктивным эффектам, то систематическую попытку построения теории таких процессов еще только предстоит предпринять2.

Развитие событий, приводящее нации к ослаблению в ходе попыток уве­личения собственного могущества, внутренне присуще процессам, предназначаемым для наращивания национального могущества. Нации, нечув­ствительные к проблемам бремени могущества и потому не применяющие никаких компенсирующих поправок в своих стратегиях увеличения могу­щества, неизменно оказываются жертвами иллюзии могущества. Чем могу­щество значительнее, тем значительнее ослабляющие нацию эффекты. Таким образом, бремя могущества в особенности преследует сильные дер­жавы, однако в разной степени оно постигает все нации.

Концепции бремени и иллюзии могущества основываются на сложной и изощренной концепции мощи. В самом деле, эта концепция основана на оза­боченности оптимизацией сетевого, а не номинального могущества. Обще­принятые воззрения, в особенности взгляды реалистов, традиционно опира­лись на представление об оптимизации номинальной мощи, в котором влия­ние есть некий линейный итог накопления ресурсов индустриально-военной (т.е. жесткой) силы (hard power)3. В мире Робинзона Крузо, где нет никаких реакций на первоначальные поступки действующего лица, дело так и могло бы обстоять. Однако не таков феномен могущества в сложном мире, где каж­дое из действий по увеличению мощи порождает реакции и последствия, влияющие на действующих лиц. Порой такие действия рождают компенса­ционные эффекты, которые могут нейтрализовать попытки усиления влия­ния и даже просто вызвать потерю влияния: это негативная обратная связь.

Итак, процесс оптимизации могущества — это скорее сетевой, чем номи­нальный феномен. Традиционное номинальное представление проистекает из довольно близорукого взгляда на могущество и из нечувствительности к контексту, в рамках которого оно проявляется. Отсюда иллюзия могуще­ства, перегораживающая путь борьбы с эффектами бремени могущества. Тем, кто страдает иллюзией могущества, оно видится как статичный, номи­нальный и простой феномен, не обусловленный окружением, в котором раз­вертывается.

Бремя могущества проявляет себя четырьмя основными способами: при­спосабливанием к сложным системам; чрезмерной экспансией; моральным искушением; порочным циклом односторонности.



Приспосабливание к сложным системам. В такой сложной системе, как меж­дународная политическая система, где отношения и последствия действий сложны, стохастичны и редко бывают линейными, нации, использующие стратегии наращивания могущества, с большой долей вероятности могут быть обречены на провал [см. Jervis 1997]. К примеру, увеличение могущества путем чрезмерных стратегических приготовлений на основе жесткой власти в виде силы и угроз может отчужденно настроить нации — объекты влияния и вы­звать осуждение наций, выступающих третьей стороной. Под воздействием этой обратной связи влиянию наций-виновниц будет нанесен ущерб.

Если не ослабить впечатления о потенциальной угрозе, то вопросы без­опасности могут вызвать со стороны конкурирующих наций действия по вы­равниванию положения, которые сведут на нет попытки добиться первен­ства или возрастания силы со стороны нации, стремящейся достичь этих целей посредством осязаемых ресурсов могущества: например, через гонку вооружений или через экономическое соперничество [см. Jervis 1968; Hun­tington 1993].

Далее, во взаимозависимом мире на интересы наций значительно влияют действия иностранных государств и их населения. Каждая из наций имеет перед собой в мировой политической системе изобилие акторов (государств, транснациональных акторов, индивидов), которые всякий раз могут совер­шать действия либо в интересах оных наций, либо вопреки им. Таким обра­зом, в некотором смысле существует ситуация обоюдности, при которой между этими акторами осуществляются действия и контрдействия (реак­ции). Благоприятные действия со стороны одних наций по отношению к другим нациям или акторам могут вызывать столь же благоприятные реак­ции; вспомним о реакции населения, оказавшегося в период войны в за­ложниках, на освобождение. Неугодные же действия вызывают и реакции такого же рода; можно привести в пример партизанские группы, изгоняю­щие оккупационное войско.

Экономисты исследовали подобного рода механизмы в контексте не­строго оговоренных трудовых контрактов. Один из вопросов касался раз­личных видов воздействия таких контрактов на эффективность. Лейбенстейн [Leibenstein 1966] ввел термины х-эффективность и х-неэфффектив- ность для обозначения различных уровней продуктивности, не связанных со структурой организации и использованием ресурсов (т.е. эффектив­ностью распределения ресурсов). Даже при одинаковых затратах эффектив­ность может значительно разниться от фирмы к фирме именно вследствие факторов, не имеющих отношения к использованию ресурсов (например, 61 мотивация, схемы стимулирования, стили управления). Подобно тому, как это происходит с фирмой, данные сети взаимодействия могут принимать разнообразные формы, прямо сказывающиеся на том влиянии, какое нации могут реализовывать от своих отношений с другими акторами или нациями. Использование, например, жесткой силы может оборачиваться существен­ной х-неэффективностью (т.е. это действия, что вредят интересам самих наций). Когда задействование жесткого влияния принимает форму угрозы, нации-виновницы, естественно, могут ожидать вредоносной реакции от це­левых наций и их населения. Трудно найти более четкий пример, чем неко­торые провальные шаги Дж.У.Буша в политике по устранению угроз терро­ризма, а также оружия массового уничтожения. Принятие агрессивного и одностороннего подхода к повышению безопасности американцев путем ис­коренения таких угроз вызвало со стороны наций — объектов влияния реак­ции, которые еще более усилили эти угрозы [см. Gallarotti 2010а; 2010Ь]. Кстати, ряд ученых высказывались за мягкую силу (soft power) как более предпочтительное средство борьбы против терроризма [см. Lennon 2003].



Проблемы сложности системы, с которыми сталкиваются нации, воз­растают пропорционально могуществу. Во-первых, более могущественные нации имеют соответственно этому больше сетей латентных или же явных взаимодействий в рамках международной системы — по причине их уве­личивающихся ресурсов (как жестких, так и мягких) и возрастающего при­сутствия в системе (см. ниже изложение вопросов чрезвычайной экспан­сии), делая таким образом все более сложными их отношения, а также ак­туализируя их способность понимать и контролировать многообразные по­следствия этой более крупной глобальной сети взаимодействия [см. Kennedy 1987]. Соответственно, более могущественные нации с большей веро­ятностью поражают неблагоприятные последствия такой сложности.

Во-вторых, чем значительнее могущество, тем менее насторожены нации при постижении этой сложности и управлении ею4. Так, очень богатым про­сто нет нужды беспокоиться относительно каждого изменения в инвести­ционной обстановке. Подобным же образом чем большим могуществом обла­дают нации, тем незначительнее утраты во влиянии, а посему более сильным нациям нет нужды обращать столь большое внимание на такие перемены. При более же слабом могуществе меньше рисков считаются незначительными. Од­нако эти грани чрезвычайно трудно определить, ибо представляющееся сего­дня несущественным сложные петли обратной связи могут делать вопросами на самом деле более важными [см. Jervis 1997]. Например, являются ли обре­тения и потери от биполяризации существенными для великих держав, зави­сит от того, верна ли теория домино [см. Jervis 1997; Waltz 1979].

Чрезмерная экспансия. Помимо эффектов собственно сложности, уве­личение могущества порождает еще одно усложняющее жизнь последствие в виде чрезмерной экспансии. Пожалуй, лучше всего эта проблема была освещена в работах Кеннеди [Kennedy 1987], Гилпина [Gilpin 1981] и Снайдера [Snyder 1991] о великих державах. Снайдер анализирует экспансию как процесс, движимый выигрывающими от нее внутренними политическими интересами. Кеннеди [Kennnedy 1987: xxiii] рассматривает протяжение в пространстве как структурную патологию экономического роста, ведущего к экспансии, притом что это возрастающее глобальное присутствие стано­вится все труднее поддерживать в мире растущей конкуренции, когда нации сталкиваются с внутренним экономическим спадом. Гилпин подчеркивает взаимное переплетение внутренних и внешних факторов, ведущее к чрез­мерной экспансии. Великие державы, указывает он, идут на чрезмерную экспансию вследствие тенденции к обильному инвестированию в обеспече­ние общественно значимых продуктов, а также сопутствующей тенденции к росту издержек обеспечения международного присутствия. Возрастание этого бремени постоянно обгоняет способность внутренней военно-эконо­мической системы, которая сама находится в упадке, поддерживать могу­щество. А поскольку рост могущества коррелирует с экспансией, возникает естественная тенденция к чрезмерному протяжению. С точки зрения всех трех ученых, возможности чрезмерной экспансии представляют собой про­фессиональный риск, с которым сопряжено устремление к могуществу. Дело так обстоит, потому что экспансия или устремление к могуществу суть процессы с автоматической подачей: чем больше откусывается, тем сильнее должен становиться аппетит, дабы соответствовать возрастающему объему питания. Это происходит по трем причинам.

Во-первых, устремление к расширению влияния приводит к повсемест­ному распространению соответствующего рода "миссий". Растущее присут­ствие в международной системе является самоподкрепляющимся процессом, потому что издержки поддержания своей вовлеченности в зарубежные дела возрастают с ростом интереса, поставленного на карту в рамках системы [Kennedy 1987; Jervis 2003]5. Лучший пример такого явления — империи [Snyder 1991]. Процессы расширения империй традиционно обусловлива­лись необходимостью защищать торговые пути в рамках колониальной сети, требовавшей больше баз и больше солдат [см. Bartlett 1969; Galbraith 1960]. Джервис [Jervis 2003] утверждает, что доминантным нациям особо свой­ственно накапливать вороха негативной обратной связи, вредящей их поло­жению в международной системе из-за распространения "миссий": увеличи­вающееся глобальное присутствие порождает международную враждебность.

Во-вторых, может усиливаться зависимость наций от расширившихся владений. Это нормальная реакция на приобретение внешних источников влияния — таких как дань, колонии, базы, рынки, ресурсы и союзники [Ken­nedy 1987: xxiii]6. Но помимо этого может развиться сверхзависимость по причине морального искушения: когда нации расширяют владения, обес­печивающие многие блага с минимальными затратами, появляется возмож­ность не развивать свои внутренние ресурсы для обеспечения самодоста­точности. И зависимость, и сверхзависимость испортили жизнь, например, древним Римской и Афинской империям. В обоих этих случаях экономика становилась все в большей мере неспособной развиваться так, чтобы уметь справляться с издержками поддержания крупной империи [см. French 1964].

Наконец, в-третьих, и распространение "миссий", и возрастание зави­симости обусловлены внутренними политическими процессами, которые усиливают чрезмерную экспансию. Экспансия часто приводит к созданию новых и усилению старых групп интересов во внутринациональной полити­ческой игре, извлекающих выгоду из такой экспансии и потому использую­щих свое политическое влияние, чтобы содействовать экспансионистской политике. Снайдер [Snyder 1991] указывал, что такие внутринациональные интересы становятся политически доминирующими в оказании влияния на государственную политику, когда могут сформировывать более крупные коалиции (путем достижения договоренностей о взаимных политических услугах)7. Блок [Block 1977] демонстрирует, насколько сильно после Второй мировой войны международное развертывание зарубежной политики США было движимо интересами американского бизнеса, извлекавшего выгоду из инвестиций и торговли за рубежом. Но хоть и прослеживают Снайдер и Блок хронику внутренних усиливающих факторов экспансии в плюралистиче­ски-демократических системах, однако не менее важны внутренние фак­торы и в более автократичных системах, где небольшие элитные группы и сами автократы обеспечивают внутриполитический стимул для экспансио­нистской политики.

Очень часто внутригосударственные экономические и социальные обя­зательства (появляющиеся из-за использования жесткой силы) подрывают в стране необходимую общественную поддержку этой политики (мягкую силу)8. В числе самых серьезных последствий политики экспансии - веро­ятность того, что в стране могут возникнуть волны политических потрясе­ний, резко подрывающих положение правящего режима или администра­ции. Это может расстраивать международное влияние соответствующей нации по ряду причин, сводящихся к тому, что нация политически неспо­собна эффективно справляться со своими внешними сношениями в со­стоянии политической слабости. В этом случае прежние враги нации могут больше себе позволить в геостратегическом плане, на различные нации (будь то враждебные или дружественные) станут меньше влиять ее требования и просьбы, и она может оказаться неспособна добиваться привлекательных возможностей в международной системе.

Но в этом контексте ослабляющим фактором оказывается и унижающее воздействие на целевые группы населения и на другие нации. Даже когда растущее международное присутствие не является явственно империали­стическим, оно вызывает волнения среди людей в нациях - объектах влия­ния, которые могут оказаться х-неэффективными в обслуживании интере­сов экспансионистской нации и х-эффективными в подрыве иностранного присутствия. В любом случае такое положение порождает существенные ослабляющие эффекты для экспансионистской нации, ибо усиливает для нее бремя экспансии. Если говорить о нациях - третьих сторонах (не яв­ляющихся объектами экспансии), экспансия сама по себе может скомпро­метировать их добрую волю и потенциальную поддержку, так что у экспан­сионистской нации останется меньше мест, где поддерживают ее междуна­родное присутствие (т.е. у нее станет больше потенциальных противников и меньше союзников).



Моральные искушения. Когда акторы испытывают уверенность в своей не­уязвимости, имеют гарантии контроля над обстоятельствами, то это обычно либо усыпляет их бдительность в связи с наличием альтернативных средств, либо побуждает к более беспечному поведению. Из-за этого акторы могут становиться даже еще уязвимее, чем они были бы при отсутствии такой под­страховки. Социологи обычно называют такие тенденции моральным иску­шением. В повседневной жизни примеры многочисленны: привязные ремни и авто с четырехколесным приводом поощряют водителей ездить с высокой скоростью и/или менее остерегаясь. Так-то и обретаемый акторами уровень гарантии имеет выраженные эффекты - вызывать беспечное поведение. Этот феномен особенно заметен на финансовых рынках на фоне недавнего средней силы кризиса и последовавшей финансовой оттепели: возможно­сти разнообразить и перемещать риск побудили банки и других финансовых посредников пойти на предоставление чрезвычайно рискованных кредитов.

Поскольку нации становятся могущественнее, их с большей веро­ятностью постигает моральное искушение. В таком случае обеспеченные нации могут взять на себя грех целиком подсчитать и развернуть полный ряд ресурсов, которые могли бы помочь им встретить лицом к лицу вызовы, на­сылаемые мировой системой. Как отмечалось выше, тенденция к самодо­вольству перед лицом проблемы - проявление морального искушения, но последствия морального искушения куда обширней и многообразней. Среди них самого разного рода тенденции беспечности и самодовольства, которые ослабляют нации или подвергают их все большему риску. Гилпин замечает, например [Gilpin 1996:413], что с точки зрения структуры могущества среди национальных экономик первенство порождает эффекты морального иску­шения в форме тенденции к застою (т.е. уход от перемен). Общества, вку­сившие плодов экономического первенства, встречаются с естественной тенденцией к экономическому спаду, ибо они не с такой осмотритель­ностью, как поднимающиеся державы, вводят перемены (что удержали бы их во главе иерархии могущества). Основываясь на шумпетеровской теории экономического спада (о том, что успех капитализма подрывает среди пред­принимателей склонность идти на риск), тот же Гилпин [Gilpin 1981: 154] 65 показывает эту логику на более общем политэкономическом уровне, ссыла­ясь на внутринациональные эффекты первенства.



Порочный цикл односторонности. Наконец, бремя могущества складыва­ется вследствие возникновения порочного цикла односторонности. По мере накопления большего могущества нации все в большей мере полагаются на себя. Эффект морального искушения проявляется в том, что большее могу­щество делает нации менее проницательными в отношении необходимости озаботиться инвестированием в дополнительные ресурсы могущества. В этом плане могущественные нации, правда, не столь зависимы, как менее могущественные, от международных учреждений. Возможность положиться на себя также может повысить способность защитить себя в анархическом окружении [Mearsheimer 2001: 30-33]. Нации могут достаточно свободно за­ниматься своими нуждами, но и там, где угроза невелика, преследование своих целей вне сковывающих рамок многосторонних обязательств мини­мизирует помехи для действия и дает максимальную гибкость. Стало быть, чем более значительным могуществом обладает нация, тем способнее она на независимое действие. Поскольку тенденция полагаться на себя усили­вается с ростом одностороннего могущества и способностей, она, скорее всего, введет в действие порочный цикл односторонности. То есть по мере того как нации преследуют свои цели во все более одностороннем контексте, невосприимчивом к их предшествующим обязательствам в международных режимах и организациях, они могут скомпрометировать свои позиции в таких институтах и потерять их как источник могущества.

Такая бескомпромиссная односторонность может по другой причине создать проблему. Если нация, идущая по пути односторонних действий, весьма могущественна, то ее нежелание сотрудничать в режимах и организациях может во все большей степени подрывать возможности для возникновения и или сохранения режимов и институтов. Ибо существующие режимы и институты — как это уже сложилось — весьма основательно опираются на вклады и участие (т.е. финансы и политическую власть) могущественных наций. Без такой постоянной поддержки самому влиянию этих режимов и учреждений может угрожать опасность. Более пагубна для нации, осуществляющей односторонние действия, другая возможность: потенциальное отчуждение может превратить во врагов тех, кто прежде оказывал поддержку. В этом случае попытки добиться одностороннего первенства порождают нечто вроде попыток сбалансировать могущество, где сами международные институты выполняют роль уравновешивающих коалиций. В таком случае порочный цикл односторонности создается не тем фактом, что эти институты не получают поддержку в полном объеме, а тем, что от­чуждение рядовых участников делает членов организаций более несговор­чивыми. Следовательно, такая нация обнаружит, что эти учреждения не функционируют, как ей то желательно, в ее интересах, и это даст ей допол­нительную мотивировку еще более заниматься односторонними дей­ствиями, что затем и образует порочный цикл [см. Gallarotti 2004; 2010а].

Утрата сетей многосторонней поддержки во взаимозависимых окружаю­щих средах, пожалуй, — самое негативное последствие порочного цикла. В современных условиях глобализации невозможно обойтись без многосторон­него подхода. Кстати, могущественные нации могут, поднявши суету, до­биться нужных для себя решений, требуя от других наций определенных дей­ствий. Но в реальности никакая нация (каково бы ни было ее могущество) не может, добившись решающего голосования, путем принуждения вытянуть согласие по любому важному вопросу из других наций, на чьи действия она рассчитывает. В нынешней международной системе такая тираническая без­наказанность немыслима. Итак, порочный цикл односторонности может вы­зывать пагубные последствия даже для самых могущественных наций.

Склонность великих или доминантных держав интенсивно вкладывать средства в создание режимов и международных организаций заставляет по­лагать, что такие рычаги влияния поистине важны для этих наций [см. Кеоhane 1984: 31]. То, что такие институты поддерживаются нациями, наделен­ными большей независимостью, побуждает считать, что они все еще служат ряду целей в интересах доминантных наций: обеспечение законности, за­щита репутации, ограждение от помех, с какими сопряжена односторон­ность, различные способы облегчения функционирования рынков [см. Alt, Calvert, Humes 1988; Сох 1980; Gallarotti 1991; Keohane 1984]. К тому же, по­скольку эти институты устроены с размахом и поддерживаются могуще­ственными нациями, они зачастую выполняют дополнительные функции в интересах самих наций [см. Сох 1980; Keohane 1984]9. Но так как эти институты принимают более многостороннюю властную структуру (т.е. в эволю­ции управления действует демократический импульс), часто их функции могут отклоняться от интересов тех могущественных наций, которые их соз­дали [см. Сох 1987]. Это стимулирует могущественные нации к тому, чтобы больше предусматривать для себя шансов действовать вне этих институтов.



последствия для политики:

как одолеть бремя могущества в динамичном мире

Какие стратегии наилучшим образом послужат национальным лидерам, стремящимся к поддержанию национального влияния и безопасности? Иными словами, как могут нации одолеть проклятье могущества? Имеется к размышлению пять таких стратегий. По сути, трудности их реализации яв­ственно показывают, почему тех, кто вырабатывает решения, вновь и вновь поражают бремя могущества и, в конечном счете — иллюзия могущества, для одоления которых эти стратегии весьма важны, хотя выполнить их окажется делом сложным10.



Во-первых, теории могущества должны обсуждаться, и должны постоянно проводиться проверки могущества - с особым вниманием к его меняющемуся облику в мировой политике.

Лидеры и все, кто вырабатывают решения, должны отличаться бдитель­ностью и заботиться об оценке национального могущества. Проверки могу­щества должны быть постоянными даже при благоприятных итогах. Пони­мать, почему нации успешно наращивают могущество, столь же важно, как и то, почему они его теряют. Подобные задачи чрезвычайно трудны, так как они не согласуются с распространенными тенденциями познавательной психологии. В обществе обычно имеются предвзятые и довольно стойкие теории насчет того, какого рода ресурсы и стратегии делают нацию сильной. Люди, как правило, не удосуживаются подвергнуть сомнению эти теории даже перед лицом неудачи. В этом отношении они не исследователи — ско­рее парадигматики (т.е. жестки в познавательном отношении — см. [Jervis 1976]). Теории или парадигмы, которыми люди пользуются для того чтобы понимать мир, довольно устойчивы. К тому же, это необычное дело — часто проводить эмпирические проверки своих теорий и подкрепляющих эти тео­рии фактов. Стало быть, с бременем могущества особенно трудно будет столкнуться, выполняя только что изложенную рекомендацию.



Во-вторых, лидерам следует рассуждать в категориях сетевого, а не номи­нального могущества.

При накоплении ресурсов могущества лидерам следует особенно тща­тельно подсчитывать издержки обретения этих ресурсов, причем с включе­нием их в общее влияние нации на международном уровне11. Издержки стратегий, наращивающих могущество, можно понимать и как прямые из­держки их проведения, и как последствия этих стратегий (т.е. учитывая и прямую, и косвенную обратную связь). Часто стратегии, с помощью которых увеличивают номинальное могущество (например, получают благоприятную торговую концессию для другой нации), оказываются дорогостоящими и/или порождают негативные последствия. В итоге они могут стать настолько значительными, что превзойдут номинальное обретение могуще­ства, приведя, таким образом, к негативному чистому итогу и сделав нацию слабее, чем она была до получения торговой концессии. В таких случаях стратегии, предназначаемые для увеличения могущества нации, могут оказываться совершенно контрпродуктивными и в конечном счете лишь ослаблять нацию.

Стало быть, лидеры и те, кто принимают решения, должны включать подобные последствия и издержки в уравнения, когда определяют, какие стратегии лучше всего служат национальному интересу. Данный рецепт, как и предшествующий, представляется трудным, учитывая обычные человеческие познавательные и психологические тенденции [см. Jervis 1976]. Как от­мечалось выше, люди, разрабатывая решения для общих проблем, склонны формулировать жесткие стратегии и теории. Кроме того, на восприятие мо­гущества оказывают влияние материальные ресурсы (например, базы и во­оружение). То есть люди склонны соотносить могущество с количеством таких активов, но в подобных оценках упускаются последствия использова­ния этих ресурсов, а часто не учитываются и полные издержки их обрете­ния. Причина этого проста: подсчитать осязаемые ресурсы легче, чем оце­нить потенциал их чистого могущества: полные издержки и последствия ис­пользования ресурсов оценить труднее.

В-третьих, лидерам необходимо продумывать разнообразные последствия стратегий наращивания могущества.

Данная рекомендация сложна и предполагает незаурядную проница­тельность при оценке разнообразных последствий. Ни проявление, ни на­копление могущества не происходят в вакууме. Поведение, характеризую­щееся устремленностью к могуществу, всегда является эндогенным и как та­ковое порождает многообразные последствия, которые в порядке обратной связи воздействуют на первоначальные действия и, в конце концов, меняют условия, в рамках которых эти действия развертываются.

Разнообразные реакции на начальные действия, предназначавшиеся для возрастания могущества нации, способны породить парадокс могущества, т.е. сократить его, а не увеличить. Общим примером таких пагубных реакций, или негативной обратной связи, является дилемма безопасности [Jervis 1968]. Нации могут стремиться повысить собственную безопасность, увеличивая во­енные силы, но такие действия угрожают безопасности конкурирующих или враждебных наций. Последние могут в ответ увеличить свои военные силы, и прежние нации, таким образом, станут находиться в меньшей безопасности. В итоге действия, предназначавшиеся для того, чтобы обеспечить нациям по­вышение безопасности, на деле оказываются совершенно контрпродуктив­ными и фактически оставляют эти нации в меньшей безопасности.

В-четвертых, лидерам следует судить о могуществе, основываясь скорее на итогах, чем на ресурсах.

Данное указание тоже будет трудно провести в жизнь - по причине яв­лений информационной асимметрии. Гораздо легче считать осязаемые ресурсы, в особенности жесткие, чем интерпретировать точное значение итогов. Представляется подходящей простая аналогия с личными сбере­жениями. Людям гораздо легче оценивать свое потенциальное влияние, считая деньги, чем оценивая, насколько же другие сообразуются с их же­ланиями.

Поистине, можно иметь большое влияние без денег, однако крупный банковский счет гораздо легче определить количественно. Но даже здесь проблемы морального искушения представляются неодолимыми и пагуб­ными. Хотя крупные банковские счета могут обеспечить некоторый уровень влияния, они могут также и значительно повредить такому влиянию, если ощущение неуязвимости сделает людей равнодушными или нечувствитель­ными к неблагоприятным последствиям. Например, мысль "кому нужны друзья, когда у тебя есть деньги" может оставить тебе мало тех, на кого ты будешь значительно влиять.

При оценке итогов также сказывается вопрос интерпретации. А это вы­двигает особенно трудную проблему при столкновении с бременем могу­щества. Люди склонны понимать итоги, фильтруя их через заранее задан­ные теории, которыми пользуются, чтобы осмыслить мир вокруг себя, т.е. восприятие и оценка итогов движимы теорией [Jervis 1976]. И поэтому значение — и даже сущность - самих итогов часто оказывается неверно ис­толкованным, либо неверно воспринятым. В этом смысле люди больше склонны рационализировать, чем быть рациональными [см. Jervis 1976]. В исторических исследованиях имеется множество свидетельств того, как подобная познавательная ригидность искажала восприятие итогов так, что подкреплялась провальная политика, ослабляя, таким образом, соответ­ствующие нации [см. Gallarotti 2010а; 2010b].



В-пятых, лидерам нужно придавать особое значение разнообразию ресурсов могущества, а также гибкости в их использовании.

В исторических исследованиях об устремлениях наций к могуществу ука­зывается тенденция при разработке решений полагаться на ограниченный набор ресурсов могущества, применяемых с целью достижения жизненно важных целей внешней политики [ibidem], В таких случаях обнаруживается огромная недостаточность гибкости в применении ресурсов для реализации поставленных целей. Часто это проявляется в преувеличенном расчете на использование осязаемого имущества (т.е. на применение жесткой силы) и, соответственно, в недостаточном использовании не столь осязаемых стра­тегий, таких как дипломатия и сотрудничество (т.е. мягкой силы). Но на более общем уровне конкретные исследования об устремленности к могу­ществу показывают ограниченность разнообразия и недостаток гибкости даже в рамках каждого из соответствующих контекстов жесткой и мягкой силы. Конкретнее: нации, использующие преимущественно ресурсы жест­кой силы, склонны прибегать лишь к ограниченному набору таких ресур­сов, даже несмотря на обильное их разнообразие. Подобным же образом и нации, располагающие значительным набором ресурсов мягкой силы, тоже склонны полагаться на весьма узкий выбор таких ресурсов12.


Заключение
Суммируя, отметим, что проблемы бремени и иллюзии могущества трудно поддаются решению по той причине, что они отражают тенденции, вообще проявляемые людьми при выработке решения.

То, что люди продолжают успешно противостоять многим ловушкам, вы­падающим на их долю, позволяет надеяться, что национальные лидеры и те, кто принимают решения, смогут проявить и преданность идеям, и ясность ума, выбраться своей мыслью из познавательных и психологических голо­воломок и привести свои нации к новой силе и большему процветанию. До­стижение большего национального могущества всегда должно считаться благой целью для всякой нации. Но, как и любая другая благая цель в прин­ципе, если она преследуется до излишества или достигается путями, пагуб­ными для интересов той или иной нации, тогда это может принести больше вреда, чем блага. Поистине, национальным лидерам, как и всем нам, надо остерегаться и тщательно продумывать, чего желать.

Alt J.Е., Calvert R.L., Humes B.D. 1988. Reputation and Hegemonic Stability: A Game Theoretic Analysis. - American Political Science Review, June, 82.

Baldwin D.A. 1989. The Paradoxes of Power. Basil Blackwell.

Baldwin D.A. 2002. Power and International Relations. - In Carlsnaes W., Risse Th. and Simmons B.A., eds. - Handbook of International Relations. L.: Sage.

Barnett M., Duvall R. 2005. Power in International Politics. - International Organiza­tion, Winter, 59: 39-75.

Bartlett C.J. 1969. Statecraft, Power and Influence. - In: Bartlett C.J., ed. Britain Pre-eminent: Studies of British World Influence in the Nineteenth Century. L.: Macmillan.

Beck U. 2005. Power in the Global Age: A New Global Political Economy. Maiden: Polity.

Berencoetter F. 2007. Thinking about Power. - In: Berencoetter F., Williams M.J., eds. Power in World Politics. L.: Routledge.

Block F.L. 1977. The Origins of International Economic Disorder. Berkeley: University of California Press.

Cox R.W. 1980. The Crisis of World Order and the Problem of International Organiza­tion in the 1980s. - International Journal, Spring, 35.

Cox R.W. 1987. Production, Power, and World Order: Social Forces in the Making of History. N.Y.: Columbia University Press.

Dahl R.A. 1957. The Concept of Power. - Behavioral Science, 2.

Deutsch K. 1966. The Nerves of Government. N.Y.: Free Press.

French A. 1964. The Growth of the Athenian Economy. L.: Routledge & Kegan Paul.

Galbraith J.K. 1960. The "Turbulent Frontier" as a Factor in British Expansion. - Com­parative Studies in Society and History, January, 2.

Gallarotti G.M. 1989. Legitimacy as a Capital Asset of the State. - Public Choice, October, 63.

Gallarotti G.M. 1991. The Limits of International Organization: Systematic Failure in the Management of International Relations. - International Organization, Spring, 45.

Gallarotti G.M. 2004. Nice Guys Finish First: American Unilateralism and Power Illusion. - In: Walker G.M., ed. Independence in an Age of Empires: Multilateralism and Unilateralism in the Post 9/11 World. Halifax, Nova Scotia: Center for Foreign Policy Stu­dies, Dalhousie University.

Gallarotti G.M. 2010a. The Power Curse: Influence and Illusion[n World Politics. Boulder, CO: Lynne Rienner.

Gallarotti G.M. 2010b. Cosmopolitan Power in International Politics: A Synthesis of Realism, Neoliberalism and Constructivism. N.Y.: Cambridge University Press.

Gilpin R. 1981. War and Change in World Politics. N.Y.: Cambridge University Press.

Huntington S.P. 1993. Why International Primacy Matters. - International Security, Spring, 17.

Jervis R. 1968. Cooperation under the Security Dilemma. - World Politics, January, 2. Jervis R. 1976. Perception and Misperception in International Politics. Princeton: Prince­ton University Press.

Jervis R. 1997. System Effects: Complexity in Political and Social Life. Princeton: Prince­ton University Press.

Jervis R. 2003. The Compulsive Empire. - Foreign Policy, July/August. Kennedy P. 1987. The Rise and Fall of the Great Powers. N.Y.: Random House. Keohane R.O. 1984. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Eco­nomy. Princeton: Princeton University Press.

Lasswell H.D., Kaplan A. 1950. Power and Society: A Framework for Political Inquiry. New Haven: Yale University Press.

Leibenstein H. 1966. Allocative vs. X-Efficiency. - American Economic Review, June, 56:392-415. Lennon A.T.J., ed. 2003. The Battle for Hearts and Minds: Using Soft Power to Undermine



Terrorist Networks. Cambridge, Mass.: MIT Press.

Lukes S. 2007. Power and the Battle for Hearts and Minds: On the Bluntness of Soft Power. - In: Berencoetter F., Williams M.J., eds. - Power in World Politics. L.: Routledge.

Maoz Z. 1989. Power, Capabilities, and Paradoxical Conflict Outcomes. - World Poli­tics, January, 41: 239-266.

Mearsheimer J.J. 2001. The Tragedy of Great Power Politics. N.Y.: Norton.

Snidal D. 1985. The Limits of Hegemonic Stability Theory. - International Organization, Spring, 39.

Snyder J. 1991. The Myth of Empires. Domestic Politics and International Ambition. Ithaca: Cornell University Press.



Waltz K. 1979. Theory of International Politics. Reading: Addison Wesley. Yarmolinsky A., Foster G.D. 1983. Paradoxes of Power: The Military Establishment in the 71 Eighties. Bloomington: Indiana University Press.
Перевод А. Сидорова

1 Хотелось бы за комментарии и советы поблагодарить ряд коллег: D.Baldwin, М.Сох, Ph.Cerny, D.Foyle, Gemma Gallarotti, R.Grossman, R.Jervis, D.Kearn, J.Nye, N.Onuf, L.Rienner, P.Rutland, J.Snyder, A.Wendt. Статья перепечатывается из разделов монографии The Power Curse: Influence and Illusion in World Politics by G.M. Gallarotti. Copyright(c) 2010 by Lynnie Rienner Publishers, Inc. Использовано с разрешения издателя.

2 О парадоксах могущества см. [Maoz 1989; Baldwin 1989; Yarmolinsky, Foster 1983].

3 См. [Waltz 1979: 113, 131; Gilpin 1981:13; Mearsheimer2001: 55].

4 Это напоминает мысль Дейча [Deutsch 1966: 248] о болезненной странности, с какой могу­щественные люди относятся к проблеме обретения для себя сведений. Коротко говоря, они достаточно отходчивы и хорошо вписываются в окружающую их обстановку — настолько, что им не приходится так уж эффективно разузнавать об изменениях в этой окружающей обста­новке (а, следовательно, и приспосабливаться к ним) — в сравнении с менее могуществен­ными (а значит, и более уязвимыми) акторами.

5 Литература по проблемам гегемонии различается по характеру интерпретирования мотиви­ровок этого растущего присутствия. Теоретики, предпочитающие акцентировку позитивных моментов, указывают на альтруистическую мотивацию, коей обосновывается обязательство обеспечить необходимую обществу продукцию для стабилизации международной системы или спорной зоны. Те, кто акцентирует моменты принуждения, указывают скорее на партикуляристский эгоистический интерес в качестве мотивации такого рода управления, которое львиную долю обретений от системы или спорной зоны приносит гегемону. Об этих конку­рирующих воззрениях на отношения господства см. [Snidal 1985].

6 Кеннеди |Kennedy 1987: xvi] считает взаимной зависимость между зарубежной экспансией и богатством: для обретения более значительного международного присутствия требуется большое богатство, но само такое присутствие является средством поддержания богатства.

7 Снайдер [Snyder 1991] изображает процесс ведения политики, когда подкрепленная коали­ция (через госаппарат) добивается усиления веры в могущество и безопасность, обеспечи­ваемые через экспансию (внедрение мифа об империи).

8 Даже влияния коалиций специальных интересов, выигрывающих от экспансии, оказыва­ется недостаточно для способности поддерживать такую политику перед лицом массового не­довольства, когда нагрузки становятся чрезмерными для их обществ.

9  Этим объясняется, почему столь многие функции режимов и организаций считаются "из­лишними" - в том плане, что они выполняются (либо могли бы выполняться) также и от­дельными нациями [Gallarotti 1991].

10 Конкретно-исторические исследования по накоплению могущества удостоверяют труд­ности воплощения таких стратегий. См. особенно [Gallarotti 2010а; 2010b].

11 Важность "чистого" понимания могущества Карл Дейч [Deutsch 1966: 155] подчеркивал свыше четырех десятилетий назад.

12 О жестком и мягком могуществе см., в особенности [Gallarotti 2010b.].