Поэтические страницы александр сизов - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Поэтические страницы александр сизов - страница №1/1

ПОЭТИЧЕСКИЕ СТРАНИЦЫ
АЛЕКСАНДР СИЗОВ
СИЗОВ Александр Алексеевич (1949—1997), родился в деревне Ляпунове Варнавинского района Горьковской области. В 1966 году поступил работать в редакцию варнавинской районной газеты "Новый путь". С 1967 года — студент Литературного института. Учился в поэтическом семинаре Льва Ошанина, занимался в семинаре известного писателя В. П. Астафьева. С 1972 года работал в газете "Дзержинец", в областных газетах, районной газете "Знамя". Член Союза писателей России.


И УМЧУСЬ ПО БЕЛОЙ ВЬЮГЕ…

РОССИЯ
Россия...

Семечки каленые...

Наперсточники на углу.

Вокзала люди закаленные

Спят на газетах на полу.

И пирожки с гнилой

капустой.

А — вырвешься за семафор —

Бараки, деревеньки,

пустыни

Да серый — с вышками —



забор.

Куренье в тамбуре...

И оторопь

От нутряного холодка,

Когда коснется

липко-потная

Тебя с наколкою рука.

И — финка в бок.

И люди с обликом

Мелкотолченого стекла.

Страна красивая,

как облако,

За горизонт ушла...

Ушла?


Россия!

Светлая невесточка!

В венце из лютиков и верб.

Подай, подай,

родная, весточку,

Что ты была и есть теперь.

Что не ушла

под квелым дождичком

За край далекого леска,

Что эти все

наколки-ножички,

Что это — не твоя рука.

Ты не блатная.

Не бульварная.

Не кладбище.

Не балаган.

Великая и легендарная,

Несметная — как океан.

Единственно необходимая,

Комком застрявшая

в груди,

До слез и судорог любимая,

Законная — не уходи!


НА РОДИНЕ

И снова зеленые травы

Цветут.

Безумно звенят...

Отыскать ли бубенчики?

Я снова на родине.

Снова я тут.

Лежу на лугу


Средь ромашек застенчивых.

Молочная свежесть

Ночных облаков.

Гудок парохода

За ближней излукою.

Плывут и плывут

Облака далеко

Или же стоят

Целый день над Ветлугою.

Тепло отдает мне

Землица.

Согрей,


Подольше погрей,

Прокали меня, грешного!

Вон, выцветший, в липе

Запутался змей.

И белка раскосо

Глядит из орешника.

Угор в Михаленине.

В светлый ручей

Пахучие листья

Роняет смородина.

Прошу я тебя,

Прокали и согрей

И — благослови меня,

Теплая родина.

Я весь пропылен.

Было зябко в пути.

Пришел я с бедою,

Пойду ли с победою?

Мне надо ведь, милая,

Дальше идти.

А путь мой...

Не знаю!

Не мыслю.

Hе ведаю.


д. Ляпуново.

***
Может, в городе жить и лучше... Но –

Еду, к празднику поспевая,

И ведет меня на Кирюшино

Тропка узкая, полевая.
Пионерские песни звонкие

Ах, как в школе мы распевали,

Между книжек уздечки - конские

Помню, в партах у нас лежали.


Май зеленой листвою радовал

И такая была проказа –

В окна лошади к нам заглядывали,

Нас выманивая из класса.


Колосились поля колхозные,

Звонко дождики колесили.

Мы скакали в луга покосные

И навоз на поля возили.


Детство, детство мое хорошее...

Снова будто иду по полю,

Спят в березовой роще лошади

Наработавшиеся вволю.


Может, в городе жить и лучше... Но,

Сколь бы ни была жизнь веселой,

Не забыть конюшню в Кирюшине

Рядом с нашей начальной школой.




МАТЕРИ

Сон и светлый покой твоей тихой подушке.

А пока помолчим, посидим на крылечке вдвоем.

Видишь — ветви в садах тяжелеют в испарине душной,

И лохматые звезды, как звери, глядят в водоем.

А сорвется одна — и вода задрожит за осокой,

И послышится — будто в логах бубенцы прозвенят.

Ты не спи в эту ночь. Слышишь — кони бегут мимо

окон.

И от бури копыт начинается яблокопад.



Я родился под ним. И в избе многодетной и душной

Сказка с былью мешалась, а с хлебом сухое былье.

И вздыхала ты тяжко на теплой вечерней подушке,

Все старалась узнать заговорами счастье мое.

— Будь богатым, сынок! — осыпала зерном из корытца.

— Будь счастливым! — водила на жниво меня.

Там была синева, и в хлебах от нее не укрыться —

Пело солнце в хлебах и дожди колесили, звеня.

Месяц август катился... И плакал я в чудном смятеньи,

И рождались стихи — долгожданная тайная весть.

Ты сидишь на пороге, и Сириус сушит колени...

— Что, богат ли, сыночек?

— Дай, мамушка, хлебца поесть.

Я живу ничего. С каждым днем благодарней и проще.

И тем крепче люблю свою Родину — светлую Русь.

И рубашку мою, ах, красивые ветры полощут.

И такой я хмельной, озорной — ничего не боюсь.

Вот и все. И покой твоей тихой подушке.

И отцовскому ложу глубокий и вечный покой.

И родящей земле — пусть никто ее мир не нарушит,

Мирно звезды встают, и звенят бубенцы за рекой.

ПОДСНЕЖНИК


Яркою синькой погожий денек

Высинил лужи

и взгляды прохожих...

Первым подснежником,

вставшим у ног,

Я ослеплен, остолблен,

приворожен.

Щебетом птичьим

весь лес оглушен...

Я — на колени,

как перед иконой.

В белых ворсинках

пушистый бутон,

В венчиках —

царской глядится короной.

Трону ладонью —

потянется весь,

Вздрогнет,

встревожится и —

Затаится.

Росная капелька наперевес

Детской слезинкой

блеснет на ресницах.

Нет же!


Не трону.

Весь лес обойду.

Снова вернусь...
И опять — на коленях.

Так и вся жизнь —

В непрерывном ходу:

Проводы,


Встречи,

Коленосклоненья.

***
Опять весна...

Душа наружу...

Цыплячий пух на верботале...

Цветы, как звезды,

светят в душу

От прозаветревших проталин.

Душа забита ветром свежим.

Я у распахнутой фрамуги,

Смотрю, как льдины

с маху режут

Затопленный ивняк излуки.

Как сор и гной,

с души отхлынет

Напасть любая, немощь, горе…

Пахучий лист

опять раскинет

Прогретый лопуховый корень.

На плесах

щучьим переплясом,

Уютным пеночкиным свистом,

Как газировкой или квасом,

Промоет душу и очистит.

Весной душа как после бани.

Она — ого! — такого хочет!

Сама с собой,

как на свиданьи,

Ликует, любит и пророчит.
ПО ОРЕХИ
Забытые вехи. Зеленые годы.

Опять я приехал

на праздник природы.

Качаясь, шумит

над водою орешник,

И новый на липе

желтеет скворечник,

И светятся воды,

катясь и играя,

И яблоки бьются.

В нарядной рубашке,

умытый и свежий,

Срываю ромашки

и ставлю мережи,

И пью, как и в детстве,

из старенькой кепки,

И гриб замечаю

под елкою крепкий.

Зеленые годы. Забытые вехи.

А в жизни

досталось уже на орехи.
НА ОПУШКЕ У ЛЕСОПИЛКИ
Уходит осень от нас —

В мордовском платке

старуха.

И сладче, чем ананас,

Последняя зеленуха.

И крепче заморский ром,

Когда в ночи у ночлега

На прутике над костром

Румянится сыроега.

Невиданен слой грибной!

И воздух у лесопилки,

Как выдержанное вино

Из обомшелой бутылки.

И жизнь не подвержена

Какой-либо порчи, грусти.

Ядрена так и вкусна,

Как первых засолов грузди.
ТРИ РУБЛЯ
Простились с матушкой, обнялись

Ничьей печали не деля.

Она, как будто бы стесняясь,

Мне протянула три рубля.


Последние, они дороже,

Они всегда лежат со мной.

Я эти три на сто помножу —

Неравнозначно все равно.


Не брать их горько и недужно,

Как будто бы огонь беру,

Но брать их нужно, очень нужно

И нужно где-то быть к утру.


Не одинаково дается

Все одинаковое нам,

Ее больное сердце бьется,

Вдруг разорвется пополам.


Чего я вспомню, с чем приеду,

Какая выпадет слеза,

Какого золота монету

Я положу ей на глаза.


Куплю какое покрывало

Ее последний путь стеля?

Все будет мало, слишком мало

Вернуть ей эти три рубля.


***
Беззащитный и ошеломленный

Мне стучащий по лбу кулачок.

Как воробышка взял я в ладони,

Трепыхнулся, царапнул, умолк.

Притворясь, затаила дыханье...

Отпущу — и взлетишь в небытье,

Ангел ласковый мой, наказанье,

Наказание Божье мое.


КОНЧИНА

Желтеет


в блюдечке

Морошка.


Скривился

от страданий

Рот.

Даль и Тургенев



У окошка.

Толпа народа у ворот.

Все так.

Перед чертой

последней

Поэт «Ната…»

произнесёт

И, плача, Натали

в передней

Вечерние наряды

рвёт.

***
Приходит весна на проспекты



и улицы,

И настежь балкон, чтоб

не пахло тюрьмой...

И в лужице голубь, купаясь,

волнуется,

С коляскою женщина едет

домой.

С авоськой.



Конечно, хозяйством намучена.

Дошла до подъезда.

Глядит у ворот,

Как улица первой капелью

озвучена,

Как, фыркая в лужах,

автобус плывет.

Теперь бы, вздохнула, -

управиться по дому,

Дочурку до бабок и—

с мужем к Оке,

Сломать там зардевшийся

прутик смородины,

Его раскусить.

Растереть на руке.

И смотреть, как покатыми

Полянами, рощами, еле видна,

Еще несмела, нешумна —

от Горбатова —

Как праздник, подходит

к Дзержинску весна.
***
Не актрисе, не барменше,

Крановщице — так пришлось!

Как одной из лучших

женщин


Подарю рябины гроздь.

Не алмазные подвески,

Не жемчужное колье.

Пусть она ту rpoздь подвесит

Ко спецовочке своей.

Чтоб средь копоти и пыли

Было видно — что цветет

Чтобы, люди говорили

—Ах, как, люди, ей идет!

А она бы из кабины

Улыбалась, с высока...

Только б жизнь у нашей

Зины

Не была бы так горька.



Как рябина-ягодка!

ПЕРЕКРЁСТОК

Перекресток в судьбе -

точно крест -

Перекрещены наши дороги.

Из каких же явились мы

мест—


Пропылены и души, и ноги.

Твои руки крестом на груди.

А мои — у тебя за спиною.

Так судьбу свою вдруг

закрестить!

Что же будет с тобой и

со мною?..

В перекрестном приделе

судьбы

И прицеле подъездных



старушек

В первый раз — как

горячие лбы —

Перекрещены посолонь души.

Неужели нам будет легко,

До обиды обыденно-просто,

Крест поставить на все

и пешком

До другого спешить

перекрестка?

А судьба ведь не стертый

пятак.


Пасовали пред ней даже боги.

Это, милая, именно так:

Крест на все — это ж крест

у дороги.

***
Кто потерял тебя,

Найда, кутенок!

В той электричке последней,

Щенок,


Встала - в проходе,

Скулишь, как ребенок,


Смотришь в глаза нам


И трешься у ног.

Вымыли в ванной.

Супцом накормили.

Коврик постлали—

Расти, маята.

Выросла, кнопка,

С мордашкой умильной,

Ростиком чуть-чуть

Побольше крота.

Ну не лисичка ль!

Хитра и бесстрашна,

Норы нарыла у бабки...

И там

С крысами в подполе —



Как в рукопашной -

Не отрывала их шей ото рта.

Лето.

Жара.


В самый раз искупаться.

Как мы бежали с тобою

к воде!

Что нам у речки —

В песке обваляться,

Звонко облаять

Ужа в борозде.

Как ты просилась

К детишкам на руки!

Как ты любила,

Зверюшка, детей!

И потерялась...

Да что же за муки!

Боль моей дочери,

Боли моей.

Чертовы беды!

Откуда и взялись!

Плакала дочка, ища в поездах,

Люди шутили, как в цирке,

смеялись,

Я ж ощущал, как над

пропастью,

Страх.

Это ль не страх—



Самому потеряться

В горе,


В разлуке,

В полях ли, где рос...

В поезде ль жизни,

Что, съехав на красный,

Рельсы сгребая, летит под

откос.



ПРОЩАНЬЕ

Все больше и больше чужие,

Все меньше и меньше свои.

Обиды и боли былые

Все глубже на сердце таим.

И ночи... холодные ночи...

Не видывал стыни такой!

И каждый живет, как захочет,

С бедою своей и тоской.

И нет уже памятных весен!

Они на такой глубине!

И в разных мы лодках

без весел,

Хоть бьет на одной нас волне.

И дом растворенный наш

выстыл,


И в доме кругом пустота.

И ты не спешишь

в эту пристань,

И я не стремлюся сюда.

Семейные комедианты,

Шагаем по кромочке лжи.

Наверное, дочери бантик

В подъезде у двери лежит.

Ну, что же!

Прощаясь, прощаю.

И ты ко мне зла не таи.

Все светлые дни — завещаю.

Все темные ночи — мои.

Когда-нибудь стерпятся боли,

Начнется разумная жизнь,

И ты, уходящая в поле,

Когда-нибудь

вслед обернись.



ДОМ РЕБЁНКА В ДЗЕРЖИНСКЕ

До неба девочку метаю

И вижу, как она смеется.

Потом ловлю и прижимаю,

И слушаю, как сердце бьется.

Глаза блестят, как у мышонка.

Так обняла - не оторвете.

И распахнулась распашонка,

Как крылья бабочки в полете.

А рядом, очевидно, мама:

Лицо, фигурка - жизни тонус.

Тут все при ней.

Такая дама!

Еще чуть-чуть и - познакомлюсь.

Вот только взгляд...

Усталый, что ли?

Ну что за взгляд у этой дамы!

Весь, как настоянный на боли, -

Мадонны Литты взгляд из рамы.

Да что у ней за боль такая?

Неладно, может быть, в судьбе?

Я снова девочку метаю

И что-то мне не по себе.

А девочка пушинки вроде.

Легонько дунь - ее и нет.

И в окнах дома, что напротив,

Маячит детский силуэт.

В такой же точно распашонке.

Нет, это, братцы, не игра!

Ведь дом напротив -

Дом ребенка,

А мама - просто медсестра.




НОЧЕВКА ПАРОХОДА

Спустилась ночь...

Нa пароходе

Зажглись нечастые

огни.

Мигая ветру и погоде.



Погасли к полночи они.

И ночь пошла - без стен

и окон –

Одним заплаканным

окном.

Кричала утка...



За осокой

Вода ходила ходуном.

Нa берегу,

под старой елью

Матросы развели огонь.

Курили маятно и пели,

Держал один из них гармонь, -

Так согревались еле-еле,

И пароход вздыхал, как

конь.


О чьей-то жизни, столь тревожной,

Гармонь один рассказ

вела,

А ночь качалась



невозможно,

Кончаясь все ж, едва-едва.

Стекали в омут пятна туши,

И озарял реку восход…

И вдруг зашелся

по-петушьи

Отночевавший пароход.

Он задрожал, дымя и пятясь,

И вдаль поплыл он мимо

волн.

В каюте бравые ребята


Отогревали ту

гармонь...



СТРАСТИ-МОРДАСТИ

Ночью не спят дубравы...

Ходят, волнуясь, тени...

Ночью в высоких травах

Лунный блеск и смятенье.

В лунном сияньи — пойма.

В золоте лунном — липы.

В воздухе неспокойно —

Вздохи, звонки и

всхлипы.


Молится ночь востоку...

А у ручья украдкой

Волк с опаленным боком

Лечится горькой травкой.

В белом каленьи зубы…

Мед под корою дуба —

Горько, однако ж, брату.

Это медведя радость…

Утро.

Легчает небо.



Легчают и волчьи раны.

Околицы пахнут хлебом,

Овцами и туманом.

Бредет мальчуган, играя.

В кусты кнутовищем

тычет,


Росу на штаны сбирая,

Бессонных пугая птичек.

Не ведая, что в кочкастых

Лугах, где кругом

цветенье,

Страсти живут — мордасти,

Боли и исцеленье.


ШУТОЧНОЕ

Я убивал корову.

Не наяву - во сне.

Хозяйка Марь Петровна

Топор давала мне.

-Ты бей ее по шее,

По жиле становой.

Да только посильнее.

Я побегу домой.

Там спрятаюсь за печку,

А может, под кровать—

Остались мы с сердечной

Буренкой куковать.

Хожу за ней по кругу,

Ну а она - за мной.

Исполнены друг к другу

Симпатии прямой.

Она язык свой тянет

И просит сахарок.

А у меня в кармане

Лишь курево «Дымок».

Она глазища лупит,

Показывая, как

Меня безмерно любит…

А я-то, я дурак...

Топор из-под рубахи

Достал - а в горле кость! –

И вяло, без размаха,

Рублю не шею, хвост.

Заплакала родная,

Почуяла беду:

- Куда теперь, не знаю,

Бесхвостая пойду?

Копытом пыль взметнула,

Обрубок подняла,

Рога свои пригнула

И - на меня пошла.

Проснулся, как в капкане-

В упор глядит жена:

- Ты о какой сметане

Всю ночь кричал со сна?

Вот это сон задался!

Жди скверных новостей.

И Тобик отказался

От мяса и костей.

Не надо поллитровок

И вырезки-рагу!

Теперь убить корову

Ни в жизнь я не смогу.

* * *
В июне потерял я голову,

А в августе уже с размаху

Моя головушка веселая.

Пошла, покаявшись, на плаху.

Руби скорей, да не затягивай.

Чего глядишь, палач презренный?

Цветочки были, стали ягодки,

Теперь, по-моему, варенье.

Ах, эти ягодки зеленые!

Рубиновые, налитые!

Рассыпанные в том березнике,

Еще не раз припомнишь ты их!

Предъявлен счет: давай оплачивай,

Эй ты, палач, повеселей!

Руби скорей да заколачивай

Последний гвоздь. Я не жалею.


ОСЕННИЙ ЛЕС

Осенний лес, как дом,

Проветрен, сух и чист.

И будто бы вином

Обрызган каждый лист.

Красив осенний лес.

Перед зимою он

Под куполом небес

Как будто застеклен.

Иду,


Топчу траву,

Вся в инее трава.

Взлетают в синеву

С тропы тетерева,

Я бью навскидку,

Влет.


И хохотом в лесу

Мой выстрел потрясет

Осеннюю красу.

Косач мой просто — ах!

Жирен и краснобров.

На смоляных крылах

Бруснично зреет кровь.

Осенний лес, как дом.

Зовет меня тропа,

Зовет меня судьба:

Пожалуйста, пойдем.

НА ЛЫЖАХ

В мешке заплечном хлеб

и сало.

И в термосе горячий чай.



Лыжня.

И легкая усталость,

И ствол холодный у плеча.

Бреду на лесниковых

лыжах

опушкой леса в ранний час.


От солнца розовый


и рыжий,

чуть-чуть поскрипывает

наст.

День тонет в голубом



сиянье.

В душе — немыслимый

простор.

Устану — на большой

поляне

под елкой разведу костер.



Легко!

Душа поет, как птица.

Немного отдохну.

Затем.


Свой завтрак разделив

синицам,


остатки сала с хлебом съем.

Увижу — на высокой елке

чумной качается косач.

Ружьишко вскину...

Да вот только

я не спущу курок,

хоть плачь.

***

Утро чистое зимнее


Над дорогой замрет

Бело-розовым инеем

Шаль березе сошьет.

И прозрачное кружево

Разноцветно сверкнет,

Хороводом разбуженным

Птичья стая вспорхнет,

И затихнет под крышами

Деревенских домов...

Лишь движеньем неслышимым

Вьются петли дымков.

Над деревнею - сказкою

Заворожена быль,

И чарующе - ласково

Сыплет снежная пыль...

НА ВЕСЕННЕЙ ВОЛНЕ



На плечах держать.

Кончена работа.

Вкусен запах хлеба.

Дом стоит — красавец.

Что ему под стать?..

И. БОРЬКИН.

Речных черемух

Ветки белые

Навеки в темный омут

Кинув,

Жизнь принялась,



Как оголтелая,

Листать вторую половину.

О, как давно

С песнями, топотом —

Под нами половицы

Гнулись —

Мы с молодостью —

Вербой во поле —

Не оглянувшись,

разминулись.

И отмахали нам

Платочками

Девчонки в середине мая.

Уже законная,

Урочная

Идет весна сороковая.



Раскрыта середина

Повести.


Как пролистать ее

Сумели?


Успели — не успели

К поезду?

Всего скорей,

Что не успели.

Все может быть.

Утехи плотские...

Песок в часах

песочных


Тает...

Охрипшим голосом

Высоцкого

Нас наша жизнь

Предупреждает:

Смотри, судьба –

Она разбойница.

Смотри, пора

Поторопиться,

Смотри, дружок,

Смотри, захлопнется

Ее последняя

страница.


НАД ГЛЯНЦЕМ ВОД

Прохлада заводи.

Безумный день —

Черемуха цветет.

Раскинув локоны,

В свою глядится тень

На глянце вод.

Императрицею

средь юных див —

Как из оков —

В зеленом государстве ив

И мотыльков.

Стеная пчелами

и пудрою крошась,

Разламываясь пополам,

В духмяной похоти

премногим отдалась.

И я был там.

Вчера, вчера все горести излив,

И лишь о ней —

Плескался с веток и бурлил,

И злился соловей.

Златые клети и стада

Ей обещал.

Рыдала пеночка, когда он замолкал.

И у меня в тот трудный год была беда:

Перерывала весь комод

И чемодан

У двери ставила...

Бинты


С коростами рвала...

Корысти строила...

А ты,

Вельможная, цвела.



В дебелой прихоти душила соловья -

He выбрался из пут...

Меня запутала...

И я


Остался тут.

Черемуха!

С тоски ослеп!

Не отцветай!

В багряной колеснице лет

На глянец вод горчайший цвет

Не просыпай!

Не стой, как склеп.

Ты будешь гумус.

Иль зола.

Рассыпавшийся в прах и ржу,

Там, в будущем, я со стола

Седому внуку расскажу,

Как ты цвела.




МАСЛЯТА

Упруги, холодны

Округлые бока.

Как сливочное масло

из-под пленки...

Вот, за руки держась,

идут из сосняка,

и рыжие


поломлены кепчонки.

Облеплены песком,

на хвоистый мысок

сошлись в кружок,

как малые ребята.

Тот с пряник,

тот с пятак.

а этот — с ноготок,

румяные

оладышки-маслята.



Кто в рот тебе глядит,

кто прячется за пень,

друг с дружкою играют

впереглядки.

Корзину — на песок.

А сам присяду в тень:

А — ну, скорее прыгайте,

ребятки!


Набились кто как мог.

вповалку те лежат,

те из корзины

свешивают ножки.

Доволен я иду.

От зависти горят

неполные

соседские лукошки.

Хорошие грибы!

Пускай их ест семья!

A я — ни в маринаде,

ни в сметане.

Я с лесом был на «ты».

Грибы мои друзья,

И это больше,

чем алтын в кармане.



ТИХИЙ ДОЖДИК

Тихий, робкий, едва живой,

Дождик вдруг неприметно ожил.

Стал подпрыгивать над травой,

Как цыпленок, клевать порожек.

До обеда клевал и рос,

И плескал водой из корытца.

Дождик из лесу нам принес

Запах дягиля и живицы.

Он и курам-то не мешал,

Тихий шел, без грозы и ветра,

И казалось, что обещал

Непременно — такого лета.

И блестела трава везде,

И росли огурцы на грядке,

И старушки на том дожде

Под засол промывали кадки.

ЖУРАВЛИ
Они курлыкали во сне,

Они летели шумной стаей.

Вo сне кричали птицы мне:

— Давай за нами!..

Улетаем...

Тяжелый сон.

Всю ночь, как быль,

В ушах звучали трубы.

Я просыпался.

Воду пил,

Кусая спекшиеся губы,



  • Давай за нами!..

Высота...

Давным-давно мы ей

пленились.

— Я попытаюсь, попыта...

— Кричал я.

Птицы снились, снились...

А утром...

Глянул в синеву,

И сердце сжалось

от печали —

Летели птицы наяву,

И наяву они кричали.


ЛЕЖА В ПОСПЕВАЮЩЕЙ РЖИ


Раскинув руки, пал во ржи.

Как будто в море погрузился.

Кружились надо мной стрижи,

Крича тревожно:

- Он разбился!

Он наш!


Он с нами пролетел,

Но как назад ему вернуться?

А я лежал во ржи,

Лежал,


Не смея даже шевельнуться.

Здесь было тихо на земле.

Рожь шелестела.

И колосья,

Как будто стая журавлей,

Склонялись надо мной в

вопросе

- Ты жив?



Вот чудаки! Теплом

Земля усталая дышала.

Кричали птицы. Время шло.

По жилам кровь моя бежала.

Пленяло небо синевой...

И так хотелось стать мне

птицей -

Хотя бы только для того,

Чтоб вверх взлететь и – пусть!

- разбиться.



ЯГОДЫ В ГОРСТИ

Живу как знаю.

Только и всего.

И поклоняюсь людям и цветам.

Мне вся земля — зеленый светлый

храм


С высоким куполом над головой.

Какое чудо — ягоды в горсти.

Они свежи и пахнут холодком.

Я собирал их вечером, тайком,

Чтоб завтра утром маме принести.

Бежит по полю облачная тень.

Со всех сторон кудрявятся дымки.

Я каждый день смотрю из-под руки

На свой далекий, самый лучший день,

Но есть ли дни, которые прошли,

Шумевшие, звеневшие окрест?..

Погибший друг мой! Выйди из земли!

Скажи одно единственное— «Есть!»

И мы, живые, веря в благодать,

Пошлем тебе последнее «прости».

И лишний раз попробуем понять —

Какое чудо — ягоды в горсти!

В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ



В последний раз над желтым садом


Ударит иволга...

Да так.


Что вдруг остекленеет взглядом

И мой запнется сердца такт.

Тревожен свист...

Тревожна ветка

Вмиг до падения листа.

Тревожится грудная клетка.

Что скорость туканья не та.

Тревожен друг, когда без звука

Лежит, раскинув рук цепье...

И кажется, что сердце друга

Я ощущаю как свое.

Флейтистка в золотой сорочке

Уже готова на отлет.

И вот ведует, вот пророчит,

Что нас после отлета ждет.

В последний раз в листве

вечерней

Вам «аллилуйя» пропоет,

Церковным золотом на черни

В холодном воздухе блеснет.

И улетит.

И будет нечем

Дышать...

И желтые листки,

Как растревоженное вече

Возденут к небу кулачки.

Ты что, сиятельная птица.

Что натворила?

Как смогла? -

Слеза у друга на реснице

И у меня в груди игла.

***
Печальные дети

печальной планеты!

Да разве когда-то

подумали мы,
Что сотканы все

из ярчайшего света

И самой чернильно

чернеющей тьмы!


ДРУЗЬЯМ
На санях, по белой вьюге,

Индевела борода.

Я родился на Ветлуге

И приеду я сюда...

Ах, родительские елки!

Под Кирюшином лесок!..

Я приехал ненадолго,

Я уйду через часок.

И умчусь по белой вьюге

Да по утренней звезде.

Я родился на Ветлуге,

А живу не знаю где.

Деревеньки, деревеньки,

Голубые города...

Плачут ливенки и венки,

Пляшут пальцы в два ряда.

До свиданья, до свиданья

Или, может быть, прощай!

Мой росистый, мой

желанный,

Незлопамятливый край!

Повстречаю в жизни

лихо —

Но вернусь когда-нибудь.



Все в порядке, други!

Тихо


Не забудьте помянуть.
ЗЕЛЕНЫЕ ГОДЫ
(Послесловие к стихам Александра Сизова)
Художественный вкус Александра Сизова формировался в "оттепельные" шестидесятые годы, а отшлифовывался в Литературном институте, который он окончил в 1972 году. Навеянное временем и многими студентами принятое на "ура" формальное новаторство не заинтересовало — талант его был, как говорится, отприродный, натура дельная, характер сложившийся. В закваске его — деревенский незатейливый быт, раннее приобщение к крестьянскому труду, близость к природе (да еще какой! Ветлужской!!)... Ему не нужна была литературная форма ради самой формы, изящная словесность ради изящности, если уж говорить для людей, так — ЧТО-ТО ВАЖНОЕ, заставляющее задуматься, это может быть только выстраданное, выверенное собственными ощущениями и переживаниями, написанное ясно и доходчиво (а иначе — зачем же?!).

Сначала были стихи (он и поступал в поэтический семинар Льва Ошанина), а затем строгие рамки стиха стали Александру тесны, содержание, которое хотел донести до читателя, не укладывалось в формы, обусловленные поэтическими жанрами. Он начал писать рассказы, правда, и в прозе оставался лириком, эпические перспективы его не манили, важна была согретая эмоциями бытовая деталь, конкретная ситуация, исполненный смысла фрагмент жизни.

Диплом А. Сизова в Литинституте стал комбинированным — несколько стихотворений и рассказы. Публикации в коллективных сборниках и журналах, а затем и первая самостоятельная книга "Студеное водополье" (ВВКИ, 1981 г.) — повесть и десять рассказов — закрепили за ним принадлежность к цеху прозаиков, это была уже крепкая, зрелая лирическая проза, сразу же получившая лестные оценки критиков и литературоведов.

И все же стихи не отпускали его насовсем, Александр писал их во все времена, вплоть до своих последних дней. Он мечтал о выпуске поэтической книжки, несколько раз предлагал издательствам свои стихи, но получал от ворот поворот с вежливой присказкой: "Ты, старик, прозаик — вот и пиши прозу! Оставь стихи — это не твое..."

Как это — не его?! Он поэт! Поэзия — само существо Александра Сизова.

Вот, хотя бы, начало его рассказа "Три покосева":

"Луг детства — жаркий, цветной сон. Беззвучно, как в немом кино, качаются передо мною высокие и горячие травы. Палит жесткими метелками ежа сборная; встает над лугом мощная тимофеевка, тяжелые батончики которой, отягченные росой и цветом, кажется, вызванивают; зелеными шарами перекатываются по лугу заросли метлицы, полевицы белой, костра безостого — все сплелось, задернилось, трудно отделить один злак от другого — все вместе, все — трава... И густо, плотно стояли над лугом моего детства запахи. Ветер медленно размешивал их, закручивал ленивые вихри и, душный, тяжелый, горячий, тек в одну сторону, будто река. Воздух был так напитан медом, что от него сушило в горле и слипались волосы, а в них неразборчиво жужжали пчелы".

Все ощущения оживают в памяти писателя, все органы чувств работают: и зрение, и слух, и обоняние, и осязание... Эта нерасплесканная полнота ощущений жизни, эта деятельная память — живительна, непреходяща. Она и есть Поэзия.

Помнится, Лев Иванович Ошанин, приезжая в наш город и встречаясь с читателями на литературных вечерах, представлял Александра Сизова, если тот принимал участие во встрече, не иначе как поэта и часто просил его прочитать стихи о матери (он имел в виду "Три рубля", нигде еще не опубликованное, — видимо, запало в душу ему это стихотворение еще с литинститутских времен).

Знакомясь с подготовленной к печати в журнале "Нижний Новгород" подборкой стихотворений А. Сизова, я не только порадовался этому факту, но и еще раз встретился со своим другом как будто с живым. Я узнал его в стихах, как до этого узнавал, перечитывая рассказы, повести, очерки, роман "Версия Нострадамуса..." (опубликованный в журнале "Нижний Новгород" — № 3, 1997 г. — Александр, к сожалению, так и не подержал его в руках).

Сострадание, душевность, чуткое внимание к людям, знакомым и незнакомым, к миру природы... Цепкий взгляд, подмечающий в расплывчато-необозримом целом яркую, характерную деталь, умение коротко и емко сказать о том, что увидел, показать глубину, иную даль, простирающуюся далеко-далеко от того, что явлено нам на поверхности, — увязать разрозненные впечатления, вдохнуть в них душу, дать новое содержание... это — Сизов!

И еще один существенный момент, всего четыре журнальных странички стихов, но сколько здесь самого дорогого для поэта: Россия, ее цветы и травы, деревья и кусты... я помню, с какой любовью относился Александр к несуетной жизни вокруг нас, как наслаждался этой жизнью в короткие, но важные для души часы и минуты: на прогулке, на рыбалке, на ночлеге в стогу сена или у костра (были у нас с ним и такие редкие удачи)... Он не только любил родную природу, но и знал ее. Однажды как-то попал мне на глаза самодельный альбом, куда Александр вклеивал вырезки из журналов и газет с описанием растений, цветов, птиц и животных, цветные иллюстрации... Ему это было интересно и нужно — как писателю, как любознательному человеку.



Александр Высоцкий