Поэма Проданный путь Содержание. Часть Продавец путей Часть Предатель - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Поэма Темное солнце Содержание Часть Слепая судьба Часть Следы бога 9 4362.97kb.
Публичный доклад калуга, 2012 содержание. Вводная часть. Основная... 1 162.51kb.
Поэма Легенды Рива Содержание: Часть Черная кровь 7 2227.28kb.
Чили часть I предметы, запрещенные к ввозу 1 25.91kb.
Химия Биология Часть 1: Справочный поисковик. Химия Биология Часть... 3 984.33kb.
Пояснительная записка Теоретическая часть Методическая часть 6 1715.95kb.
Тесты (макс. 52 балла) Часть б задачи (макс. 14 баллов) Часть в эссе 1 109.17kb.
Системы и структуры Франции, Германии и Молдовы 1 626.38kb.
Программа по дисциплине : Введение в распараллеливание алгоритмов... 1 342.93kb.
Структура работа: 1 часть: задания с выбором одного/нескольких правильных... 1 140.16kb.
Программа мероприятия : Часть I. Откровения для всех 00 30 Регистрация... 1 57.28kb.
В интермедиальном тексте 1 90.36kb.
- 4 1234.94kb.
Поэма Проданный путь Содержание. Часть Продавец путей Часть Предатель - страница №1/11

Никулина Ирина

Фантастическая поэма

Проданный путь

Содержание.

Часть 1. Продавец путей

Часть 2. Предатель

Часть 3. Негада

Часть 4. Дар Тай-гана

Часть 5. Великая мистерия Тронна

ЧАСТЬ 1


Продавец путей

Миры дальней волны творения, Саркасс, Стальной Форт

Дождь плачет над Саркассом, звезды не светят над Саркассом, жизнь покидает Саркасс, потому что планетарный принцип, дух Саркасса – Несару, что есть Великая тайна, умирает на Саркассе. Наступает новый эон, эон мрака и невежества и те, кто понимают, умоляют Зервана, повелителя времени, повернуть стрелки часов назад. Но Зерван не отвечает смертным, а Несару проклял Саркасс, так что всем, кто понимает, есть причина вместе с дождем плакать над Саркассом. Кто может, тот покидает Саркасс, ибо нет ничего хуже, чем родиться в эон мрака и разрушения в мире, где производят орудия войны.

Саркасс ничего не замечает, он занят войной, победами, болью, производством и торжеством, потому что этот мир принадлежит новому эону мрака и здесь ничего не изменишь. Стрекозы и бабочки покидают Саркасс, ставший пустыней, планета кажется им непригодной для жизни. В ответ Саркасс порождает формы, похожие на стрекоз, но снабженные жалом, несущим смертельный яд. Саркасс захвачен контийцами, воинами молодой империи, претендующей на абсолютную власть в Живом космосе. Стальной Форт, город контийской империи, совершенно один стоит посреди мертвой пустыни, если не считать станций разработок саркасского нефрита. Он – совершенство металлических форм, образец безупречной победы чистой логики, что принесли с собой солдаты Конта. В лучах закатной Гимиды, его стальные шпили блестят как мираж золотого чертога, а блики играют в сложные игры, отражаясь от линз силовых установок. Стальной Форт прекрасен для воинов Конта. Он похож на чудовище – каменного сфинкса, застывшего в прыжке. Стерилен как нож хирурга, окружен непроницаемым силовым полем. Ничто чужое в воздухе, на земле или под землей не сможет пройти в Стальной Форт, оплот порядка и чистоты помыслов. Город производит нефритовые пушки, при помощи которых империя сражается и побеждает мерзость космоса – отвратительных симбиотов, нарушающих законы жизни. Он замкнут на себе, и открывает врата лишь для того, чтобы выплюнуть звездолеты, несущие на борту нефритовую смерть или принять в свои недра корабли, вернувшиеся из боя. Стальной Форт – большой завод, штампующий орудия и роботов, шлифующий доблесть и честь своих солдат. В центре его находится командная башня, выходящая в стратосферу, чтобы принимать волновые сигналы Конта. Так высока, что никто не осмелится подняться пешком на самый верх. Есть еще ангары – аккуратные стойла железных хищников, военных звездолетов, и унифицированные бараки для отдыха солдат.

В каждом эоне ведутся войны, это закон дальней волны. В этих войнах герои находят свое предназначение, воины совершенствуют дух и тело, правители учатся мудрости и политической гибкости. Эти войны не бессмысленны. Некогда ривайры использовали битвы, чтобы вырастить личности и стать совершенными, магистры трагила-сай оттачивали навыки боевой магии, гуманоиды учились быть стойкими и решительными. Но не сейчас. В эоне мрака сражения превратились в беспощадные бойни, где гибнут миллиарды существ, пораженные бессмысленным огнем, так и не раскрыв свои таланты. Невинные создания вовлекаются в сражения, чтобы стать пищей духа смерти. Сам Некроникус содрогается, принимая в объятия целые армии. Причины таких войн смехотворны, полководцы ослеплены жестокостью, орудия беспощадны, а солдаты кровожадны. Никто больше не удивляется, повстречав в космосе моря крови и горы костей. Таков эон мрака и таковы его адепты – контийцы, зараженные чистой логикой.


Сегодня в центре командной башни, зеркальном зале, слышен смех усталых воинов, играет музыка и звенят бокалы. Здоровая раса празднует одну из побед над уродством Живого космоса – отвратительными симбиотами, порождением безумного гения Птаха. Контийцы беспечны и считают, что энергополе Стального Форта защитит их от любой угрозы. Дождь плачет над их недальновидностью, стрекозы смеются над их самоуверенностью и только Зерван, вращающий колесо времен, печально усмехается, он точно знает, что эон мрака только начался и неизвестно, что он принесет тем, кто забыл богов.

Командир Стального Форта, сильный и умный воин, произносит речь, полную патетичных заявлений и уверений в будущей победе и когда он на миг замолкает, чтобы поднять бокал за Конт, радостный смех и разговоры смолкают. Кажется, даже свет становится не таким ярким, а зеркала, в которых контийцы любуются собой, помутнели, словно сам Некроникус подарил им свое влажное дыхание. В зале появляется бродяга. Вид его безобразен: волосы не стрижет и не расчесывает, один глаз слеп, другой затуманен дымом остролиста, который незваный гость курит в зеркальном зале. Старая роба грязна и оборвана, свисает черными нитями, штаны протерты до дыр, грязные ноги босы. А на суме, что перекинута у него через плечо, растет плесень и грибок. Одна кисть бродяги заменена ржавеющим железным манипулятором, она опирается на гнилой сук, потому что пришелец хромает. Вокруг его головы вьются ядовитые стрекозы и мелкие мухи, которых никто никогда не видел на Саркассе. Их привлекает запах сладковатого остролиста, который запрещен на Саркассе под страхом депортации. Для чистых и аккуратных воинов Конта бродяга сущее наказание. Их глаза видят, но разум не может объяснить, как оборванец проникает сквозь силовой барьер, который не пропускает ни одной молекулы снаружи. Но, тем не менее, он появляется, когда его не ждут и там, где не ждут совсем. Слышится тихий шепот: «Продавец путей» и царит молчание, которое не может преодолеть даже командир Стального Форта.

Появление этого гуманоида словно парализует солдат контийской империи. Есть те, кто вовсе не желают думать над загадкой бродяги, но есть и те, кто считает, что он не тот, за кого себя выдает. Если бы они могли спросить у тех немногих, кому Продавец путей предложил путь и кто покинул Саркасс и послал войну к дьяволу, чтобы ступить на путь самосовершенствования и мудрости, то услышали бы их особое мнение о бродяге. Но, те, кому он продал путь, никогда не возвращаются на Саркасс.

Командир Форта бросает бокал и он разбивается на тысячу осколков. Он не раз отдавал приказ арестовать бродягу как симбиотского шпиона, которым он несомненно и является, так же депортировать за распространение дурмана остролиста, но солдаты забывали приказы, как только встречались с взглядом единственного глаза бродяги. Они уверены, что праведный гнев и величайшее презрение к оборванцу в тот миг смущало их разум, но все знают, что это неправда. Все они сначала с жадным любопытством смотрят на пророка в лохмотьях, ждут его слов-молний, жестоких откровений, чтобы потом проклясть его и назвать слова бредом.

В полной тишине он ударяет палкой-посохом зеркальный пол, пол дает трещину. Взмахнув руками, как крыльями, зловещим голосом говорит, обводя контийцев туманным взглядом:

– Пьете разбавленный спирт, доблестные воины? Празднуете то, что кажется вам победой? Жуете жвачку, чтобы ощутить жизнь? Палите по звездам, что угрожают вам светом? Вы, жалкие создания, лишенные разума, а не солдаты. Мир, который вы отравили, умирает. Дух Несару покинул Саркасс, прокляв его на все эоны вперед. Скоро вы станете проигравшими, мертвыми проигравшими. Но даже и в смерти вам не будет покоя: средние миры закрыли все входы для смертных. Понимаете ли вы, жвачные животные, побеждающие свое отражение, что это значит? Для вас лишь Дно миров станет последним пристанищем… И даже богам вы не сможете вознести молитвы, ибо Эшелон богов отвернулся от Конта.

Он ужасен и от посоха разбегаются во все стороны блохи, крысы, пауки и многие неизвестные твари, которых никогда не видел Саркасс. Воины слушают его с ужасом, но вскоре чистая логика побеждает и они предпочитают не понимать и не верить словам бродяги. Кто-то нетерпеливо бросает фразу-меч, звучащую на контийском резко и хлестко:

– Хватит рассказывать сказки. Убирайся, грязный оборванец!

– Прогоните бродягу! – подхватывают те, кого страх заставляет стать глухим.

– Уходи, зараза, пока наши лучеметы не распылили тебя на атомы!

Они не желают слышать о Несару, не верят в Божественный Эшелон и дно миров кажется им выдумкой Аста Деуса, автора многих легенд дальней волны творения. Наверное, они имеют право так думать, ибо подобные мысли защищают их мир от разрушения. Они бросают в бродягу остатки еды, пластиковую посуду и просят командира сбросить смутьяна в море Мутантов, на съедение морским драконам. Командир достает лучемет, хотя применение оружия в командной башне запрещает его же приказ. Продавец путей покидает зеркальный зал, оставив в открытой двери гулять холодный ветер. Контийцы рады, когда он уходит из командной башни под угрозой оружия и обвинения в шпионаже.

Три багровых луны восходят над Саркассом, когда он идет по аллее вечной осени. Ядовитые стрекозы шелестят над его головой; твари, которых раньше не было в Стальном Форте, воют ему в след, радуя ненасытного Некроникуса; на море Мутантов начинается небывалая по силе буря. Даже луны прячутся за облаками, чтобы не встречать взгляд бродяги, полный укора бессмысленным жизням на Саркассе.

На своем пути бродяга встречает единственную контийку, воина-женщину, что имеет в армии большой чин. Она не боится слов бродяги, ведь ее муж купил путь и ушел с бродягой, чтобы никогда не вернуться. Она сидит на осенних листьях и курит трубку. Мастер убийства, она заслужила боевые награды и гордится ими.

– Они не желают тебя слушать, Джари?

– Да, добрая женщина. Они закрывают уши, они изгоняют меня из своих залов, но сердца их пусты. Я – лучшее, что есть у них в этом эоне. Разве не так?

Он присаживается с ней на листья. И насекомых больше нет. Стоит невероятная тишина и багровые луны вновь выходят из-за туч. Над ними пролетает огромная птица, укрывая мир черными крыльями. Никаких птиц нет в Стальном Форте и никогда не было, контийская убийца знает это очень хорошо. Она думает, что птица – тень иных миров, и появляется она лишь там, где бродит Джари Дагата, продавец путей, нарушающий границы реальности.

– Может быть, ты слишком жесток с ними? Твои слова не понятны тем, кто вырос в военном городе, кто всю жизнь чтил лишь чистый разум и логику. Матери не читали им сказки, отцы не рассказали легенд. Они лишь учились слушать приказы и побеждать, размышляя здраво. Для воинов Конта, твои слова не более чем бред.

– Возможно, ты и права, мудрая женщина.

Он садится к ней совсем близко и играет с палкой, что поросла лишайником и грибком.

– А стала бы ты слушать меня, мудрая женщина?

– Нет, Джари. Идет война с симбиотами, а твои сказки про богов ничем не помогут. Если легенды расскажут, как завоевать Тронн, я готова выслушать.

– Тронн? – Смеется бродяга и его голос похож на карканье старой вороны. Он даже роняет свой гнилой посох, такими смешными кажутся слова контийского воина. – Нет, глупая женщина, мои легенды не расскажут, как завоевать Тронн или умертвить Птаха. Но если хоть одно слово дойдет до твоего сердца, тебе станет мало и Тронна и всей вселенной, так высоко будет парить сознание!

Листья опадают в аллее вечной осени и сумерки наливаются черной тьмой, от которой женщине становится очень неуютно. В командной башне гаснет свет, механические голоса птиц замолкают. Стрекозы-мутанты в страхе покидают Стальной Форт, а пустыня за силовым барьером стонет и ревет голосами голодных хищников. Сейчас, рядом с Джари, ей кажется, что силовое поле совершенно ненадежно, а защитные силы контийцев – лишь слабая иллюзия. Потому она спешит и встает, чтобы уйти, но просто так уйти нельзя и потому она говорит:

– Ты мудрый бродяга и отлично знаешь, на что каждый из нас способен. Моя судьба – убивать симбиотов, мое сознание закрыто для сказок. Но я знаю, кто не прогонит тебя и даже выслушает с большим любопытством.

Тот, кого назвали Джари Дагатой, встает и гладит волосы контийской женщине, он невероятно нежен и искусен, даже ее старая боль проходит от тепла пальцев. Он нетерпелив. Настолько нетерпелив, что силовой барьер слабеет и пропускает в Форт скорпионов, червей, многоножек, блох и ночных мотыльков.

– О ком ты говоришь, скрытная женщина? Скажи мне скорей и я подарю тебе стебель остролиста. Ты забудешь того, кого любила и погрузишься в безмерное удовольствие.

– В том нет никакой тайны, бродяга. Гилберт, приемный сын землянина Гая Мэгана, романтик и поэт, последний, кто верит в легенды Аста Деуса.

– Уж не тот ли это Мэган, что ведет разработку самой крупной нефритовой горы на Саркассе?

– Тот самый. И боюсь, он продырявит тебя лазером, если увидит рядом с мальчишкой.

– Лазеры против меня не эффективны…

Смеется бродяга и дарит контийской воительнице свой посох, что похож на гнилую палку. Контийка берет из вежливости и ждет, когда он уйдет, чтобы выбросить прочь. Но когда тень бродяги растворяется в ночи, выбросить посох уже невозможно, потому что в ее руках не сухая палка, а нефритовый стержень Саркасса, цены которому не сложишь. Она оформляет разрешение на вылет и навсегда исчезает с планеты Саркасс, оставив войну глупцам и нищим.
***
Серебряный свет выливают звезды на фигуру путника, что только что прошел сквозь энергополе Стального Форта. Пустыня ночью полна тварями, ядовитыми и безжалостными, особенно в багровых сумерках. Чтобы пройти по ней, нужны стальные ноги или самый прочный защитный костюм контийской армии. Но даже в таких костюмах воины не желают выходить туда, где жара не спадает даже темной ночью, где заросли колючих растений сплелись в плотный ковер, идти по которому – самоубийство. Бродяга идет по пустыне, переполненной угрожающей жизнью, как по самой удобной в мире дороге. В руках его опять посох, которым Джари щекочет пустыню и колючие растения расступаются, подарив ему путь. Он приветствует небо с серебристыми звездами и небо посылает ему дождь, смягчив жар раскаленного песка, по которому ступают босые ноги бродяги. Ночной путешественник просит три луны Саркасса послать ему свет и луны освещают дорогу. Он приветствует песок Саркасса и песок рассыпается, сотворив проход для босых ног. Он приветствует жизнь и ядовитые стрекозы летят впереди, чтобы указать правильное направление.

Что же это за бродяга, горы и небеса ему подчиняются, стрекозы и скорпионы не жалят, как воинов Конта, силовые барьеры пропускают его, а сухая палка может превращаться в нефритовый стержень? Но он действительно нищий, одежда заскорузла от грязи, запутанные волосы покрылись пылью, на подошвах язвы, сочащиеся кровью, а в карманах живут пауки и многоножки. Он потеет, он страдает от жары и жажды, укус саркасского скорпиона смертелен для тела бродяги. Контийцы не знают ответов на эти вопросы, но если бы они спросили у мнемоидов с Окутаны 5, то услышали странную мысль, которая совершенно не укладывается в логику: мнемоиды считают, что Продавец путей учтив с миром и потому мир учтив с ним. Впрочем, когда Джари Дагата усмехается, оглядываясь на Стальной Форт, точно и определенно можно сказать, что он никогда не будет учтив с теми, кто спрятался за силовым барьером и убил дух Саркасса, перекопав все пески пустыни в поисках нефрита.


Контийцам нет дела до мыслей бродяги, они считают себя героями, которые освобождают мир от страшной угрозы. В легендах Аста Деуса записано: эон, который начинается с неестественной войны, способен уничтожить порядок всей волны творения. Хаос, который расположен за границами волны творения смешается с материальными мирами, все заполнится первоэнергией. Не будет разницы между планетой и вакуумом, пламенем и водой, разумом и нефритовым стержнем. Никто не сможет выразить свою индивидуальность и совершенствовать дух, потому что дух будет частью целого, пребывающего в застывшем совершенстве. Ведь именно потому и посылает внеграничье своих эмиссаров в волну творения: чтобы совершенство хаоса превратить в разность уровней, дающих возможность течь первоэнергии в разных направлениях.

Кто-то из мудрецов и магистров смотрит с опаской на войну, от которой может придти хаос, а кто-то с надеждой, ибо считает состояние хаоса безупречностью, ведь хаос лишит формы содержания, а содержание смысла и все станет единым.

Действительно, война с симбиотами Птаха – самая неестественная в этом эоне. Миллиарды гуманоидов, вооруженных смертоносными нефритовыми излучателями не могут победить несколько тысяч симбиотских воинов. Кажется, конец войны настанет, когда прекрасный Бальдур подурнеет лицом, а воинственный Мардук перестанет метать дротики в смертных. Так считают мудрецы, но скорее всего, закончится эон и с ним завершится эта странная война. В ней участвует еще одна сила, клан Раат, владеющий древней боевой магией. Один воин Раат стоит тысячи контийских звездолетов, но им тоже не удалось победить симбиотов или захватить Птаха и его планету Тронн. Даже когда силы гуманоидов и Раат объединились, конец проклятью симбиотов не наступил. Потому многие мудрецы пришли к печальному выводу: возможно царство антропоидных рас приходит к концу, уступая дорогу новому виду существ. Их называют тики, что на языке Тронна значит «божественные шары» или «небесные скаты», впрочем, кроме Птаха, никто точно не знает язык Тронна. Тики не нуждаются в кислороде, создают симбиоз, соединяясь с любым живым существом, обладающим плотью, превращая своего носителя в сверхсущество.

Когда появились первые симбиоты, мир вздрогнул от ужаса, но не посмел напасть на них. Однако планеты окружили себя защитными барьерами и смертоносными полями, и тогда Птах объявил войну Живому космосу, а именно контийской империи. В переговоры он не пожелал вступить и развязал войну, которой нет конца.

Воины контийской армии уверены, что очищают Живой космос, свой дом, от скверны, от самого неестественного союза в волне творения – гуманоидов и анаэробных тики. Их моральная чистота не подвергается сомнениям, а ужас симбиоза неоспоримо выглядит хуже смерти в глазах солдат. Правители Конта поддерживают высокий моральный дух армии, но во сне грезят о прибыли, которую могли бы извлечь, если бы получили монополию на симбиоз. Правда, для реализации таких целей сначала надо умертвить Птаха и победить воинов-симбиотов. К чему стремится клан Раат, вообще не известно, однако, и они имеют планы использования анаэробных тики.

Великий Птах, создатель симбиотов, лишь смеется над воинами Конта и продолжает создавать симбиотов. Только теперь он не дарит тики всем желающим. Разве что раз в сто циклов, когда у него игривое настроение.

Саркасс делает оружие, нефритовые лучеметы, без которых война с Птахом давно была бы проиграна. Именно здесь, на Саркассе большие залежи бело-кремового минерала, из него Конт производит смертельный нефрит. Не будь нефрита на Саркассе, война завяла бы, как цветок, вырванный из земли. Разработки нефритовой горы ведет гуманоид из пятой контийской галактики, названной Солнечной, землянин, Гай Мэган. Именно туда и ведет дорога сквозь пустыню бродягу Джари Дагату.

Миры дальней волны творения, Саркасс, пустошь у нефритовой горы

Белый песок беспощаден, когда Гимида в зените. Если бы не море мутантов, жизнь там была бы невозможна. Темно-красное море окутывает влажными парами песчаный обрыв и даже редкие растения не осмеливаются прорости днем из песка. На первый взгляд, это одинокое море спокойно. На нем не бывает смерчей и ураганов, разве что когда Продавец путей приходит в Стальной Форт. Но море опасно, как оросский клинок, разящий насмерть, – оно заполнено мутирующими формами жизни. Одни твари пожирают других, чтобы продолжить существование. Кто-то живет не более суток, кто-то цикл Саркасса, но судьба его предрешена – быть пищей более сильному. Контийские воины не любят смотреть на море Мутантов, оно слишком агрессивно и жестоко для них. Особенно морские драконы, чудовища, часто имеющие две головы и железные шипы. Но Гилберт Мэган лишь наполовину контиец, он рожден на планете Земля и некоторые вещи на Саркассе не кажутся ему такими отвратительными, как воинам Конта. Сила и беспощадность морских драконов завораживает его, так, что юный мечтатель забывает о немилосердной жаре. Его вездеход уже засыпало песком и вызовы Гая Мэгана остались без ответа. Он смотрит лишь на море, а нефритовая гора, самое большое сокровище на Саркассе, ему совсем не интересно.

Продавец путей идет целую ночь, а ночь все не кончается, тогда он просит обсидиановую бабочку, столь редкую в пустыне, ускорить восход солнца. Ведь к обеду он должен увидеть Гилберта Мэгана, сидящего у моря мутантов.

Действительно, на краю обрыва виден силуэт одинокого мечтателя и у него сердце, открытое чудесам мира, столь редкое в эон мрака.

– Светлого дня тебе, юноша. – Низко кланяется бродяга и у него ужасно изможденный вид. – Разреши усталому путнику обрести краткий миг покоя рядом с тобой.

– Прохладной тени, тебе, странник. – Отвечает Гилберт Мэган и тоже кланяется, он замечательно воспитан, и пытается всеми силами скрыть свое удивление. – Пустыня не принадлежит моему отцу, так что можешь остановиться там, где захочешь.

Бродяга садится на расстоянии вытянутого локтя, что намного ближе, чем разрешает саркасский этикет. Внизу плещется море Мутантов, из бордового ставшее черным. И все же, вода прозрачна и видно движение самых разных тварей, о которых бывает даже страшно подумать. Это море так же одиноко и так же полно жизни, как и юный Гилберт Мэган.

– Я не спросил разрешения остановиться на этом обрыве или в этой пустыне. Я лишь хотел узнать, разрешишь ли ты, юноша, отдохнуть непосредственно возле тебя. Не каждому в Стальном Форте нравится близкое присутствие Продавца путей.

Услышав имя, Гилберт Мэган, бледнеет лицом, пока бродяга бесцеремонно его рассматривает. Приемный сын землянина Мэгана вызывает у него грустную усмешку, тогда как сам Гилберт считает себя вполне современным. Его волосы выкрашены в три цвета: синий, желтый и красный, потому что это цвета звездолетов империи Конта. Нос имеет проколы, в которых гнездятся черные жемчужины, потому что так модно на Земле. На нем безрукавка, сандалии и брюки из кожи морских драконов, потому что так модно на Саркассе. Увидев, что бродяга полон презрения, Мэган встает, чтобы уйти:

– Мой отец вряд ли разрешил бы мне разговаривать с оборванцем, торгующим остролистом. Я лучше уйду, а ты можешь остаться, где пожелаешь.

– Ты так снисходителен, сын Мэгана. – Бродяга притворно вздыхает и втыкает свою палку-посох в песок. Палка начинает покрываться почками, что совершенно невозможно для пустыни Саркасса. – Конечно, иди. Я хотел рассказать тебе легенды, о которых не знал даже сам Аста Деус. Но отца надо слушать, юный Мэган.
Проходит совсем немного времени, но шума мотора вездехода не слышно. Наконец Гилберт Мэган возвращается и садится рядом с Продавцом путей.

– Ладно, я послушаю, если ты не обманешь.

Он скрывает свой интерес скучающим видом и надменным выражением лица, словно каждый день к нему приходят бродяги, предлагающие рассказать легенды.

– О великий Зерван! Как неумолимо время. Я был готов подарить легенды просто так, но теперь мои условия изменились. Я продам тебе легенды. Заплати и слушай.

– Я так и знал, – отмахивается Гилберт Мэган, он разочарован, но уходить не спешит, – я слышал о тебе и твоих странностях.

– Тебе нужна легенда или я пойду дальше?

– Хорошо, Продавец путей. Назови свою цену и я подумаю.

Бродяга вытаскивает посох, который готов зацвести в пустыне и бросает его в море Мутантов. Посох падает на самое дно и тысяча хищников интересуется им, но вскоре теряет интерес, поскольку в палке нет мяса.

– Мой посох упал в море, Гилберт Мэган, принеси мне его обратно. Видишь ли, я так долго шел через пустыню, что ноги мои стерлись до кости, кожа на лице обгорела и к тому же закончился остролист. Я так немощен, что не смогу сам за ним спустится. Принеси посох и я расскажу тебе легенду о солнечном Митре, шагающем по мирам.

В теплом сезоне море Мутантов особенно опасно, твари размножаются и готовы порвать друг друга на куски, лишь бы вырастить потомство. Войти в его черные воды подобно очень жестокому самоубийству. К тому же, привлеченные возней мелких тварей, появляются морские драконы, отвратительные монстры, от которых у Гилберта идет озноб по всему телу, которое станет лакомым кусочком тварям, как только человек ступит ногой в воду.

– Как же я найду твою палку на дне моря, если меня съедят? Давай лучше найдем другой посох!

– Ах, сын Мэгана! Я так неуклюж. Вдруг я уроню и вторую палку?

– Это обман, Продавец путей! Ты утверждаешь, что неуклюж, но оказывается, что достаточно проворен, если прошел через пустыню, где никто не может пройти. Разве ты не должен был получить ожоги?

– Я получил ожоги. Смотри!

Он показывает свои ноги, которые и правда сплошная рана. Он так корректен, что даже не замечает неуважительный тон Гилберта Мэгана. Законы Саркасса запрещают спорить со старшими или перебивать их.

– А высокая каменная гряда, что стоит с северной стороны моря Мутантов? Как ты ее преодолел без специальной техники?

– Я не заметил никакой гряды.

– А ядовитые насекомые, скорпионы и многоножки, которыми кишат пески пустыни везде, кроме как здесь, на берегу моря?

– Наверное, от меня воняло, – пожимает плечами Джари Дагата и его один глаз горит яростным огнем. Вопросы юноши кажутся ему бессмысленными, как и все на Саркассе, – если ты собираешь уличать меня, старого бродягу, во лжи, то лучше я вернусь в Стальной Форт. Там найдется кто-нибудь менее придирчивый и готовый выслушать легенды.

– Хорошо, я попробую. Бросай камни в сторону, чтобы твари отплыли от посоха.

Гилберт Мэган спускается к морю мутантов, проклиная свою горячность, и в ужасе видит, как возле берега скопились твари и готовы выпрыгнуть из воды, чтобы полакомится человечиной. Продавец путей начинает кидать камни в сторону и твари устремляются к ним в надежде на мясо. Пока их нет, Мэган ныряет за посохом, но не находит его. Бродяга сверху указывает, где посох, но все время меняет направление: то ему кажется, что нужно нырнуть влево, то вправо, то дальше, то ближе. Гилберт видит, как пенится вода, это приближаются морские драконы. Он в отчаянье ныряет еще раз, не надеясь выплыть, хватает посох, который уже заплели жадные водоросли и изо всех сил плывет к берегу. Едва он выскакивает на песок, как три золотых дракона уже ревут на том месте, где на дне лежал посох. Они готовы выпрыгнуть на берег, чтобы настичь жертву, но Гилберт Мэган уже далеко. Кладет посох к ногам бродяги и сам удивлен своей отвагой: никто и никогда еще не нырял в черные воды моря Мутантов.

– Я принес посох.

– А я принес тебе плохую весть, Гилберт Мэган. Дух Несару, планетарный принцип Саркасса, покинул планету. Вскоре она вся станет безжизненной пустыней. Здесь будет лишь военная контийская база. Но, впрочем, тебя это уже не будет волновать.

– А как же люди, которые работают на разработках нефрита? Они не военные. А мой отец? Он любит этот суровый мир, так же, как и я. Может быть, Несару поторопился покинуть Саркасс?

– Нет, мой мальчик, – смеется Джари Дагата и смех делает его значительно моложе – разглаживаются морщины, волосы темнеют, а тело распрямляется, – Несару знал, что я приду и заберу самое дорогое, что здесь есть.

– Нефрит?

Продавец путей смеется еще громче, а Гилберта Мэгана охватывает озноб, несмотря на то, что Гимида в зените и ее лучи беспощадны. Что-то подсказывает ему: надо уйти сейчас и жизнь вернется в прежнее русло. Но он не может, любопытство сильнее его, а смех Дагаты словно сковал все члены.

– Присаживайся на песок, юный герой. – Бродяга благосклонен и больше не позволяет себе смеха. – Я расскажу тебе о язате света, госте волны творения, солнечном Митре и его пришествии в дальнюю волну. Я услышал ее в галактике Черных колдунов, от умирающего сигматоида. Я ослеп на один глаз, пока слушал легенду, ведь там было гигантское волновое излучение. Но, тем не менее, я ничего не заплатил за нее, поэтому и тебе передаю просто так.

– Митра существовал на самом деле?

– Я тоже задался вопросом: легенда лжет или чудеса происходили на самом деле? Я отправился вглубь галактики, чтобы найти великого Гильдиона, владеющего матрицей Тевтата в прошлом эоне, и спросить у него. Достоверность всегда важна для меня.

– Но Гильдион мертв! – восклицает Гилберт Мэган и совершает сразу две недопустимые ошибки: перебивает речь старшего и верит малознакомому пришельцу. Первая ошибка стоит репутации, вторая может стоить жизни, но Гилберту все равно – он искал ответы и сейчас готов отдать за них все, что имеет.

– Я тоже сначала так думал. – Продавец путей словно не замечает невоспитанности собеседника, напротив, молча поощряет нарушать законы приличия, ибо что ему чужие законы? – Я нашел Гильдиона в глубокой пещере на безжизненном Риве. Он был почти мертв, но искра жизни все еще теплилась в его иссушенном теле. Гильдион, чье истинное имя Серапис, равнодушно относился к вопросам жизни и смерти, но мне удалось разбудить его и спросить про легенду.

– Как же ты его разбудил, если эта была практически смерть?

Продавец путей недовольно машет головой и своим одним глазом так внимательно смотрит на сына Мэгана, что тому становится не по себе. Он словно оценивает, достоин ли его собеседник великой правды.

– Я отрезал его волосы и он на миг проснулся, чтобы потом умереть на моих руках.

Они долго молчат, потому что в голове поселяется убийственная тишина. Нечего сказать и не о чем подумать, если верить бродяге… Наконец Гилберт возвращается к реальности и спрашивает, просто, чтобы поддержать разговор:

– И что, легенда не лжет?

– Митра действительно посещал наши миры и был он самым сильным и странным гостем волны творения. Однажды он…

– Расскажи, – умоляет Гилберт Мэган и готов есть песок, лишь бы слышать слова легенды.

– Это слишком долгая история. Очень жарко в полдень на Саркассе, – Джари смахивает пот со лба и начинает раздеваться, – пойду искупаюсь! Ты со мной, мой юный друг?

– Прости, Джари, но с твоим разумом не порядок. Нельзя купаться в море Мутантов!

– Мне все можно.

Он спускается с песчаной горы, легко преодолевая песчаные оползни и Гилберт Мэган, сын землянина Мэгана, вынужден признать, что бродяга ловкий и грациозный, движения его полны силы и уверенности. Но разве это спасет его от голодных тварей, которыми кишит недоброе море? Гилберт не спешит спускаться за ним.

– Я расскажу тебе продолжение легенды про Митру, язата света, но позже. Впрочем, у меня есть для тебя кое-что поинтересней.

И он, сняв лохмотья, заходит в море.

– Осторожнее! – Кричит во всю мощь легких Гилберт. – Справа большая группа морских драконов!

– Это я позвал их.

Гилберт Мэган думает, что от жары разум бродяги совсем помутился и сейчас он станет пищей драконов. Вода из черной станет ярко-алой и больше некому будет возмущать спокойствие в Стальном Форте и продавать пути. В ужасе он закрывает лицо руками, чтобы не видеть, как пируют твари, но слышит смех Продавца путей и плеск воды. То, что происходит, не умещается в восприятии человека: морские драконы милы, как беззубые рыбки и трутся своими мощными телами о спину бродяги. Один из них покорно подставляет свое скользкое тело и Джари Дагата катается на спине морского дракона, что блестит золотой чешуей в безумных лучах света. Остальные твари выставляют хвосты из воды и слегка бьют по поверхности, создавая фонтаны, которые укрывают Джари Дагату от солнца. Детеныш одного из хищников выставляет свой черный плоский нос и Продавец путей целует его, радостно смеясь. Гилберту Мэгану кажется, что все это иллюзия, он просто перегрелся в лучах Гимиды, уснул на берегу моря Мутантов, особенного опасного в теплый сезон, и не было никакого бродяги, а легенда о Митре не более чем его воспаленное воображение. Он ложится на песок, не зная, что делать дальше, потому что его привычное восприятие мира рушится. И тут происходит нечто еще более странное, что заставляет Гилберта Мэгана отказаться от спасительных мыслях о сне. Над ним сгущается черная туча, тяжелая, как все грехи мира. Гимида прячется за нее, резко холодает, дует сильный ветер, ворчит далекий ленивый гром и первые капли, огромные, как кулак, с силой бьют по лицу Гилберта Мэгана. Этот дождь, что случается впервые за двадцать циклов, как пощечина. Пустыня удивлена не меньше, чем сын Мэгана, потому что дождь идет в пустыне впервые за тысячу циклов, и это настоящее чудо даже для морских драконов.

Под каплями дождя и громыханием грома выходит Джари Дагата из моря Мутантов. Он заворачивается в белую ткань, которую достает из своей сумы. Что-то меняется в нем совершенно незаметно. Волосы становятся чистыми, плечи распрямляются, кожа разглаживается. Он вовсе не так стар, как кажется, напротив, полон сил и, смеясь, снимает с кожи золотые чешуйки морских драконов, кладет их в свою суму. Пока Гилберт Мэган смотрит на ворчащее небо и подставляет лицо холодному дождю, образ молодого Дагаты тает, как дым и вот он снова выглядит привычным образом: одежда порвана и грязна, лицо расчерчено морщинами, волосы спутаны.

– Я готов слушать твои легенды, Продавец путей. Назови цену.

– Не спеши, мальчик. – Он отрывает клок волос Гилберта Мэгана. – Посмотри на себя: твои волосы как перья птицы с планеты Бут, твоя одежда сделана из шкур морских драконов, с которыми я дружу, твое сознание замусорено правилами и законами Саркасса. Как же я смогу раскрыть тебе самую великую тайну Живого космоса?

– Я могу обрезать волосы и раздеться!

– О! Что тогда скажут про меня в Стальном Форте! Моя репутация и так полна черных пятен. Позволь дождю смыть все лишнее и открой свой разум, потому что ты услышишь то, что перевернет твой мир. Я буду говорить, пока идет дождь, но моя цена велика: за эти знания ты отдашь мне нефритовую гору. Хватит контийцам желать невозможного!

Гилберт Мэган испуган, как никогда. Дождь больше не радует его и рев драконов не удивляет. Он опускает взгляд и готов бежать от Продавца путей через всю пустыню. Нефритовая гора, которой владеет его отец, Гай Мэган, самая большая разработка нефрита на Саркассе и от нее зависит, победит ли контийская империя отвратительных воинов Птаха или весь мир будет заражен симбиозом.

– Я слышал, что про тебя говорят, но не хотел слушать. Ты действительно шпион симбиотов?

– Разве я похож на симбиота, Гилберт Мэган?

– Не знаю, я не видел их никогда.

Дождь смывает краску с волос Гилберта и они становятся белыми, кожа дракона расползается под каплями волшебного дождя и он остается в нижнем белье, только сознание Мэгана полно страха и непонимания. Однако он медлит и не может уйти. У него есть отговорка:

– Как я могу подарить тебе нефритовую гору, если не я владею разработкой, а мой отец, Гай Мэган.

– Очень скоро ты подаришь ее мне, поверь. – Продавец путей смотрит на море Мутантов и показывает вдаль. – Видишь, куда плывут морские драконы? Ну же, у тебя два глаза, а у меня всего лишь один. Смотри внимательнее! Если бы ты спросил дух Несару, он бы поведал тебе одну легенду Саркасса. В ней говорится о тех великих существах, что населяли планету до пришествия контийцев…

– Не правда! Планета была пуста, когда воины Конта на нее высадились.

– Конечно, ведь они покинули Саркасс, увидев прагматизм и холод в ваших сердцах. Эти существа умели передвигаться по морю на спинах морских драконов. И они нашли в середине моря Халь-Ни-Ран, что вы зовете морем Мутантов, единственный остров. На нем стоял дом, в котором было три двери. Одна из них вела в краткую волну, обиталище богов, другая в средние миры и еще одна – на дно миров. Через нее и ушли те, кто жили на Саркассе.

– Все это рассказал тебе дух Несару?

– Духа Несару уже нет, об этом я узнал от морских драконов.

– Драконы рассказали тебе эту сказку, Продавец путей?

– Нет, наивный мальчик. Я увидел следы энергии на их телах и прочел, как ты читаешь текст. Где-то в центре моря Мутантов есть гиперпространственный туннель, через который ушли мудрые существа Саркасса, но контийцы его никогда не найдут.

Продавец путей встает во весь рост. Тучи сгущаются и воздух темнеет, словно наступили сумерки. Гром гремит за его спиной, а туман окутывает руки, которые светятся слабым светом. Он грозен и велик. Гилберт Мэган думает: если бы Джари Дагата так появился в Стальном Форте, его бы стали слушать. Мурашки бегают по телу сына Мэгана и он понимает, что не готов уйти сейчас, не узнав величайшей тайны Живого космоса, даже если ценой будет нефритовая гора.

– Я дарю тебе нефритовую разработку, когда она перейдет в мое владение. Скажи, пока я не умер от любопытства!

– Смотри на меня, Гилберт Мэган! Я продал тысячи путей; тысячам существ, среди которых как гуманоидные расы, так и кибероидные, я подарил мудрость и знания, которые раскрыли их сознание и дали возможность уйти в среднюю волну. Но почему же я сам брожу по миру, как бродяга, не имея своего пути? Я знаю восемь магистров трагила-сай, я мог бы стать черным колдуном в системе Сигма или магом трех пирамид. Но ни один из путей не привлекает меня. Да, мой догадливый ученик. Я однажды услышал тайну и она отравила меня. Слушай же и трепещи: мне стало известно, что в мирах дальней волны творения все еще жив один антиривайр.

– Не может быть! – Гилберт Мэган не верит. Он смотрит на слепой глаз бродяги и с грустью понимает, что он вовсе не слеп, а предназначен совсем для другого видения. Контиец не замечает, что дождь прекратился и из-за туч показалась нерешительная звезда Саркасса – Гимида. Он потеет и тело начинает дрожать. Если бы не было оснований верить Джари Дагате, он бы мгновенно покинул пустошь у моря Мутантов, чтобы навсегда забыть то, что услышал. Но уже слишком поздно и он желает знать до конца, однако все в его разуме говорит «нет»: не может жить до сих пор воин Рива или антиривайр, созданный Сераписом.

– Теперь это и твоя тайна, Гилберт Мэган. Понимаешь ли ты, что это значит для нас с тобой?

– Конечно, – шепчет контиец, – забытая магия сиджана-ки, которую адаптировал для себя Лайтрон Викс. Самое сильнее магическое искусство последнего эона, безупречный путь древних, прямой путь в Эшелон богов. Я читал легенды Аста Деуса. Но не принимаешь ли ты желаемое за действительное, Джари Дагата?

Бродяга пожимает плечами и садится на песок. Пустыня спокойна, как и была до прихода Продавца путей. Яркая звезда слепит белым светом, море Мутантов кишит голодными тварями, из вездехода контийца слышен усталый голос его отца, искаженный волновым полем. Джари Дагата молчит, потому что не знает. Но он уверен, что сиджана-ки антиривайров, единственное, ради чего стоит отправиться в путь.

– Ты возьмешь меня с собой, Джари Дагата?

– Иначе зачем бы я тебе рассказал! У меня нет звездолета, так что достань транспорт, сын Мэгана, и я буду считать это твоим первым вкладом.

Гилберт Мэган так рад и в предвкушении невероятного приключения даже не слышит слов бродяги. Когда Джари повторяет их дважды, контиец думает о военном ангаре, который расположен недалеко от нефритовой горы.

– Я попрошу отца одолжить Аскелон, у него мощное оружие на борту и скорость для такого шаттла вполне приличная… А можно я возьму с собой Натрисс Галиду из Стального Форта?

– Можно.


– А Джерада Растина, что живет на третьей станции?

– Можешь взять с собой хоть весь поселок!

Слишком легко соглашается Джари Дагата, пряча улыбку за странными действиями. Сначала он раскапывает песок, потом втыкает в него свою палку-посох, поросшую лишайниками и водорослями моря Мутантов. Гилберт Мэган бежит к вездеходу, чтобы на полной скорости помчаться к поселку, выросшему вокруг нефритовой горы. Он поворачивается посмотреть, что делает Джари Дагата, но того уже нет на берегу моря Мутантов. Но он видит еще одно чудо, которому нет объяснения: посох бродяги пророс зелеными побегами, впитав в себя влагу дождя. Еще немного и он станет тенистым деревом с корнями и шикарной кроной. Единственным деревом в пустыне Саркасса.

Долго Гилберт смотрит на посох и думает о дожде.

Нет, совсем не дождь совершил это чудо.


Дальние миры, вневременной континуум
Он должен быть мертв много эонов назад, но он живет здесь, в капле, где время остановилось, как тень самого себя. Иногда он и правда мертв, тело становится холодным, хвост обрастает волосами, а черные пластинки падают в космос, в котором ничего нет. Тогда он не плачет и не смеется, а только плетет косы из волос, что растут на его хвосте и пересчитывает монеты, которых вокруг него больше, чем упавших пластинок. Ему все равно, быть живым или мертвым, когда рядом нет господина. Когда он жив, то обладает неизменным признаком – он слуга великих.

Еще когда он был жив, то расстилал ковер из звезд Шагающему по мирам Митре, чуть позже расчесывал длинные белые волосы Сераписа и тратил на это всю свою жизненную энергию. Это он искал мертвое тело для духа Тау-синклит мага, когда бог богов спустился в дальние миры. Это он вешал занавес из кожи гуманоидов на сцене трагедий Меродаха, повелителя мистерий и он ковал меч нетерпеливому Донару, шил триста тридцать три наряда спящему Бальдуру. Свое тело он охотно предоставлял тем, кто не из дальних миров и позволял пользоваться своим светом, но не безвозмездно. В ответ он забирал всю мудрость и весь свет, что мог уместить в теле черного трактоида. Он был миллион раз проклят магистрами трагила-сай и тысячу раз похоронен расой кибероидов, ненавидящей ящера. Вечный жрец богов, спутник великих, творящих миры, он перестал быть трактоидом, когда его раса отреклась от него. Имя ему Тансара, век его – вечность, а символ – искусность и тайна.

Когда он мертв, то похож на спящего. И во сне творит все, что пожелает. Для себя он создает сад цветов и цветы в нем безобразны: бордовые лепестки похожи на рыхлую плоть, листья остры, как лезвия, тычинки и пестики так неприличны, что сама Роза Дроттар краснеет, когда смотрит сквозь тело на творения Тансары. Но самое ужасное в этих цветах, это запах. Они пахнут плесенью, чем-то старым и перегнившим. Впрочем, у расы трактоидов свое представление о красоте и Тансара настойчив, когда рассыпает цветы по всему космосу в надежде, что они приживутся на пустынных планетах. В темноте, что заполняет вневременной континуум, тело трактоида распухает до шарообразной формы, а пластины топорщатся, брызгая ядом. Эта форма очень мешает ему, когда жрец слышит приближение господина и вынужден стать живым, чтобы слышать голос господина, чтобы усладить свои три глаза видом господина и если судьба улыбнется жрецу, то проникнуть своими влажными усами в тайное место господина, о котором он сам не ведает.

Цветы он вычищает из своего сна, отправляя на Дно миров, где и так уже все заполнено творениями Тансары и извивается, как змея, рождая из своей спины малахитовый дворец. Семь башен, созданных из слез Тансары, блестят холодным малахитом. Семь залов, один красивее другого ждут господина. И в каждом есть прохладный малахитовый трон, чтобы господин смог присесть, если ему захочется. Трон совсем не удобен, но Тансара не беспокоится об этом, ведь его господин никогда не отдыхает, никогда не устает и никогда не высказывает пожеланий о более удобном троне. Тансара не любит зеленый цвет, но уже все драгоценные камни он использовал в прошлый раз, когда видел господина. Напряженно вслушивается жрец в пустоту малахитового дворца и, услышав гулкие шаги, прижимается к полу, выпустив лишний воздух. Он готов бесконечно страдать, если господину не понравится его дворец, и даже готов впасть в сон, если трон не подойдет господину. Покорность Тансары велика, так же, как и его терпение. Он знает, что будет и потому готов ждать очень долго.

– Тансара, где ты?

Шаги не смолкают, когда господин останавливается. По виду он гуманоид, но рассмотреть точно нельзя. Все его тело закутано в плотную белую ткань, которая прилипает к телу. Не понятно, как он идет, ведь ткань похожа на саван и стесняет движения. Только кисти рук господина свободны и их можно видеть даже в темноте, ибо имеют собственное свечение. Руки смуглы, имеют семь тонких пальцев и золотые татуировки в виде замысловатых узоров. Руки очень подвижны и что-то, что нельзя разглядеть, сжимают длинные пальцы. С правой руки господина капает маслянистая жидкость с очень специфическим запахом, который не нравится Тансаре. Но все равно, Тансара своим умелым языком подбирает капли с малахитового пола, чтобы потом дорого продать в мире Кинз на карнавале духов.

– Я здесь, мой господин и я построил этот дворец для тебя, как всегда.

– Плохо старался, тварь, здесь пахнет плесенью.

В голосе не слышно гнева и Тансара осмеливается медленно подползти на согнутых лапах. В присутствии господина пластинки топорщатся и семь сексуальных органов возбуждены, источают жидкости и ароматы, которые и напоминают запах плесени. Господин молчит в темноте и жрец обвивает его ноги, где очень-очень жарко. Но для трактоида жар необходим, увеличивается движение жидкостей в организме ящера и пластины топорщатся так неприлично, что господин мелодично смеется. Он позволяет себе неосторожный жест – слегка наклонившись, гладит чувствительное место на хвосте, где вскоре появится еще один сексуальный орган трактоида.

– Если господин пожелает другие дворцы, Тансара заполнит ими всю дальнюю волну… – мурлычет жрец, желая продлить сладостный миг и удержать на хвосте прикосновение.

– Зачем мне столько дворцов, мой мудрый слуга?

– Тогда пусть господин скажет слуге, что еще Тансара может сделать для великого Птаха, сияющего ярче богов?

От удовольствия Тансара сжимает ноги господина и ранит металлическими пластинками. Дворец начинает таять, потому что жрец забывает поддерживать его образ и стены стекают жидким малахитом к ногам господина. Птах выскальзывает из ранящих объятий трактоида и собирает дворец заново, впервые он садится на неудобный малахитовый трон, где чувствует себя прекрасно. Движение пальцев останавливается и теперь Тансара видит, что в руке господина. Это прозрачный сосуд, в котором плавают тики, розовые шарообразные существа. Их движение завораживает жреца, но вид господина ему более интересен, хотя и лик скрыт белым саваном. Хотя раса трактоидов и изгнала Тансару, все же, он трактоид и может видеть сквозь ткань, может смотреть на дух и не опалить свои три красных глаза.

– Помнишь ли ты, Тансара, свою дочь и сестру, Синюю Спенту?

– Конечно, великий Птах. Спента-грешница слишком увлеклась своими пророчествами, за что судьба ее жестоко наказала.

– Расскажи мне.

– Сейчас Синяя Спента на Дне миров, заключена в каменный шар. Ее волосы вплетены в Дно миров, как когда-то были вплетены волосы Гильдиона в твердь пещеры. Она пленница камня и никогда не освободится из своей тюрьмы.

Тансара делает еще одну попытку приблизиться к господину, чтобы обвить его талию хвостом, ибо его шипы трепещут в неоправданном ожидании. Не один смертный не смог бы выдержать прикосновения Тансары, но господин совсем не простой смертный и жрец нетерпелив.

– Говори дальше! – приказывает Птах и мягко ускользает от хвоста Тансары, покинув трон и взлетает к потолку, куда трактоид не может попасть сразу.

– На планете Гвал есть вход в каменное дно, где страдает Спента. В мире Гвал она стала объектом религиозного поклонения, мою сестру там считают святой пророчицей.

– Ты знаешь, кто заключил ее на Дно миров?

– Тансара многое знает, господин, но еще и о многом догадывается. Но я не люблю болтать лишнее.

– Как ты мудр, жрец. Мне нужно наградить тебя.

Птах спускается с потолка и плетет косы из волос трактоида, что совсем недавно выросли на хвосте. Нет большего удовольствия, чем такие умелые прикосновения. Тансара застывает, закатив глаза, и дворец рассыпается в прах. Они парят в темноте, как и должно быть.

– Выполни мое поручение и я подумаю о награде.

– Нет большего экстаза, чем служить тебе, мой господин.

– Ты скромен, слуга. Слушай. – Он кидает сосуд с розовыми существами и Тансара ловит его острыми зубами, но с сосудом ничего не происходит, его стекло самое прочное в дальней волне творения. – Дай Синей Спенте этот сосуд. Это ее шанс освободиться из плена.

Тансара ревет и плачет, потом ворчит, потеряв Птаха в темноте, наконец, его мысли оформляются в слова и слова как яд из пластин капают на дно пространственной петли, где тают в луже жидкого малахита:


следующая страница >>