Николас Конде Щупальца веры - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Николас Конде Щупальца веры - страница №1/17

Николас Конде

Щупальца веры

Николас Конде

Щупальца веры
Мы, современные люди, живем в эпоху хаоса. Наше понимание мифа полностью извращено, но откровения нового века богов уже начались…

Ученый подобен первопроходцу, взбирающемуся на гору: его голова кружится от высоты и разреженного воздуха, он испытывает преждевременный восторг и ему кажется, что стоит протянуть руку – и можно достать до звезд. А затем он добирается до вершины и видит, что еще более высокие пики ждут его вдали, а звезды настолько далеки и недосягаемы, что им никогда не стать светом под ногтями его пальцев, царапающих Небеса.

Уильям Ирвин Томпсон

«Время, когда падающие тела указывали путь к свету: мифология, сексуальность и истоки культуры».
Книга первая

YAGUO

(Обратившийся к вере)
Глава 1
– Посмотри, папа! – воскликнул Крис Джемисон, подбегая к отцу и протягивая ему раскрытую ладошку. – Наконечник стрелы!

Кэл Джемисон наклонился и взглянул на предмет, лежащий на ладони его семилетнего сына. Это был самый обычный камушек, обточенный и отполированный водой, неправильной треугольной формы. Тысячи таких камней можно найти в Центральном парке. Но Кэл заметил, что глаза сына блестят от радости, и одобрительно кивнул.

– Мохауки проходили через Нью Йорк, когда переселялись на север, – сказал Кэл. – И сеники тоже.

– Повезло, правда? – продолжал Крис. – Я нашел его только что. – Крис отправил камушек в бумажный пакет, сохранившийся у него с той поры, когда он почти всегда был в хорошем настроении, и убежал разыскивать новые сокровища в пыли возле дорожки.

«Пусть он верит в это»– подумал Кэл. Вспышки энтузиазма вроде той, которую вызвала эта находка, были в последнее время так редки. Куда чаще мальчик сидел молчаливый, угрюмый, в долгих приступах апатии глядя за окно или уставясь в стену.

Был ли этот переезд в Нью Йорк ошибкой?

В сотый раз с тех пор, как они перебрались сюда: двенадцать дней назад, Кэл задавал себе этот вопрос, – Хотя сама по себе перемена обстановки вряд ли могла послужить причиной угрюмости мальчика, но, безусловно, привыкнуть к ней ему было нелегко. Крис чувствовал себя лучше, погруженный в беззаботный ритм жизни в Нью Мексико. В пять лет он научился ездить верхом, причем держался в седле, как прирожденный наездник. Он любил походы на каменистые плоскогорья и в пустыни, окружавшие Таос, где он жадно разыскивал настоящие индейские древности. Там Крис мог бродить, исследовать, там у него была своя, самостоятельная жизнь – не то, что в этом городе, в котором рискованно было хоть на минуту выпустить ребенка из виду.

Кэл посмотрел в направлении асфальтовой дорожки, чтобы убедиться, что его сын в безопасности, у него на. глазах. Мальчик, встав на колени у куста, укладывал в свой пакет еще один камушек. Солнце освещало четкие черты его лица, светло каштановые волосы, прямо ниспадающие на лоб. В эту минуту он был так, похож на Лори! Очень похож. Видя это сходство, Кэл испытывал почти физическую боль: та же светлая кожа, та же хрупкость и даже худоба и, самое главное, глаза – такие же большие, широко распахнутые зеленые глаза.

Кэл едва удержался, чтобы не окликнуть сына, но Крис был всецело поглощен своим занятием. Что ж, по крайней мере эту часть дня он спланировал правильно.

Утром они пошли в зоопарк. Кэл рассчитывал, что это будет лучший способ провести выходной на свежем воздухе, хорошая возможность показать Крису привлекательную сторону переезда на новое место, дать ему какой то отдых от неустроенности. Но вид животных плохо подействовал на Криса. Он стал рассеянным и замкнутым, резко отверг все попытки Кэла развеселить его воздушным шариком, поездкой на пони или коробкой печенья.

Перед клеткой с двумя азиатскими буйволами Крис поднял на отца затуманенные невыплаканными слезами глаза и прошептал одно единственное слово:

– Помнишь?

– Помню что, Орех?

– Ты знаешь, – выдавил Крис, отворачиваясь.



И тут до Кэла наконец дошло то, что ему следовало понять еще раньше: и обезьяны, и буйволы, и все другие экзотические животные напоминали Крису о ней – о том времени, когда каждое лето они все вместе отправлялись в экспедиции в Бирму, или Цейлон, или на Филлипины, и, пока Кэл собирал свои данные, Лори и Крис вдвоем осматривали эти удивительные места.

Да, он помнил. Он помнил все: образ Лори, смеющейся когда старик из племени магалуков показывал ей маленькую обезьянку, которую научил играть в кости; замороженный шоколадный торт, который, раздобыв Бог знает где ингридиенты, она приготовила на день рождения Бибо, их переводчика в Бирме; и то, как она всегда умела подружиться с замечательными стариками на базарах и в вестибюлях отелей, лучшие дни славы которых приходились еще на времена Империи. Фактически Крис обязан своим прозвищем именно уцелевшему жителю колонии, не слишком великому Белому Охотнику по имени Экклес. У того была привычка называть всех находившихся рядом «старый орех». Когда он обратился так к Крису, тогда еще четырехлетнему, Лори заявила этому англичанину, что тот заходит слишком далеко: четырехлетнее дитя вряд ли уместно называть «старым» – хоть и орехом. Отныне, настаивала она в шутливом гневе, Криса следует звать «Орешком» или по крайней мере просто «Орехом». И это прозвище так и пристало к нему.

Кэл на какое то время перестал называть его так после смерти жены, пока однажды Крис не пожаловался, что скучает по этому прозвищу. Это, конечно, был лишь способ сказать, что он скучает по матери. Прозвище было еще и частью ее самой, той частью, которую Крис не хотел позволить похоронить. Поэтому они тали вновь его употреблять – как бы в память о ней, умершей.

– Я помню, Орех, – сказал Кэл тихо, пока они стояли, наблюдая за водяным буйволом.



Затем они сразу покинули зоопарк и начали прогулку по Центральному парку.

Шесть месяцев назад Кэл Джемисон был профессором этнографии в университете штата Нью Мексико в Альбукерке. Кэл находился на этой должности уже пять лет, имел репутацию серьезного специалиста по азиатским и тихоокеанским культурам и считался ведущим ученым кафедры этнографии и влиятельной фигурой на факультете, где почти все прочие занимались в основном американскими индейцами. В будущем году профессор Джемисон будет свободен от чтения лекций, и до его ушей доходили слухи, что его собираются избрать на административную должность, так что у него и в мыслях не было когда либо оттуда уезжать. Лори, его жена, была довольна жизнью ничуть не меньше. Художественно одаренная женщина, она находила в темно коричневых красках юго западного ландшафта вдохновение для своих акварелей, и в прошлом году ее картины покупали чуть ли не за четырехзначные суммы. Она к тому же увлеклась ковроткачеством, превращая свои декоративные композиции в рисунки для гобеленов. В университетских кругах их с Кэлом считали идеальной парой, которую судьба наградила не только талантом, умом и вкусом, но и редкой внешней привлекательностью: оба светловолосые, причем высокий, атлетически сложенный Кэл прекрасно смотрелся рядом со стройной, гибкой Лори. Порою, сидя на крыльце, слушая стук лориного ткацкого станка и глядя, как Крис играет у ее ног, Кэл сам удивлялся, чем он заслужил такое счастье. Его брак представлялся ему почти таким же совершенным, каким его считали и все остальные.

Но все это вдруг кончилось, жизнь Лори внезапно оборвалась по причине, которую страховые компании регистрируют в своих отчетах как «бытовой несчастный случай».

Кэл не смог больше оставаться там, где он был так счастлив, где они были счастливы вместе. Их дом был построен из необожженного кирпича и стекла по их собственному проекту. Цвет почвы был похож на краски картин Лори, а виды из окон постоянно мучили его напоминанием о том, какую длинную жизнь она могла бы прожить. Здесь Кэла постоянно преследовала одна и та же мысль, давя на него невыносимым грузом вины: «Этого могло не случиться!»

Были к тому же и практические соображения. В малолюдном, растянувшемся на мили Альбукерке перспектива самому воспитывать ребенка сулила немилосердное одиночество. Это было бы проще сделать в большом городе, особенно в Нью Йорке, где он мог бы ожидать некоторой помощи и душевной поддержки от лориной старшей сестры Рики.

Еще одно, самое важное, обстоятельство способствовало его решению перебраться в Нью Йорк. Там была Кэт – Кэтрин Клей, знаменитая женщина этнограф, у которой он сам учился, когда был студентом Колумбийского университета. Кэт побудила его выбрать эту специальность, сделала его своим протеже и впоследствии относилась к нему, как к сыну. После смерти Лори Кэл, естественно, обратился за помощью к Кэт. Учебный год давно начался, и все вакансии были уже заняты. Кэт была теперь лишь почетным профессором, но, тем не менее, она сохранила свое влияние. Она смогла, учитывая блестящие заслуги Кэла, устроить так, что для него нашлось место в Колумбийском университете.

Нет, он не ошибся, что приехал сюда. Не стоит рассуждать о том, как лучше было поступить, если на самом деле выбора у него не было. Он просто находится там, где ему приходится быть, куда жизнь и смерть поместили его.

Большую часть дня Кэл позволял Крису собирать камушки везде, где ему вздумается, а сам лишь присматривал за ним и рассеянно созерцал красочное зрелище воскресного многолюдья. Площадку перед оркестровой раковиной заполнила толпа. Здесь были катающиеся на роликовых коньках, их шорты украшали разноцветные блестки, а шляпы – сатиновые накрахмаленные крылья, как у Меркурия; были любители бега трусцой всех возрастов и какого угодно телосложения; фокусник в клоунском гриме; жонглер в необъятных красных шароварах с синими подтяжками. Были здесь и ямайские музыканты с волосами, собранными в узел; они исполняли на стальных барабанах мелодию «Лунная река» перед статуей Алисы в Стране Чудес.

И в самом деле, страна чудес, подумал Кэл, остановившись послушать игру этого диковинного оркестра. Что подумают о нашей культуре будущие археологи, если когда нибудь займутся раскопками свидетельств нашего времени?

Кэл взглянул на кусты, под которыми Крис искал свои камушки.

Его сердце замерло. Исчез! Где Крис?

Кэл завертелся на месте, быстро обшаривая глазами все вокруг, и примерно в двадцати ярдах от себя заметил сына, который, глядя себе под ноги, удалялся по обочине тропы, круто ныряющей вниз между двумя шеренгами деревьев.

– Орех! – крикнул он. – Стой на месте!



Но оркестр, должно быть, заглушил его слова, потому что Крис продолжал удаляться.

Кэл пустился бежать вниз по тропе и снова закричал, но Крис уже скрылся за поворотом аллеи.

Кэл ускорил бег, кляня себя за то, что, прежде чем отправиться в парк, он не предупредил сына, как вести себя вне дома: оставайся там, где я в любое время могу тебя видеть, никуда не уходи без спроса . Кэлу не хотелось сразу после переезда представлять город в слишком мрачных красках. У Криса и так хватало страхов, с которыми ему приходилось справляться, и незачем было пугать его рассказами о грозных опасностях и насилии, подстерегающих ребенка в большом городе. Поэтому предостережения были отложены до лучших времен. Как глупо, подумал Кэл, излишняя осторожность никогда бы не помешала. Всего пару дней назад в «Таймc» была напечатана история о том, как ребенок днем вышел на улицу, чтобы просто перейти через дорогу и войти в дом напротив, где у него был урок музыки. Маленький мальчик словно растворился в воздухе. Три месяца полиция безрезультатно занималась этим случаем, но не было ни одной зацепки, ни одного полезного свидетеля.

Поворот Кэл пробежал на всех парах, в уме уже сочиняя маленькую лекцию, которую он прочтет Крису, когда его догонит.

Но на совершенно прямой аллее на тридцать ярдов вперед были только женщина с детской коляской и две молоденькие девушки, вызывающе размалеванные в стиле «панк», с выкрашенными в фиолетовый цвет волосами.

Кэл немного успокоился. Крис двигался не настолько быстро, чтобы достичь следующего поворота аллеи. Значит, он обследует землю под деревьями. Но по какую сторону аллеи? Кэл начал метаться взад и вперед, заглядывая за деревья по обеим сторонам и тщательно высматривая, не мелькнет ли среди листвы желтая футболка Криса. Он приблизился к женщине с коляской и двум девушкам и спросил у них, не видели ли они маленького мальчика свернувшего с дорожки, «вот такого примерно роста, каштановые волосы, желтая майка»?

Никакого толку.

Теперь паника и в самом деле начала охватывать его. Если в поисках Криса он неправильно выберет направление, они могут совсем разминуться.

Погоди ка минутку, подумал Кэл. Это Центральный парк, вокруг тысячи людей. Какой нибудь добрый самаритянин возьмет потерявшегося, плачущего ребенка под свое крылышко и передаст его полицейскому. Но в этом случае Крису будет нелегко перенести сам факт, что он потерялся. Его мать внезапно исчезла из жизни – для него вдвойне важно, чтобы отец всегда был рядом.

Кэл выбрал направление наугад и шагнул в заросли направо от дорожки.

Он не продвинулся вперед более чем на несколько ярдов, как заметил, что кусты перед ним редеют. Впереди была поляна. Еще несколько шагов, и он увидел людей, целую группу, и ярко синюю боковую панель машины, над ней вращающийся красный фонарь. Полиция!

О Боже, нет! Неужели что то случилось?

Кэл неистово продирался сквозь кустарник, зацепился манжетом за сучок и порвал его. Ветка спружинила и хлестнула его по щеке.

Затем он вырвался на поляну, покрытую пожухлой и вытоптанной травой, размером примерно с теннисный корт. Поляна была почти полностью окружена зеленью, хотя с одной стороны кустарник был пореже и смятые кусты отмечали место, через которое па поляну въехала патрульная машина, стоявшая прямо перед Кэлом.

За машиной были видны двое полицейских и несколько зевак – их внимание было приковано к чему то лежащему на земле.

Кэл бросился вперед, обежал вокруг машины – и чуть не врезался прямо в Криса, стоявшего чуть поодаль от толпы. Гнев и облегчение одновременно нахлынули на Кэла, с его губ уже готовы были сорваться ругательства. Но когда он протянул руку, чтобы схватить Криса за плечо, его глазам открылось место, вокруг которого собралась толпа.

Его рука застыла в воздухе, а слова застряли в горле.

На куче зеленых веток лежали трупы нескольких животных. Самый крупный из них, козел с угольно черной шерстью, был обезглавлен, а его отрезанная голова торчала на невысоком шесте, воткнутом в землю посреди кучи веток. Вокруг основания шеста валялись другие мертвые животные: две большие черепахи, серый кот и белый петух. Все они были умерщвлены тем же способом, что и козел, но их головы валялись на земле.

Кэл сжался от ужаса при виде этого зрелища. Полчища муравьев кишели на застывших трупах животных и на маленьком кровавом холмике, который, как вдруг понял Кэл, состоял из внутренностей козла. На жарком послеполуденном июньском солнце смрад разложения уже начал отравлять воздух.

Один из полицейских отошел к багажнику патрульной машины, достал металлические стойки и кусок веревки и теперь был занят установкой ограждения вокруг места происшествия. Второй полицейский стоял за открытой дверцей машины, держа в руке микрофон автомобильной рации.

– Да да, та же самая идиотская чертовщина, – говорил он в микрофон. – На этот раз с козлом.



Громкое бульканье, которое невозможно было разобрать даже в непосредственной близости от машины, раздалось в ответ из динамика автомобильной рации.

– Нет, сержант, этому дерьму уже несколько часов, – сказал полицейский. – Два паренька нашли это примерно пятнадцать двадцать минут назад. – Он взглянул на двух стоящих поблизости подростков, держащих в руках ракетки и нервно переминающихся с ноги на ногу. – Да, я это сделаю. Вы сами вызовете сюда уборщиков? – Динамик снова издал скрежещущие звуки. Полицейский выслушал их и бросил микрофон на сиденье машины. Затем, вытащив из кармана блокнот, отозвал подростков с ракетками в сторонку и начал записывать их показания.

– Пойдем, Орех, – позвал Кэл, тронув сына за плечо. – Мы видели достаточно.

Зрелище зарезанных животных могло лишь расстроить ребенка, и Кэлу не терпелось увести сына прочь.

– Подожди, папа, – ответил он, не поворачивая головы.



Кэл не знал, что делать. Настаивать? Увести его силой? Это лишь придало бы происшествию ненужную значимость. Пока Крис не проявляет признаков нервозности или отвращения, может быть, лучше позволить ему удовлетворить свое любопытство?

Настроение зевак – закаленных наблюдателей уличных происшествий – стало шутливым и насмешливым, когда шок начал проходить.

– Не слабый, наверно, был пикничок, – сказал загорелый мужчина, подойдя к Кэлу сзади – Я уже несколько лет говорю, что в парке должны быть установлены жаровни для мяса.

– Как вы думаете, что здесь было? – спросила маленькая несимпатичная женщина, державшая на поводке маленькую несимпатичную собачонку.

– Заседание комитета по выработке проекта государственного бюджета, наверное, – ответил ей седовласый старик, куривший трубку.



Полицейский у ограждения повернулся к толпе, взмахами рук над головой предлагая всем разойтись.

– Ну, давайте покончим с этим, – сказал он. – Представление окончено. – Однако люди упрямо продолжали стоять, и он повысил голос: – Ну ну, граждане, день такой чудесный! У вас наверняка найдутся более приятные занятия, чем пялиться на эту помойку!



Зеваки начали расходиться.

– Вот и все, Крис, – Кэл осторожно положил руку на плечо сына.



Крис высвободился и подошел к полицейскому.

– Зачем это сделали? – спросил он.

– Делай со мной, сынок, что хочешь, – не знаю, – ответил тот и направился к своему напарнику.

И тогда откуда то сзади Кэл услышал голос, произнесший очень тихо:

– Для богов…



Кэл обернулся. Худощавый человек с шоколадного цвета кожей, одетый в черные брюки и простую белую рубашку, похожий на отдыхающего официанта, стоял в одиночестве: прочие зеваки разошлись.

– Это было сделано для богов, – повторил этот человек, как бы отвечая на вопрос Криса, но он говорил слишком тихо, чтобы Крис мог его услышать, – Comprende, señor?1 – Он криво улыбнулся Кэлу, не размыкая губ, и пошел прочь.



Кэл провожал незнакомца пристальным взглядом, пока тот не скрылся за деревьями. «Да, – подумала он, – это, вероятно, так и есть – какое то ритуальное убийство. В наши дни полно безумных культов».

Он обернулся и увидел, что Крис нырнул под ограждение и ползал на четвереньках вокруг мертвых животных, чтобы рассмотреть все получше.

– Кристофер! – строгим голосом позвал Кэл. – Хватит! Пойдем отсюда!



Крис обернулся, глядя на отца широко открытыми глазами, моргнул, но не выказал никакого сопротивления. Он свернул пополам свой пакет с «наконечниками стрел», засунул его в карман и послушно протянул Кэлу руку.

Возвращаясь на аллею, Кэл ожидал вопросов и продумывал ответы, которые могли бы удовлетворить вечное детское «почему?».

Должен ли он хотя бы попытаться объяснить, что такое культ? Крису приходилось видеть во время экспедиций достаточно подлинных ритуалов, и уразуметь что то он вполне мог. Но это значило бы, что он слишком серьезно относится к этой разновидности аномального поведения.

Но никаких объяснений и не потребовалось. Крис больше не вспоминал об этой дикой сцене, не задал ни одного вопроса на эту тему. Ни за оставшуюся часть дня, ни во время долгой поездки автобусом домой к Кэт.

Ни одного вопроса.
Глава 2
Кэтрин Клей было двадцать четыре года, когда она отплыла из Нью Йорка на грузовом пароходе, отправлявшемся на острова Токелау, расположенные в южной части Тихого океана. На фотографиях, сделанных ее друзьями перед этим путешествием, запечатлена молодая женщина с вьющимися волосами, одетая в брюки цвета хаки, улыбка которой кажется одновременно застенчивой и решительной. Америка была парализована Великой депрессией, но аспирантка третьего года обучения из Седалии, штат Миссури, вооруженная лишь коробкой чистых записных книжек и неукротимым любопытством, имела лишь одну цель: пожить в одном из самых изолированных и примитивных обществ на Земле и вернуться обратно с новым взглядом на то, как живут люди. Никто до этого не делал подобной попытки, и у Кэт не было ни карт, ни путеводителей, ни специальных журналов, которые могли бы подсказать ей, где ей следует искать и что она может найти.

Восемнадцать месяцев спустя она возвратилась с исписанными записными книжками и написала книгу о том, что увидела. Так появилась монография «Уроки первобытных людей: любовь и секс среди невинных». Она составила из своих записок научную работу – исследование ухаживания и брачных обычаев неизвестного племени в далеком уголке Земли. Она рассчитывала привлечь внимание других антропологов, продать несколько тысяч экземпляров библиотекам колледжей и, может быть, найти преподавательскую работу в мире, в котором женщины профессора были столь же редки, как та коллекция первобытных орудий, которую она привезла домой.

Ее скромные надежды осуществились с блеском. Ее яркие описания общества, совершенно свободного в своих плотских вожделениях, в котором детей учили не стесняться своих естественных желаний, сразу стала национальной сенсацией. «Любовь и секс среди невинных» запретили в Бостоне, осудили в редакционных статьях газет и поносили с кафедр всех крупных городов Америки как книгу, призывающую к моральному разложению. Одновременно эта работа была высоко оценена ее коллегами как важная веха, как классический труд, и за первый год после опубликования работа выдержала девятнадцать изданий.

Кэтрин Клей исполнилось тогда двадцать семь лет – и она была мировой знаменитостью.

Кэла всегда поражало, что Кэт, начав свою карьеру с такого высокого достижения, сумела затем подняться к еще более высоким вершинам. Экспедиции на другие первобытные острова, в сердце Африки и в горные деревушки Южной Америки принесли ей данные, составившие целую библиотеку наблюдений над племенными обществами. За полстолетие, прошедшее после ее первого шумного успеха, она написала двадцать две книги, но, в отличие от других ученых, большинство из которых становились специалистами по какому то одному племени, или стране, или теории, интересы Кэт охватывали весь земной шар. Она посвятила себя изучению всех «невинных», как она назвала тех, чьи древние обычаи не были затронуты цивилизацией. Именно Кэт выдвинула тезис, который она вновь и вновь утверждала своей работой: современная цивилизация в своем слепом стремлении к Прогрессу виновна в игнорировании и даже уничтожении бесценных древних философий и обычаев. «Мы и в самом деле полагаем, что звезды принадлежат нам, – писала она, – просто потому, что их достигают наши ракеты. Мы утратили понимание того, какая роль предусмотрена для нас Великим Планом». Было ли это истиной или заблуждением, но такая мысль у многих вызывала сочувствие в то время, когда так называемый прогресс современной жизни, казалось, вел человечество к самоуничтожению. Кэт Клей так горячо верила в свои идеи, что ее не удовлетворяло создание книг, которые читали миллионы. Она неутомимо путешествовала, читала лекции повсюду, где могла найти желающих ее послушать; она пользовалась своей славой как инструментом, а искренностью – как торговой маркой. Возможно, никому не удалось сделать больше, чем ей, в разъяснении широкой публике трудной научной дисциплины.

Конечно, ей приходилось сталкиваться с клеветой и недоброжелателями, утверждавшими, что она преуспела в популяризации себя и своей работы только потому, что слишком много говорила и писала о половой жизни туземцев. И ее частная жизнь, и ее политическая деятельность создавали определенные проблемы. Она открыто высказывала феминистские взгляды еще до того, как Джейн Фонда пошла в школу. Она организовывала кампании в защиту сексуальных прав женщин и пропагандировала контроль рождаемости задолго до того, как любая из этих идей стала модной. У нее было четыре мужа, все старше ее: литературный критик, знаменитый этнограф Квентин Кимбелл, президент университета и фабрикант обуви. «Я эксперт в том, что делает брак счастливым, – в шутку говорила она журналистам, бравшим у нее интервью. – У меня было четыре замужества, и все идеальные». Разумеется, ее идеал счастливого брака состоял в том, чтобы позвонить по телефону через океан откуда нибудь с Борнео и сказать, что она вернется домой через шесть месяцев, так что ужин можно на плите не оставлять.

Самое удивительное было то, что она с годами, казалось, ничуть не снижала темп своей кипучей деятельности. В возрасте семидесяти семи лет, в котором большинство людей стремятся упростить свою жизнь и греться на солнышке, пока не наступит окончательная тьма, Кэт объездила полмира, снимаясь в телесериале компании Пи би эс под названием «Культуры». Появление на телеэкране этой похожей на бабушку, но все еще энергичной и привлекательной женщины, показывающей и комментирующей репортажи, сделанные по следам ее прошлых экспедиций, вызвало много шума, и пока она писала литературную версию этого документального сериала, она позвонила Кэлу в Нью Мексико, чтобы поговорить и о работе, и о внимании к ней прессы. «Мне угрожает серьезная опасность превратиться в харизматическую фигуру», – пожаловалась она.

Угрожает? Кэл все еще помнил тот день, когда он впервые увидел ее. Это было вскоре после его поступления в колледж, и уже тогда, двадцать лет тому назад, она уже стала этой редчайшей разновидностью знаменитых людей – живой легендой. Кэл на самом деле пришел послушать ее не потому, что он испытывал какой то особый интерес к этнографии, а из чистого любопытства, желания увидеть столь знаменитую и, как говорили, скандальную личность. На лекции Кэлу, однако, открылось одно – ее страстная любовь к своей работе. Она делала доклад о месяце, проведенном в джунглях Новой Гвинеи среди племени, которое считалось каннибальским. Она рассказала завороженным студентам младших курсов, что слово, которым каннибалы называют человеческую жертву, переводится как «длинный поросенок». Затем она использовала этот простой факт для того, чтобы дать простой для понимания урок сравнительной этнографии. «Не во всех культурах существует понятие славы, – сказала она. – Мне всегда помогает спуститься с небес на землю напоминание, возникающее всякий раз, когда я оказываюсь слишком толстой для своих брюк, когда я думаю, что я важная персона, что для булунгунди я всего лишь еще одна, довольно жирная, „длинная свинья“».

С этой первой встречи с Кэт Кэл знал, что он нашел свое призвание – или что оно нашло его. Он ходил на все курсы лекций, какие были доступны, чтобы подготовиться к получению научной степени по этнокультурологии, и старался добиться самых высоких оценок на экзаменах ради одной цели: поступить в аспирантуру к Кэтрин Клей. Его план увенчался более драматическим успехом, чем он мог надеяться. Кэт приняла его в качестве своего любимого ученика. Она помогла ему защитить докторскую диссертацию и рекомендовала его всякий раз, когда он искал работу. Она присутствовала на его свадьбе и была крестной матерью его сына.

Она была его учителем, научным руководителем, его вдохновением и его другом.
Кэл стоял в центре просторного зала с высоким потолком, восхищаясь его воздушным современным убранством и видом из громадных окон, выходящих на набережную нижнего Манхэттена. Сама комната была больше сорока футов в длину и производила впечатление спортивного зала. Кэт переехала с того времени, когда Кэл последний раз приезжал в Нью Йорк, и теперь жила в районе, застроенном старыми промышленными и складскими зданиями, превращенными в жилые помещения.

– Комната такая огромная, – сказал Кэл. – А что здесь было раньше?

– Шляпная фабрика – ответила Кэт. Она постарела и стала крупной, широкоплечей женщиной с голубыми глазами, по прежнему полными удивления, со все той же застенчиво решительной улыбкой, в течение пятидесяти лет очаровывающей американцев. На ней был узорчатый красный кафтан, один из многих ставших ее опознавательным знаком. Кафтаны и тоги были теперь в моде, но Кэт носила их уже десятилетия; возможно, она способствовала возникновению этой моды.

– Мне нужно было больше места, – продолжала она, – для всего, что я собрала в экспедициях, а у этой квартиры площадь пять тысяч квадратных футов. Теперь у меня на антресолях одна комната занята только моими африканскими коллекциями, а другая – тихоокеанскими. Мне приходится совершать сюда вниз маленькие путешествия.



Кэл был поражен размерами квартиры.

– Только ты могла отыскать такую старую шляпную фабрику, – сказал он, – и сделать из нее нечто столь уютное.



Кэт расхохоталась.

– Сразу видно, что ты в этом городе новичок. Здесь осталось так мало места для жилья, что под квартиры переделывают даже старые пожарные каланчи. Трудно поверить, но это факт: этот район понемногу становится престижным.



Поразительная женщина, подумал Кэл. В ее возрасте она все еще настолько энергична, что готова переехать на новую квартиру; даже устройство собственного дома для повод пережить еще одно приключение.

Крис бродил по квартире, рассматривая развешанные на стенах фотографии – год за годом, жизнь Кэт в иллюстрациях, – их были сотни. Кэт бросилась в другой конец зала к кухне, которая представляла собой подковообразный прилавок, как у мясника, сбоку у стены жилой комнаты, открытый так, чтобы Кэт могла общаться со своими гостями, занимаясь стряпней.

– Ты благополучно устроился на новом месте? – спросила она, бросая в кастрюлю с рыбой пригоршню специй. – Ну и как тебе твоя новая квартира?

– Прекрасно, – ответил Кэл. – Но к Нью Йорку всегда приходится заново привыкать.

– Разве это не потрясающе? – сказала она, помешивая в кастрюле. – Здесь столько всего можно увидеть, что я всегда чувствую себя тут, как на раскопках. Чтобы раздобыть нужные продукты для ужина, мне пришлось побывать в пяти разных магазинах. – Она понизила голос. – Как Крис перенес все это?

– Всякое с ним бывает. То развеселится, то опять мрачен, – ответил Кэл. – Он порой бывает необщительным, погруженным в себя. Ему нелегко пришлось.

– Полагаю, вам обоим нелегко пришлось, – сказала она понимающе и затем крикнула через всю комнату: – Крис, не хочешь ли чего нибудь попить? Сока, содовой?..



Крис не ответил: он был поглощен изучением стены с фотографиями.

– Теперь понимаешь, что я имел в виду? – прошептал Кэл на ухо Кэт, а затем, обращаясь к Крису: – Кристофер! Кэт у тебя что то спросила.



На этот раз Крис ответил, не оборачиваясь:

– Нет, я не хочу ничего.



Кэл пересек комнату и подошел к нему. Крис стоял перед старым снимком Кэт, сделанным в южноамериканской деревне. Кэт сидела перед соломенной хижиной, ее второй муж Квентин Кимбелл стоял позади нее, положив руки ей на плечи, а на коленях она держала их маленького сына Скотта. Из всех виденных им снимков Кэт счастливее всего выглядела на этом; всегда было больно вспоминать, что менее чем через год после того как он был сделан, Скотти умер от какой то детской болезни. Кэл с грустью вспомнил о тех временах, когда он сам, Лори и Крис были вместе, как на этом снимке. В Маниле, прошлым летом. В Шри Ланке, позапрошлым. Лори и Крис – все они втроем вместе.

– Орех, – сказал Кэл, – мы у Кэт в гостях. Она столько всего сделала, чтобы нам угодить. Постарайся быть повежливее, ладно?

– Ладно, – ответил мальчик немного обиженно.

– Орех…

– Ладно, папочка, ладно, – ответил Крис и двинулся дальше вдоль стены.

Кэл вернулся к кухне, где Кэт снимала пробу со своей стряпни.

– Это очень вкусно, – сказала она, облизывая губы, – если только мне самой позволительно так говорить.



Кэл прислонился к краю прилавка, глядя себе под ноги на плиточный пол, огорченный настроением Криса.

Кэт положила руку ему на плечо.

– Это нелегко, – сказала она.



Кэл кивнул.

– Но перемена обстановки в конце концов поможет. Он справится с этим.

– Надеюсь, что да, – тихо проговорил Кэл.

– Похоже, ты в этом сомневаешься. Ты не жалеешь о переезде, или же?..

– Нет нет, вовсе нет, – ответил Кэл, стараясь убедить ее. – Я действительно признателен тебе за все, что ты сделала. Мне только хочется, чтобы Крис… Ну, он раньше был таким потрясающе счастливым ребенком, энергия била из него ключом. А теперь…

Кэт на минуту замолчала, помешивая в кастрюле.

– Кэл, как ты справляешься с этим? Потерять Лори, должно быть…



Кэл вскинул голову, его лицо внезапно стало застывшим и напряженным.

– Знаешь, – продолжала она, – ты никогда мне ничего просто не рассказывал. Ты что то держишь в себе, Кэл; это не идет тебе на пользу. Лори бы…

– Пожалуйста, Кэт, не будем об этом. Просто не надо. Я не хочу говорить на эту тему.

Кэт помолчала, потом протянула руку, чтобы снова коснуться его плеча, но Кэл повернулся и вышел из кухни. Она стояла, удивленно глядя ему вслед, напуганная его внезапным уходом.
На обед была тушеная рыба под названием «вулливоу» – рецепт Кэт вывезла из одной своей тихоокеанской экспедиции, она подробно описывала диковинные способы, с помощью которых туземцы ловят рыбу и собирают травы. Ее рассказ, очевидно, был предназначен ля того, чтобы развлечь Криса, но мальчик отделывался лишь самыми краткими и банальными ответами, когда она к нему обращалась. Не было и следа от его обычного жадного любопытства, но Кэт продолжала попытки заинтересовать его. Она рассказывала о своих приключениях. одну захватывающую историю за другой, но не добилась большего, чем довольно поверхностного внимания. Тогда она попыталась возбудить в мальчике интерес к будущему – к радостной стороне переезда на новое место.

– Тебе понравилось в городе, Крис? Здесь есть на что посмотреть, не так ли?

– Тут нормально, – ответил он.

Кэл попробовал поддержать эту тему:

– Мы сегодня были в Центральном парке.

– Вы нашли карусель? – спросила Кэт.

Крис молча кивнул, рассеянно водя по тарелке кусочком рыбы.

– А еще мы побывали в зоопарке, – быстро предложил новую тему Кэл.



Крис внезапно поднял голову.

– И видели зверей, – сказал он со странной интонацией.



Кэт улыбнулась:

– Львы сегодня были вне клеток?

– Нет, – ответил Крис, – Мертвых животных.

Кэт на секунду посмотрела на него изучающим взглядом, потом, заинтригованная, переключила свое внимание на Кэла.

Пока они ехали в автобусе к Кэт, Кэл размышлял о том, что они видели в парке, и теперь он понял, что эта история могла бы ее заинтересовать, поскольку представляла интерес даже как некий этнографический факт. Но прежде чем он успел открыть рот, Крис опередил его рассказав все в подробностях.

– Там их была целая куча, – воодушевленно говорил мальчик. – Мертвые цыплята и большие черепахи, и козел. У всех были отрезаны головы. Там было много крови, и все это покрыто муравьями, и все они пахли.

– По видимому, это было какое то жертвоприношение, – сказал Кэл, когда Кэт повернулась к нему за подтверждением рассказа Криса. – Можешь себе пред ставить такое? В самом центре города поклонники какого то культа устраивали свое собрание при лунном свете и исполняли первобытный ритуал. И это не в первый раз. Я слышал, как один из полицейских сказал, что он видел такое прежде.

Кэт кивнула.

– Я читала об этом в газетах. Честно говоря, меня это не удивляет. Я считаю, что это просто замечательно.

– Замечательно? – повторил Кэл смущенно. Правильно ли он расслышал ее?

– Ну, я имею в виду, что этот город вовсе не такой уж плавильный тигель, как полагают социологи. Народы и даже самые странные народы, не теряют здесь свои традиции, и это меня радует. Мы оба видели ритуальные убийства животных в примитивных обществах. Если бы мы были в экспедиции, ты бы не имел ничего против этого?



Кэл покачал головой.

– Кэт, это не было молитвенное собрание на свежем воздухе. Это был кровавый ритуал прямо в центре города. Тебя это не беспокоит?



Кэт беззаботно отмахнулась от его вопроса.

– Дорогой, меня мало что может удивить. Я видела все, что бывает на свете.



Она поднялась и пошла на кухню за десертом. Кэл смотрел, как она пересекает комнату, ее кафтан развевался вокруг нее. Да, это правда, она действительно видела все, но он все равно удивлялся ее блаженному безразличию. Может быть, с возрастом она начинает становиться несколько эксцентричной?

Она возвратилась с блюдом, на котором возвышался торт мороженое оранжевого цвета, напоминавший шлем швейцарского гвардейца.

– Особый рецепт, – провозгласила она, – бомба из папайи.



Пока Кэт убирала со стола, Крис бросил недоеденный десерт и поплелся в угол комнаты, где вытряхнул на пол пакет с «наконечниками стрел».

– Крис, разве не хочешь доесть свое мороженое? – крикнула Кэт.



Никакого ответа.

Кэл вздохнул и подошел к нему с блюдцем.

Ты хочешь это или нет, Крис? – спросил он.

Но Крис по прежнему молчал, занятый своими камушками. Кэл посмотрел на кучу на полу, затем на камушек, который Крис держал в руке. Это был вовсе не камушек, а какая то раковина.

Крис показал раковину Кэлу.

– Она принадлежит вождю Черное Облако, – произнес он торжественно.



Кэт подошла к Кэлу сзади, улыбаясь.

– Его воображение все еще при нем. Это хороший знак, – сказала она.

– У вождя Черное Облако есть армия, – продолжал Крис. – Он все время воюет. Он воюет во время дождя. Когда гремят сильные грозы.

Кэт наклонилась, чтобы разглядеть раковину получше.

– Можно, я возьму ее на минутку? – спросила она, – Знаешь, люди пользовались раковинами тысячи лет для самых разных целей. Индейцы использовали их вместо денег, жители островов в Тихом океане – для изготовления украшений.



Я знаю, – ответил Крис, протягивая ей раковину, – Но это особенная раковина, раковина желаний. Вождь Черное Облако оставил ее специально для меня.

Кэл непроизвольно улыбнулся, удивляясь фантазии мальчика. Кэт на минуту задержала в руке раковину, глядя на нее пристально, печально. Затем она повернулась и пошла прочь через комнату. Она остановилась перед фотографией, на которой она была сняла с Квентином Кимбеллом и их сыном. Кэлу показалось, что он слышит, как она всхлипывает, и он увидел, как она провела ладонью по щеке. Неужели она плачет? Каким эгоцентричным ослом он был, думая только о своих собственных проблемах и забывая о сокрушительных потерях, которые приходятся на долю других. Он целый День провел на воздухе, играя с Крисом, а теперь Кэт в результате получила еще одно напоминание о том, что она лишена этого простого счастья – поиграть с сыном. Может быть, именно поэтому Кэт приняла в нем участие, из за этого она всегда относилась к Крису как к своему внуку. Но разве могут они оба заменить ей собственную семью, которую она потеряла и которую никогда уже не вернет?

– Папа, – зашептал Крис, – разве тетя Кэт хочет оставить у себя мою раковину желаний?

– Нет, Орех. Просто потерпи, дай ей еще минутку.

Кэт отвернулась от фотографии и медленно пошла обратно, глядя под ноги. Она еще раз дотронулась до раковины и возвратила ее Крису.

Остаток вечера она казалась расстроенной. Наливая Кэлу спиртное, она пролила бренди на пол и залила свой костюм. Потом, загружая посудомоечную машину, уронила тарелку и бокал. Разговор был вымученным. Она расстроилась, подумал Кэл, из за нахлынувших воспоминаний о своем сыне.

Некоторое время казалось, что она не может дождаться, когда же они наконец уйдут, но не прошло и часа, как хорошее настроение вернулось к ней. Когда у двери она поцеловала их на прощанье и пожелала доброй ночи, она снова была старой доброй Кэт, которую он знал всегда.

– Я тебе не говорила, что появлюсь в шоу Джонни Карсона на следующей неделе? Смотри, не пропусти. Я буду выступать вместе с Джойс Бразерс – с ней я делала передачу о культуре Мерва в прошлом году – и с неким Бо Дереком. Не знаешь ли ты, дорогой, что за птица, Бога ради, этот Бо Дерек, черт возьми?


Глава 3
Университет подыскал ему квартиру на Западной 23 й улице, в Челси. Эта квартира, занимавшая весь первый этаж старого особняка, находилась довольно далеко от кампуса Колумбийского университета. Кэла раздражала и высокая квартирная плата: в Альбукерке за вдвое меньшую сумму можно было найти дом втрое большей площади. Но Нью Йорк испытывал самую острую нехватку жилья со времен Второй мировой войны, и Кэлу пришлось признать, что, по здешним меркам, ему чертовски повезло: семь сотен долларов в месяц за две комнаты недомерки по фасаду, кухня размером с чулан посередине и большая гостиная в задней части дома. Ее окна до пола выходили на задний дворик – единственное преимущество, отчасти искупавшее прочие недостатки квартиры. Кэл мельком встречал своих соседей сверху – юриста, которого он почти не видел, и Милли и Джека Берке, пару пенсионеров, работавших прежде на Бродвее сценографами и занимавших двухъярусную квартиру на втором и третьем этажах.

Когда Кэл Крис вернулись домой после вечера, проведенного у Кэт, Крис сразу бросился к телевизору.

– Ну а теперь, Орех, тебе уже пора укладываться спать – сказал Кэл.



В гостях у Кэт Крис начал смотреть полицейский сериал – бешеные гонки на автомашинах, таранящих друг друга, с обычным соотношением два к семи насильственных смертей в каждом эпизоде. Именно такого сорта зрелища Лори всегда запрещала мальчику смотреть, считая их переходящими всякие границы допустимого.

Крис надулся и попытался настоять на своем:

– Разве мне нельзя посмотреть, чем это кончится?

– Сожалею, дружок. Ты знаешь, что я не люблю, когда ты смотришь такие вещи. Ты не забыл, что тебе завтра нужно рано вставать?

Крис был на лето записан в дневной лагерь, и каждый будний день в восемь утра на ближайшем углу его ждал автобус.

– Ты мне почитаешь?

– Хорошо. А теперь иди и почисти зубы.

Кэл вздохнул. Воспитание ребенка требует бесконечных уговоров, компромиссов и уступок, по сравнению с которыми согласование окончательного текста Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений может показаться детской игрой. По крайней мере если имеешь дело с таким партнером по переговорам.

Кэл вошел в спальню мальчика. Крис и не подумал начать раздеваться. Он сидел на своей кровати, перебирая камушки, собранные им в парке.

– О Боже! – пробормотал Кэл, теряя терпение. – Ты можешь и завтра поиграть своими наконечниками стрел. А сейчас ты наденешь пижаму. Быстро! – Он сделал шаг к кровати и протянул руку, чтобы собрать камушки.

– Не смей! – воскликнул Крис с резкостью, заставившей Кэла внезапно остановиться. У него с языка готов был слететь привычный упрек: «Нельзя, молодой человек, так разговаривать со своим отцом!»

Но от реплики Кэла остановило выражение лица сына, который с напряженным вниманием смотрел на одеяло. Кэл снова взглянул на коллекцию камушков и увидел, что все они отодвинуты в сторону, и отдельно от них лежит раковина.

Кэл потянулся за ней, чтобы рассмотреть ее вблизи но Крис закрыл раковину ладонями, словно хотел защитить ее.

– Она моя, – заявил он.

– Конечно, она твоя. Находка принадлежит нашедшему. Не каждый день в Центральном парке удается найти морскую раковину. Ближайший океан находится от него в пятнадцати милях. Можно мне посмотреть на нее?

Крис заколебался, затем протянул отцу раковину на ладони.

Это была не плоская, мелкая раковина, какие бывают у двустворчатых моллюсков, а часть спирально закрученного конуса. На ее внешней поверхности была заметна гравировка в виде ряда треугольных штрихов. Сперва Кэлу показалось, что раковина сломана, но, рассмотрев ее более пристально, он увидел, что наружный край был аккуратно сточен, так что стал виден волнистый профиль поперечного сечения раковины, и теперь она напоминала маленький рот с двумя рядами крохотных зубов.

Кэл вернул раковину Крису, тот положил ее на подушку и разделся. Пока мальчик надевал пижаму, неожиданная мысль пришла в голову Кэлу.

– Интересно, Орех, в какой части парка ты нашел эту раковину? – спросил он сына.

– Ну, я точно не помню. Она красивая, вот и все. – Его голова высунулась наконец из пижамы. Что то в заданном вопросе встревожило мальчика. – Я могу оставить ее у себя, правда?

– Почему же нет? Я просто подумал, что…



Кэл оборвал фразу. Ему пришло в голову, что амулет мог иметь какое то отношение к этой странной выставке мертвых животных. В конце концов и жертвоприношения животных, и практические применения раковин являются первобытными обычаями. Но стоит ли углубляться в это? Зачем омрачать радость Криса от найденного им сокровища, связывая его в сознании мальчика с кровавым безумием?

Крис отправился чистить зубы, и Кэл начал собирать рубашки, носки и игрушки, разбросанные по комнате. Он положил одежду в висевший за дверью мешок для грязного белья, а игрушки разложил по полкам встроенных шкафов. Возвращаясь к кровати, он увидел на подушке раковину и положил ее к камушкам на подоконник. Затем взял со столика у кровати книгу, которую начал читать несколько дней назад. Он рассеянно глазел на обложку, где были изображены животные, пара за парой входящие в Ковчег.
Он нашел эту книжку, озаглавленную «Истории из Ветхого Завета для детей», когда, готовясь к переезду, упаковывал вещи в Альбукерке. Прежде он никогда ее не видел; должно быть, Лори купила ее, собираясь дать Крису какое то представление о религии. Кэл и Лори обсуждали эту тему несколько раз, и хотя раздора между ними по этому поводу не было, прийти к согласию им оказалось нелегко. Родители Кэла считались христианами и были доброжелательными людьми с высокими моральными принципами, но ни один из них не был усердным прихожанином. К тому же профессия Кэла требовала постоянного критического изучения и сравнения самых разных, порой причудливых обычаев и верований, и он решил для себя, что религия – это просто форма суеверия, возможно, необходимая для некоторых людей, но не для всех. Кэл всегда считал, что, если у Криса возникнет потребность в вере, он сможет сам решить это для себя, когда станет достаточно взрослым, чтобы понять сложные концепции, связанные с подобным выбором.

Чувства Лори были совершенно иными. Она происходила из семьи немецких евреев, которые оказались среди тех немногих счастливчиков, достаточно мудрых, чтобы эмигрировать, когда Гитлер был провозглашен канцлером в 1933 году. Они спаслись, тогда как многие их соплеменники погибли. Потому то они и стали считать строгое соблюдение всех религиозных традиций священной миссией, никак не меньше. Ритуалы ортодоксального иудаизма были неотъемлемой частью их повседневной жизни. Их благочестие было столь бескомпромиссным, что, когда Лори вернулась из колледжа домой и сообщила, что аспират, за которого она собралась выйти замуж, был пресвитерианином и3 Огайо, ее отец отнесся к этому как к наихудшей форме предательства. Видеть, как кровь их предков растворяется в результате замужества дочери среди иноверцев, было для него не меньшей утратой, чем если бы кровь была пролита в нацистском лагере смерти. В ответ отец Лори совершил ортодоксальный ритуал отречения. Он объявил свою заблудшую дочь умершей, он сидел, оплакивая ее и читая молитвы об ее отлетевшей душе над символическим гробом. Ни мать Лори, ни ее сестра не захотели, однако, участвовать в столь крайней форме остракизма. Позже, когда Крис уже родился, они навещали Кэла и Лори, что отчасти залечило эту рану. Но отец Лори так и умер, ни разу не заговорив с ней, и не оставил ей в наследство ничего из того скромного состояния, которое он нажил как фабрикант сумок. Все это могло бы оттолкнуть Лори от религии, побудить ее отрицать веру из за удушающих тисков, в которые она может захватить разум, разжигая нетерпимость, разрушая любовь между людьми во имя любви к Всевышнему. Но она никогда не принадлежала к людям, нянчащим свои обиды. Она ни на секунду не пожалела, что вышла замуж за Кэла. Тем не менее, поскольку у него не было какой то определенной религиозной традиции, которую ему хотелось бы продолжать, она попросила его позволить ей учить Криса иудаизму, и Кэл не стал возражать.

Теперь он читал Крису библейские истории, потому что именно это делала бы Лори, если бы была жива. Само это чтение давало Кэлу какое то ощущение связи с душой Лори: это была единственная форма молитвы, доступная ему. В этой жестокой пустоте, которую он ощутил после смерти Лори, он был вынужден пересмотреть свое мнение о религии как о суеверии. Впервые в жизни он пожалел, что его собственное воспитание было почти полностью лишено веры, и понял, насколько отчаянно можно нуждаться в вере в высший смысл человеческого существования, вере в Божественный Замысел. Возможно, он никогда не сможет в достаточной степени избавиться от своего прагматизма, чтобы броситься в объятия каких либо богов, но без веры в потустороннюю жизнь, душу, Божественную Волю его скорбь была почти непереносимой. Он стонал по ночам, закусывая подушку, чтобы не разбудить Криса, спавшего в соседней комнате, боясь, что тот может услышать его. Как она могла уйти так внезапно, так нелепо? Как могло от теплой плоти, в которой уже находилось семя его собственной, не остаться ничего, кроме платьев, висящих в шкафу, плоских изображений на фотокарточках?

Он нуждался в объяснении этого блистательного акта исчезновения, называемого смертью. Ему хотелось верить в какой то космический разум, у которого есть свои причины давать и забирать обратно.

Но он был человек науки – он не мог позволить себе душевного комфорта.

Однако он не хотел, чтобы его сын обходился без всякого утешения, поэтому он сказал Крису, что мамочка находится на небесах. Он также сказал ему, что это мамочка купила для него эту книгу и что, может быть, когда они читают ее вместе, как сейчас, перед сном, она там, наверху, слушает их.

«…и на третий день их путешествия, – читал Кэл, – Авраам увидал это место. Тогда он сказал двум слугам, сопровождавшим их в дороге: „Останьтесь здесь с ослом. Мальчик и я отправимся дальше, чтобы принести жертву вдвоем“».

Кэл замолчал и хотел уже закрыть книгу.

– Эй, читай дальше, – запротестовал Крис. – Ты прочел только одну страницу.



Кэл заколебался. Как всегда, он начал читать с того места, на котором они остановились в прошлый раз. Он машинально прочитал несколько абзацев, прежде чем понял, какая именно история из Ветхого Завета пересказывается здесь. И ему захотелось остановиться: Крису совсем ни к чему слушать эту историю, он и так был сейчас очень раним, его тревожила непрочность человеческих отношений. Сюжет о человеке, которому Бог приказал убить собственного сына, мог стать причиной кошмаров.

– Уже поздно, Орешек. Мы лучше продолжим чтение завтра. – Может быть, завтра удастся пропустить этот кусок и начать с другого места.



Крис вцепился в него:

– Папочка, ну пожалуйста! – В его голосе слышалась такая мольба, что Кэл не мог устоять. Раз дело зашло так далеко, он продолжит чтение, и Крис будет меньше расстроен, надо ему только все правильно объяснить. Кэл снова раскрыл книгу, ища глазами следующую фразу.



«Тогда Авраам взял дрова для всесожжения со спины осла и дал их Исааку, чтобы тот нес их. Затем он взял угли для костра и нож, и они с сыном пошли дальше вместе. Тогда Исаак спросил: „Но, отец, разве мы не должны заклать агнца? Где же агнец для жертвы?“»

Кэл замолчал, внезапно пораженный таким совпадением: этот рассказ, сцена в парке. Он взглянул на Криса и увидел, что мальчик замер, как загипнотизированный, ожидая продолжения.

«И Авраам сказал: „Не бойся, сын мой. Бог найдет себе жертву для всесожжения“».

Кэл дочитал историю до конца. Глас Божий воззвал к Аврааму и приказал ему пощадить сына; и тогда Авраам увидел овна, запутавшегося рогами в кусте, и животное было принесено в жертву вместо сына.

«И они пошли вниз, прочь от горы вместе», – закончил чтение Кэл и отложил книжку.

– Ух, – сказал Крис с облегчением. – Вот ужас то! Я думал, что Исаак умрет.

– На самом деле ему совсем не грозила опасность, – быстро вставил Кэл. – Его отец очень любил его. Ты ведь и сам понимаешь это?

– Конечно. – Крис заполз поглубже под одеяло. Кэл изучающе посмотрел на мальчика. Тот уже закрыл глаза. Они могут поговорить завтра, если что то в этой истории растревожило его. Кэл нагнулся, поцеловал сына в щеку и погасил лампу.

– Папа? – Крис приподнялся, опершись на локоть.

– Да, сынок?

– А если бы Бог не сказал Аврааму не трогать Исаака?

– Но он это сделал, Орешек. И Авраам знал, что он это сделает.

– Но откуда он мог знать? Он просто делал то, что Бог ему велел. Он взял нож и пошел вверх на гору вдвоем с Исааком и…

– Но это было только… что то вроде испытания. Бог хотел проверить, действительно ли этот человек доверяет ему настолько, что готов сделать все, о чем Он попросит. Поэтому Он приказал Аврааму сделать действительно трудную вещь.



Крис упорствовал.

– Но если бы Бог не притворялся, а в самом деле захотел, чтобы Исаак был принесен в же… жертву?

– Жертву.

– Что бы тогда сделал Авраам? – жалобным голосом спросил Крис.



В темноте Кэл прикрыл глаза, раздосадованный и. в то же время почему то обрадованный тем, как он попался в паутину неумолимой логики этого ребенка. Если ты там, наверху, дорогая, подскажи, как мне из этого выпутаться.

Кэл оперся на кровать поудобнее и заговорил так уверенно, как только мог.

– Послушай, Орех, он никогда не причинил бы своему сыну никакого вреда, и я уверен, что ему никогда и не пришлось бы этого делать. – Забудь о логике, напомнил себе Кэл, дети своими отчего да почему кого угодно заговорят до смерти. – Все в порядке, Орех?

– Мм, – промычал Крис.

– Тогда укройся получше и спи.



Кэл снова поцеловал его, взъерошив его каштановые волосы. На этот раз Крис обхватил отца за шею и крепко обнял.

Кэл был уже у двери, когда Крис снова остановил его, воскликнул сердито:

– Эй! Что ты с ней сделал?



Кэл вздохнул.

– С чем?

– Моя раковина желаний. Она была тут, на этой подушке.

– Я положил ее к твоим наконечникам стрел. Не думаю, что тебе было бы очень удобно на ней лежать.



Объяснения не интересовали Криса. Он подскочил к подоконнику, схватил раковину и снова забрался в постель.

Кэл покачал головой.

– Спокойной ночи, Орех, – сказал он и вышел из комнаты.



Стоя в холле и улыбаясь про себя, он чувствовал странную отцовскую гордость из за привязанности Криса к своему новому приобретению. Парнишка, размышлял он, уже проявляет страсть к коллекционированию – замашки настоящего этнографа.
следующая страница >>