Морис Дрюон. Александр Великий или Книга о Боге - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Морис Дрюон. Александр Великий или Книга о Боге - страница №1/9

Морис Дрюон. Александр Великий или Книга о Боге

ISBN 5-7244-0033-2


© TOO "Нугешиинвест"

© TOO "Ространсфер"

© TOO "NBN"

Ocr: Ихтик (г.Уфа). ihtik.lib.ru, ihtik@ufacom.ru

Номер страницы следует за страницей -- (прим. сканировщика)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение..............................................3
Часть первая .........................................13

I. Стела Аристандра...............................13

II. Цари Македонии ...............................14

III. Храм и книга...................................20

IV. Регент Филипп.................................21

V. Время Амона...................................25

VI. Олимпиада ...................................27

VII. Фиванская стена................................38

VIII. Несчастливый брак .............................39

IX. Тот, кто отмечен знаком Овна....................44

X. Проблеск зари..................................46

XI. Пожар в Эфесе.................................48

XII. Стрела Амона..................................49

XIII. Еще один ваятель души..........................55

XIV. Клит и Арридей ................................55

XV. Враг, заключенный в нас самих...................62

XVI. Ахилл и серебряный шар.........................63

XVII. Слово и глагол ................................68

XVIII: Демосфен......................................70

XIX. Как передаются знания..........................78

XX. Аристотель за коня..............................79
Часть вторая .........................................91

I. Пророчество о фараоне..........................91

II. От Перинфа до регентства .......................91

III. Скромность....................................99

IV. Калликсена...................................100

V. Земли и цари..................................102

VI. Война Демосфена..............................103

VII. Беседа .......................................111

VIII. Афины.......................................112

IX. Гибельные перемены...........................115

X. Племянница Аттала............................116

XI. Царские души.................................122

XII. Плохой год ...................................123

XIII. Совет........................................130

XIV. Грудь человека................................130

XV. Сын Амона ...................................138

XVI. Молнии подобный .............................139

XVII. Человек с золотым ножом.......................146

XVIII. Празднество Муз ..............................147
Часть третья ........................................152

I. Персидская держава ..........................152

II. Ахиллова битва................................154

III. Колесница Гордия .............................159

IV. Триумфальный путь ...........................160

V. Имя царей....................................170

VI. Лагерь Дария .................................170

VII. Брисеида.....................................180

VIII. Дочь Артабаза.................................181

IX. Сириус.......................................186

X. Геракловы подвиги.............................186

XI. Искушение ...................................194

XII. Врата Египта..................................197

XIII. Иерусалимское пророчество.....................199

XIV. Фараон.......................................202

XV. Александрия..................................205

XVI. Оракул пустыни...............................207

XVII. Слухи с востока ...............................211

XVIII. Победа Овна..................................214

XIX. Вавилон......................................225


Часть четвертая......................................229

I. Престолы Персии..............................229

II. Ненависть....................................239

III. В погоне за Дарием ............................239

IV. Конец Пармениона ............................244

V. Расположение звезд............................255

VI. Александрия Крайняя..........................255

VII. Дионис.......................................267

VIII. Смерть Клита.................................269

IX. Полубоги.....................................274

X. Роксана ......................................275

XI. Война слонов..................................280

XII. Речь, произнесенная на берегу реки ..............288

XIII. Маллийская стрела ............................292

XIV. Инд и океан.................................. .296

XV. Пески смерти .................................299

XVI. Костер для Каланоса ...........................306

XVII. Бракосочетание в Сузах ........................308

XVIII. Смерть Патрокла..............................318

XIX. Последние пророчества.........................323

XX. Солнце заходит в Вавилоне .....................326

XXI. Стела Александра..............................337


Примечания и комментарии ...........................338

Хронология царствований Филиппа II и Александра III, государей

Македонии .................361

Список литературы...................................365

Нас, побочных детей, не существует, и мы ничего не имеем. Все законные

дети могут пользоваться благами земли, не платя за это.

Жан-Поль Сартр, Дьявол и Господь Бог
...Не смешивайте ни мифы с божественными жизнеописаниями, ни богов с их

изображениями.

Андре Мальро, Метаморфозы богов
ВВЕДЕНИЕ

Идея написать эту книгу пришла мне, когда я читал Плутарха. Первые два

из его "параллельных жизнеописаний" -- это биографии побочных детей, Тесея и

Ромула. "Между Тесеем и Ромулом много общего, -- пишет Плутарх, --

происхождение обоих темно, поэтому они считаются потомками богов... Оба

сочетали в себе ум и физическую силу. Один из них основал Рим, другой создал

Афины -- знаменитейшие города в мире; оба похищали женщин; ни один не избег

несчастия в собственном доме и ненависти родственников, кроме того, оба они

рассорились, говорят, перед смертью, со своими согражданами, если только

правдой в их жизни считать то, что всего менее носит на себе поэтическую

окраску"*.
* Плутарх. Избранные жизнеописания. -- Т. 1. -- М.: 1990. -- С. 28.

Характерные черты незаконных детей в полной мере обнаруживаются в этом

описании; те же природные черты или сходные случаи можно найти в судьбе

почти всех великих побочных детей Истории, особенно тех, что жили в

древности.
Утверждение своей сыновней связи со сверхъестественным, пророческие

дарования, мессианское призвание, исключительная физическая выносливость,

живость ума, бунт против родной среды, разногласия с близкими,

непостоянство, приступы убийственного гнева, побеги, воля к завоеваниям и к

господству как над землями, так и над женщинами, к основанию городов,

империй и учений, необычайная способность к проявлению таких качеств,

которые делали этих людей невыносимыми для современников, трагический конец,

часто преждевременный, или смерть в одиночестве или скорби -- более или

менее устойчивые черты, с поправкой на условия жизни той эпохи, которые

постоянно предстают перед нами в этих увлекательных жизнеописаниях.


Часто и Моисея называли незаконнорожденным, и в этом есть нечто

большее, чем простое предположение. Моисей наверняка был египтянином (если

рассмотреть среди прочих доводы Фрейда) и, весьма вероятно, из рода

фараонов, по крайней мере, со стороны матери, то есть он был той крови,

которую считали божественной. "Подкидывание" его в реку, его спасение и

усыновление (или псевдоусыновление) жрицей -- дочерью фараона -- скрывают

тайну его рождения. Библейский рассказ, довольно краткий и неясный, очевидно

совпадает с текстом, созданным примерно на пятнадцать столетий раньше, где

говорится о царе Саргоне, основателе древней вавилонской династии.
"Я Саргон, могущественный царь Аккада. Моя мать была непорочна; я не

знал своего отца. И в городе моем Азупирани, на берегах Евфрата, мать моя

почувствовала, что беременна мною. Она тайно произвела меня на свет,

посадила в тростниковую корзину, отверстия в которой заделала смолой, и

пустила меня по течению; я не утонул. Течение принесло меня к Акки,

черпателю воды. Акки, черпатель воды, по доброте своей спас меня из вод.

Акки, черпатель воды, воспитал меня как своего сына..."
Бросить ребенка на волю волн или оставить на холме -- в те времена это

были самые обычные способы устранить плод преступной любви жрицы и

одновременно отдать под единственно возможную защиту богов того, чье

существование, как явствовало из пророчеств, угрожало власти царя -- именно

так, наверное, и произошло с Моисеем. Видимо, его мать была более искусна

или сильнее одарена помощью свыше, чем мать Саргона. Она могла и оставить

ребенка, и устроить его мнимую "находку" в тростнике. Ребенок, найденный

таким образом, был, согласно Библии, отдан для вскармливания евреям, иначе

говоря, укрыт в бедных кварталах. И какое иное основание могло быть у этой

царевны, исполнявшей жреческие обязанности, взять к себе неизвестного

маленького еврея, воспитывать его как своего сына, обучать религиозным

знаниям, вверять ему важные должности и звания, если он и вправду не был ее

собственным сыном?
Если окинуть мысленным взглядом Древний Египет, если представить себе

те социальные условия, в которых находились евреи, а также священный

характер царской семьи и ритуальные узы, которыми были охвачены все стороны

дворцовой жизни, то всякая иная гипотеза представляется немыслимой.


Обученный в храмах, достигший высших ступеней иерархии, Моисей стал

защищать дело ереси или, как минимум, раскола; он поссорился со своей

царской родней, убил египтянина, удалился в пустыню, где открылось ему все,

чего ожидал от него Всевышний, и затем вывел по своим стопам угнетенный

народ, который вскормил его в раннем детстве, и основал самую строгую и в то

же время самую стойкую из великих религий.


И Александр Великий, промчавшийся от Индии до Атлантики подобно метеору

и тем предопределивший эллинизацию всего древнего мира, был побочным сыном,

то есть также "священного" происхождения; его мать, бывшая и царевной и

жрицей, нашептывала ему это на протяжении всего детства; враги говорили ему

об этом открыто, в глаза, когда он стал взрослым, и сам он гордо это

провозглашал, после того как оракулы в Ливийской пустыне подтвердили

божественное предназначение его жизни. Его роль, предвешенная пророками,

состояла в том, чтобы освободить Египет и восстановить культ Амона.


Такого же рода тайной окутано рождение Иисуса Христа. Авторы Писаний,

обычно весьма сдержанные в таких вопросах, здесь высказываются весьма

недвусмысленно: "Вот как был рожден Иисус. Мария, его мать, была обручена с

Иосифом, однако, прежде чем начать супружескую жизнь, она почувствовала себя

беременной силою Духа Святого. Иосиф, ее супруг, был мужем праведным и не

хотел обличать ее при всех: он решил тайно, без огласки, развестись с

нею..." (Св. Матфей).
Слова Плутархова жизнеописания поразительным образом применимы и к

Иисусу. Он тоже был рожден "вне законного брака" и с ранних лет считался

ребенком "божественного" происхождения (по уверению матери -- как Ромул, как

Александр). К тому же он явился не из среды людей бедных или безвестных, как

это иногда пытаются представить. Его семья -- с материнской стороны -- была

высшего, священнического сословия; отец Марии являлся богатым

землевладельцем, ее дядя или двоюродный брат занимал одну из высших

должностей в религиозном суде, а сама Мария была из числа дев, посвященных

храму. Иисус с двенадцатилетнего возраста смущал ученых людей силою своих

рассуждений и необычайно ранним умственным и религиозным развитием. Жизнь,

которую он вел во времена своих проповедей, полная воздержания, ночных

бдений и путешествий, говорит о его сверхчеловеческой выносливости. Его

склонность к насилию проявилась в истории с торгующими в храме и в его

проклятиях Иерусалиму. Как революционер, он выступает реформатором закона

Моисея и изгоняет из синагог нарушителей благочестия. Он почти не выражает

нежных чувств по отношению к своим близким и, по-видимому, испытывает

постоянное раздражение от всего, что составляет семейные связи. "Кто моя

мать и кто братья мои?" (Св. Матфей). "Если кто-то приходит ко мне и не

может ненавидеть своего отца, свою мать, своих братьев и сестер..." (Св.

Лука). "Я пришел разделить мужа и отца его, дочь и мать ее..." (Св. Матфей).


Он стал основателем города, огромного города без стен, сотни миллионов

жителей которого, рассеянные по миру, повинуются единому закону. Хотя он не

увлекал женщин, его духовный соблазн привлекал прежде всего женские души.

Подвигам Тесея или Александра, в которых видели доказательства их

сверхъестественного происхождения, или дару нахождения водных источников,

которым обладал Моисей, соответствуют чудесные исцеления, чудотворная сила

Назаретянина. И, конечно, ему сопутствовала ненависть сограждан, пославших

его на распятие.


Таким образом, пять средиземноморских цивилизаций, из которых мы

происходим, труды и история которых создали основы нашей культуры, законы

которых все еще определяют наши установления, догмы которых лежат в основе

наших культов, -- каждые эти пять цивилизаций имели своего хорошо известного

основателя или зачинателя, однако все эти пять основателей -- существа,

рождение которых окутано облаком тайны.


Иисус Христос -- последний по времени из божественных детей. После него

христианская концепция космоса разделила строй божественный и строй

человеческий. Бог окончательно удалился в глубины небесные. Если он и

вездесущ, то скорее как созерцатель, как судия, но воля его -- абстрактна.

Он утратил ту многообразную причастность к жизни смертных, которую имел в

дохристианские времена. Его редкие прямые вмешательства признаются лишь в

тех открытых проявлениях, которые кажутся противными естественному порядку

вещей: необыкновенные исцеления, раны, появившиеся необъяснимым образом,

видения -- все это считается чудесами. Но никогда уже с тех пор не

считалось, что рождение бывает отмечено чудом, никогда не допускалось, что

рожденный от незаконного союза может быть сопричастен божеству, иметь

предопределение свыше.


Напротив, церковь недоверчиво относилась к побочным детям и запрещала

им, за редким исключением, доступ к священному сану, подтверждая тем самым

то особое приниженное положение, которое предписывала им гражданская

юрисдикция. Дети внебрачные, побочные, незаконнорожденные с тех пор были

окружены некой беспокойной атмосферой позора, подозрительного любопытства.

Как дети греха, они олицетворяли собою одновременно и ужас, и соблазн. Б

некоторой степени по отношению к ним как бы воскрешалось дохристианское

представление, но с обратным знаком: их охотно считали созданиями дьявола.

Тайна их происхождения порождала домыслы, обсуждалась шепотом; положение

"неправильных" внутри общественного распорядка придавало им тревожное

очарование, народ называл их "детьми Амура". Амур -- это неясный бог, его

оплодотворяющая сила всегда желанная и всегда устрашающая, в ней соединяются

радостные страсти Зевса, соблазны Афродиты, стрелы Эрота, опьянение Диониса,

грубость Марса и огненный луч, исходящий от Амона-Ра, или непроизносимого.


Почему с давних времен, с самого появления организованных обществ и

независимо от того, каковы были моральные и религиозные основы этих обществ,

существовали два положения: одно -- для законных детей, другое -- для

незаконных?


В этом отношении показательна юридическая терминология. Внебрачный

ребенок, чтобы стать узаконенным, должен быть признан (не принят,

подтвержден, выбран, обретен, избран, а именно признан). До этого он не был

таким же, как другие дети.


Неудивительно, что существа, которым не досталось ни места, ни

милосердия в рамках установленного порядка (которые не существуют и не имеют

ничего, если вновь воспользоваться выражением Сартра), познают желание

установить новый порядок; что они бывают непокорны законам своего общества;

что они легко ладят со всеми, кто из-за своего нрава или по воле рока

оказался вне закона; что они, подобно Ромулу, увлекая за собой воров,

разбойников, рабов и обездоленных, пытаются основать свой собственный город

-- в другом месте; что они таят вражду к своим матерям за то, что были

рождены в таких позорных условиях; что они распространяют это злопамятство

на весь женский род; что они стремятся соблазнять цариц и низводить их до

положения блудниц; что судьи, правители, должностные лица, начальники и

прелаты обычно им глубоко противны; что они обходятся без помощи

священников: вопрошая непосредственно Бога, облечены ли они на этой Земле

какой-либо определенной миссией, и, если ответ представляется им

отрицательным, они оставляют за собой право отрицать само существование

Бога.
Ибо это -- самый главный вопрос, который они задают из тысячелетия в

тысячелетие. Кто они: всего лишь несчастные плоды страсти или все-таки они

родились для чего-то еще? И ответит им только молва об их собственных делах.

Древняя эпоха, видимо, полагалась на эти дела. От незаконных союзов всегда

рождалось немалое число вояк, завоевателей и кондотьеров; бунт, инакомыслие,

вызов, непримиримость всегда неким образом отмечали дела незаконных детей.

Именно они ниспровергают, устанавливают новые порядки, открывают лучшие

пути, которые даются им путем завоевания, и предпочитают стремиться к тому,

чтобы пожинать плоды, совершать подвиги, все использовать с выгодой.

Существование таких людей в определенные времена представляется необходимым.

И мудрецы из глубин храмов устремляли взоры на судьбы побочных детей, часто

еще до их рождения.
Изо всех великих божественных побочных детей древности образ Александра

Македонского наиболее доступен нашему пониманию. Он принадлежит временам

историческим, а не легендарным. Даже догматические абстрагирования не скрыли

от нас его лица. Его поразительная жизнь, хотя в ней и есть некие

таинственные стороны, нам довольно хорошо известна, причем в развитии. Ее

превратности, на первый взгляд, уводящие в сторону, обозначили новый путь

для целой цивилизации. Кажется, что силы, жившие в нем, имели иные пределы,

нежели те, что обычны для сил человеческих.


И отнюдь не без причин память о нем чудесным образом сохраняется в мире

вот уже двадцать три века. Песок еще не стер следы его шагов; из двадцати

четырех основанных им городов многие еще стоят и носят его имя; границы,

установленные его завоеваниями, зачастую сохраняются до наших дней как

государственные границы.
Александр Великий, умерший в возрасте тридцати неполных лет, с самого

своего рождения рассматривался некоторыми жрецами, людьми посвященными, и

знатоками-оракулами на обоих берегах Средиземного моря как сын Зевса-Амона.

Афиняне, большинство греческих городов и даже сами римляне официально

признали его тринадцатым среди олимпийских богов; египтяне короновали его

как фараона, вавилоняне -- как царя. Евреи увидели в нем одного из князей

мира, предшественника Мессии, о котором говорится в пророчествах Даниила.

Некоторые народы Индии взяли за образец его черты, чтобы представить себе

Будду, которому до прихода завоевателя не придавали зрительного образа.

Некоторые первые христианские церкви благославляли его и устраивали

праздники в честь Александра. Ислам поместил его среди героев под именем

Искандер, а также в Коране -- под именем Дуль-Карнаин (то есть человек о

двух рогах, поскольку арабские народы помнили его изображения на монетах в

облике Зевса-Лмона с бараньими рогами). Оккультисты никогда не переставали

им интересоваться. Предание гласит, что доктор Фауст в конце XV века вызывал

дух Александра в присутствии императора Максимилиана.


Тут можно порассуждать об интерпретациях, и это приводит к мысли о

всеобщности мифов. Жил Александр десять или двадцать веков назад, но в

легенде о нем видели, должно быть, только теллургический культ земной

стихии, символику весны.


Современники Александра тоже постоянно задавались вопросом: "Человек он

или бог?". И, похоже, что в пользу первого мнения было не меньше доводов,

чем в пользу второго.
Нам, отделенным от того времени толщей веков, страдающим недоверием к

иррациональному, которым, как ревматизмом, больна и вся наша культура,

вопрос представляется несколько иначе: "Что означало в ту эпоху быть богом

среди людей? Был ли это на самом деле человеко-бог?".


Многие спутники Александра, командиры его войск, исполнители его работ,

близкие друзья его дней и ночей после смерти героя принялись писать

повествования о его судьбе и подвигах. Насчитывалось не менее двадцати

восьми сочинений, составленных свидетелями его жизни -- почти столько же,

сколько Евангелий. Все эти тексты исчезли. Но прежде чем претерпеть

уничтожение, которое было повсеместным и вряд ли случайным, эти тексты

находились еще в распоряжении пяти античных писателей: Диодора Сицилийского,

Трога Помпея, Квинта Курция, Плутарха из Херонеи и Арриана из Никомедии.


Несколько пространных фрагментов из этих текстов из века в век, из

поколения в поколение представляют собой главный источник для бесчисленных

биографий, исследований, диссертаций и работ, посвященных Александру.
Таким образом, нам известны внешние черты, характеры, дела, склад ума,

слова и суждения не только самого Александра, но и его спутников.


Среди этих основных свидетелей был один, не оставивший нам своих

воспоминаний -- именно тот, кто знал об Александре более всего, кто

присутствовал при его рождении, являлся свидетелем его роста, отчасти

направлял его образование, сопровождал его в походах, объяснял его

сновидения, толковал предзнаменования перед сражениями, входил вместе с ним

в храмы и был рядом с ним до самой смерти. С рассвета до заката он следовал

за этой звездой по всей ее орбите и, похоже, нередко направлял ее ход.
Речь идет об Аристандре из Тельмесса, придворном прорицателе

властителей Македонии. До нас дошло немалое количество его предсказаний. Я

попытался воссоздать именно его личность, его ход мыслей (как бы

восстановить воспоминания прорицателя Аристандра).


Я знаю, что это начинание чревато неточностями, что оно открывает двери

спорам -- ибо в этой области открыта всякая дверь. Но мне представляется

невозможным понять жизнь Аристандра, не проникнувшись древними религиозными

знаниями с их действенным волшебством. Я следовал правилу: не ограничиваться

исторической достоверностью, но высказывать смелые гипотезы. И если после

всех уже опубликованных жизнеописаний Александра это покажется кому-то новым

и удивительным, я отвечу так же, как ответил Арриан из Никомедии семнадцать

веков назад по тому же поводу: "Новый источник идет по стопам многих других;

возможно, если сравнить его со старыми, он уже не покажется столь

удивительным".


Мои последователи могут сказать то же самое: тема не исчерпана.

Часть первая

I. СТЕЛА АРИСТАНДРА*
* Имя Аристандр буквально значит: лучший или достойнейший из людей --

Прим. перевод.

Я -- Аристандр из Тельмесса, и вот моя стела.
Я был лучшим среди лучших, мудрым меж мудрых, ученым меж ученых. Свет

знания был дан мне; боги предназначили мне дары знаний. С детства был

признан я способным к делам исключительным.
В мое время не было прорицателя более просвященного, чем я; слава моя

затмила славу моих предков, и сравнить меня можно лишь с Тиресием из Фив**,

жившим в давние времена.
** Слепой прорицатель, предшественник фиванских жрецов -- Прим.

перевод.


Я обучался в храме моей страны, на берегах Ликея, и в ранней молодости

совершил путешествие в Египет, где приобретаются и пополняются все знания.

Подобно Фалесу и Пифагору, я отправился в священные обители Нила, чтобы

изучать медицину, геометрию, астрономию и божественные законы, которые

правят всеми вещами и всей жизнью в этом вечном мире. Но то, что Фалес и

Пифагор, а позднее божественный Платон узнали там с целью обучить этому

других, я изучил, чтобы действовать.
Я был неоскверненным молодым человеком; я получил очищение водой; я

никогда не ел запретной пищи. Тайны Гермеса были открыты мне.


Великий жрец, видевший бога и проникший в святая святых, терпевший от

своего учителя, следовавший своему учителю, исполнявший священные

обязанности вместе с другими прорицателями, будучи сам прорицателем бога

Амона, в царствование двух царей Македонии я читал предзнаменования и

подсказывал действия; чтобы доказать мое превосходство над людьми, эти цари

часто сажали меня на седалища столь же высокие, как и их собственные.


Как Асклепий премудрый при Зозере Великом, как Аменхотеп при Аменофисе,

я был поставлен при Александре, царе и фараоне, чтобы через него свершились

божественные замыслы. Я был его руками и головою, дабы свершились его деяния

и мысли. Поэтому имя Аристандра не должно отделять от имени Александра.


Душа моя в мире, ибо я был праведен в трудах своих. Своею собственной

рукой я сделал надпись на моей стеле, и я не подвергнусь перевоплощению*.


* Вера в переселение душ (по аналогии с индийской) была распространена

и в эллинистическом мире до христианства -- Прим. перевод.

II. ЦАРИ МАКЕДОНИИ [1]
Я был призван к обязанностям первого советника в священных делах и

царского прорицателя примерно в то время, когда Филипп Македонский убил свою

мать, царицу Эвридику. Я был очень молод, чуть старше двадцати лет, и тот,

кто главенствовал надо мной и кому мне надлежало давать советы, был столь же

молод. Но если ты и так лучше всех, то следует ли долго ждать высших

должностей? Проводя жизнь на низших должностях, ты не обязательно

приобретаешь качества, необходимые для исполнения высших. Каждый человек,

как только станет взрослым, может быть призван к труду, предназначенному ему

природой.
Когда умер последний прорицатель Македонского двора, собралась коллегия

царского храма Афитиса, в который направили меня мои наставники из Египта, и

назначила меня -- самого молодого из всех -- на важнейшую в стране

должность, при самом царе.


Чтобы уметь различать знаки будущего, прорицатель должен быть посвящен

в прошлое, ибо при изучении прошлого читается равно видимое и невидимое.

Царский прорицатель должен знать прошлое царства и ведать, под какими

звездами это царство родилось, ибо нации живут и умирают, как люди. Народы

воплощаются в своих царях. Вот история царей Македонии.
В начале был Зевс, отец и предок всех царей Земли, а среди сынов Зевса

был Геракл, а среди сынов Геракла был Хилл, у которого был сын Клеодем, у

которого был сын Аристомах, у которого был сын, герой Аргоса, Темен, от

которого произошли три брата, именуемые Гайан, Аэроп и Пердикка.


Эти три брата, пространствовав в поисках счастья, в Верхней Македонии

поступили на службу к властителю одного города. Тот доверил старшему брату

сторожить своих лошадей, второму -- быков, и последнему, Пердикке, надзирать

за козами и свиньями.


Пердикка, самый молодой из всех троих, был еще и самым красивым.

Властитель очень скоро заметил, что из трех хлебов, которые каждый день

выпекала его жена, чтобы накормить сторожей, тот, что предназначался

прекрасному Пердикке, всегда оказывался самым большим и румяным. Властитель

заподозрил, что жена его обманывает и, хотя она ему сказала, с обычной для

неверных супруг дерзостью, что хлеб Пердикки магическим образом вдвое вырос

под ее пальцами с тех пор, как она замесила тесто, властитель решил выгнать

всех братьев. Прежде чем уйти, они потребовали плату за свой труд; указав им

на луч света в центре потолка, в отверстии, через которое выходил дым,

властитель ответил: "Вот плата, которую вы заслужили. Возьмите это солнце

себе в уплату".
Он хотел посмеяться над ними, но Пердикка оказался хитрее: повергнув в

удивление своих братьев, он ответил, что согласен, и мелом очертил на земле

круг по контуру света. Он вошел в круг и трижды подставил солнцу свою голую

грудь, а поскольку круг находился в центре дома властителя, Пердикка заявил,

что отныне он -- владелец всех благ, принадлежащих его бывшему хозяину.
Властитель хотел предать троих братьев смерти, но им удалось спастись:

река, внезапно вздувшаяся от бури, позволила им скрыться от преследователей

-- Зевс всегда покровительствует своему потомству. Поселившись в прибрежном

краю, Пердикка вошел в союз с соседними племенами; он проявил качества,

достойные вождя, и ему доверили власть над обширными землями; став

достаточно сильным, он отобрал владение у своего бывшего хозяина и наконец

короновался как царь.
И у Пердикки I родился сын Аргей I, у которого родился сын Филипп I, у

которого родился сын Аэроп I, у которого родился сын Альцет I, у которого

родился сын Аминт I, у которого родился сын Александр I.
Все эти цари проводили время своего царствования в битвах: сначала

против соседей в Македонии, а затем, когда они уже имели в своей власти всю

Македонию, против соседей в Иллирии, Эпире, Линкестиде и Фрикии...
Македония -- земля, холодная зимой, знойная летом, сырая весной. Она

взращивает сильных людей. В развитии мира рост всякого народа связан с волей

провидения. Крошечное царство Македония было предназначено для того, чтобы

однажды разбить колоссальную империю персов и мидян; но гигант не видит в

новорожденном ребенке будущего соперника, который когда-нибудь победит его.
Александр, сын Аминта, бросил первый вызов Востоку, убив семерых

послов, пребывавших в опьянении, которых Великий Царь послал к нему, чтобы

потребовать от Македонии повиновения и дани. Тогда греки, жившие под

постоянной угрозой нападения персов, начали интересоваться этим маленьким

народом, который они считали варварским и который жил на севере, по другую

сторону от снегов Олимпа.


Этот Александр -- первый с таким именем -- совершил убийство послов,

будучи еще только наследником трона. Став царем, он проявил большую

политическую мудрость; некоторое время он притворялся колеблющимся и даже

союзником Дария и Ксеркса во времена Марафона, пожара Афин и морского

сражения при Саламине, но накануне сражения при Платеях быстро оставил

персов и перешел на сторону афинян, и потому после победы был назван

Александром Филэллином, то есть "другом греков".
Сыном Александра Филэллина был царь Пердикка II, который имел честь

часто принимать знаменитого Гиппократа, искушенного более всех других в

науке врачевания и происходившего, как и он, от Геракла. Во дворце царей

Македонии Гиппократ частично составил свое наставление, которое начинается

знаменитыми словами: "Жизнь коротка, искусство долго, случая легко избежать,

эмпиризм опасен, рассуждение трудно".


Пердикке II наследовал Архелай, который был вовсе не законным его

сыном, а побочным, рожденным от брака неосвященного. Архелай, убив законных

сыновей, своих сводных братьев, стал царем и показал себя еще более

властным, чем его предшественники. Он покинул старую столицу Эгею и выбрал

для нового царского города Пеллу, расположенную на холме, на берегу озера,

соединенного с морем рекой Лидиас; теперь купеческие корабли могли вести

торговлю, бросая якорь под стенами города.
Архелай дал Македонии дороги, законы, храмы, сильную армию. Он

распространил среди своего народа искусства и науки, при нем Македония

начала терять славу варварской страны. Он посылал жрецов обучаться в Египет.

Он принимал поэтов, дал приют Эврипиду, бежавшему из Афин, где его обвинили

в безбожии. Именно в Пелле Эврипид погиб от несчастного случая (его съели

дворцовые псы).


Чтобы украсить свое новое жилище, Архелай призвал самого знаменитого в

то время художника по имени Зевксис, который в конце концов так разбогател

от своих трудов, что стал отдавать картины даром, так как никто не был столь

богат, чтобы за них заплатить. Этот Зевксис, хотя и был настолько

сумасброден, что носил на одежде свое имя, вышитое большими золотыми

буквами, и правда являлся мастером в своем искусстве до такой степени, что

не только люди, но и животные его искусством обманывались и птицы даже

пытались клевать виноград, который он рисовал на стене.


Как это часто случается с незаконными детьми, которые заставляют

признать себя, убив своих родственников, Архелай тоже был убит. За избытком

насилия часто следует анархия: в течение десяти лет, последовавших за

смертью Архелая, в Македонии был хаос.


В конце этого десятилетия Аминт II, двоюродный брат Архелая по законной

линии, снова взял в руки царскую власть, но царствование его было

несчастливым, поскольку он не только вовевал с соседями, которым удалось на

время лишить его трона, но, кроме того, дома со своей супругой Эвридикой вел

еще более жестокую войну, в которой и потерпел поражение.
В молодые годы, только приехав в Македонию, я видел эту Эвридику,

царевну Линкестиды, ставшую матерью знаменитого царя Филиппа, -- следует

рассказать о ее жестокости, кровожадности, властолюбии и чудовищных

преступлениях. Редко воплощается в женщине столь ярко тяга к убийству. Для

нее оно являлось и естественным средством, и наслаждением. От мужа у нее

было четверо детей: дочь и три сына. Дочь в очень раннем возрасте выдали

замуж за Птолемея Алороса. Эвридика вскоре воспылала к этому Птолемею

неистовой страстью и стала любовницей своего зятя. С тех пор члены семьи

стали гибнуть от ее руки.
Первой жертвой стал сам царь Аминт, обманутый супруг. Поскольку никто

еще не знал, на какие злодеяния способна Эвридика, то поначалу ее не

решились обвинить в преступлении. Однако вскоре Эвридика отравила свою дочь,

чтобы избавиться от соперницы на ложе зятя.


Если страсть была удовлетворена, то властолюбие не ослабло ни в

Эвридике, ни в ее любовнике. Старший из трех сыновей Эвридики был

провозглашен царем под именем Александр II; чтобы отнять у него власть,

Эвридика и Птолемей расправились с ним таким образом, что на преступление

наложилось еще и святотатство. Во время ритуального танца, при котором

присутствовал молодой царь со всеми атрибутами верховного жреца, Птолемей,

затеявший с воинами из своей стражи подобие схватки, приблизился к

безоружному царю и пронзил его мечом. Затем он настоял на том, чтобы это

убийство признали несчастным случаем. Царем провозгласили второго сына

Эвридики, Пердикку, а регентом -- Птолемея Алороса, тогда как последнего

сына, Филиппа, вначале отправили на родину матери, в Линкестиду, чтобы

держать его подальше от трона, а затем в Фивы в качестве заложника. Проведя

несколько лет в безвластии, под угрозой смерти, Пердикка III смог наконец

покончить с ужасным Птолемеем. Филипп вернулся из Фив, чтобы помочь своему

брату. Эвридика сбежала и укрылась в своем родном племени, но не сложила

оружия. У нее была душа полководца, она умела вести воинов в бой. Она

собрала войска, спустилась к Пелле и отомстила за смерть любовника, убив

второго своего сына.


Племя македонцев ни в чем не уступало ни Атридам, ни потомкам Лайя;

Эвридика из Линкестиды превзошла Клитемнестру; а одному из ее сыновей,

оставшемуся в живых, пришлось превзойти Эдипа.
Филипп, последний сын Эвридики, прекрасно знал, какая ему уготована

судьба; он предупредил события, убив свою мать. Петля затянулась, круг

замкнулся; убийство матери под стать детоубийству.
Однако все это время могущество Македонии крепло, несмотря на трагедии,

происходящие с ее правителями. Всегда удивительно видеть, как народ выходит

на первый план, в то время как смуты раздирают тех, кто над ним властвует и

кровь заливает дворцовые плиты. Однако не стоит заблуждаться: дело в том,

что именно в жилах этого народа закипает горячая кровь. Кто силен, тот

воинственен, и та же сила, которая возносит царство к высшему

предназначению, толкает его правителей к противоборству. Поэтому никогда не

придавайте значения тому, что соперничество, взаимные обвинения, тяжбы,

изгнания потрясают молодую нацию, не думайте, что она преждевременно

задохнется, истощится: просто она переживает болезнь роста.


В тот же год, когда Филипп встал у власти в Македонии [2], новый

фараон, в результате восстания, свергнувшего его отца Теоса, взошел на

египетский трон, а в Персеполе незаконнорожденный Артаксеркс III, убив своих

братьев, сменил на престоле Артаксеркса II.


Сильные раздоры сотрясали небеса. Именно в это время я был призван

истолковывать знаки свыше и предсказать, что предназначили боги Македонии.



III. ХРАМ И КНИГА

Я никогда не читал вслух надписи, начертанные на стенах храмов.


Я произносил лишь то, что имел право произнести, потому что не все

может быть услышано.


Наши храмы -- это книги из камня; большую часть их страниц не должно

читать низшему жречеству, и тем более непосвященным. Я отношусь к тем, кому

дозволено читать все, что написано на каменных страницах храмов.
В фиванских храмах, в Египте, где я учился, в некоторых залах стоят

камни: на одних начертаны знаки, на других ничего нет, опять знаки -- и

снова голый камень; переходя от испещренного знаками камня к другому,

чистому, видишь только подобие текста, наделенного смыслом; те, кто прочитал

его, думают, что поняли содержание, на самом же деле они не понимают ничего,

потому что нужно еще зайти с другой стороны стены, где в такой же

последовательности расположены камни, не тронутые резцом, и другие, покрытые

знаками, при том, что каждому камню с надписью в одном зале соответствует

чистый камень в другом.
И если ты не способен прочитать то, что начертано по обе стороны стены,

ты не сможешь познать истину.


Моя книга написана так же, как и каменные скрижали храмов Фив и

Мемфиса. Страницы, исполненные ясного смысла, чередуются в ней со страницами

темного содержания, которые нужно читать в ином свете. Книги должны

создаваться, как храмы, потому что книги, как и храмы, -- всего лишь образы

мира, в которых за видимостью скрыта тайна, в которых сам человек -- всего

лишь проявление божественного. Но сам он не понимает своего сокровенного

смысла и может постичь лишь малую его толику, необходимую для того, чтобы

осуществить свое предназначение в мире.



IV. РЕГЕНТ ФИЛИПП

Со смертью Эвридики круг замкнулся: плод снова превратился в зерно,

змея свернулась в клубок, чтобы затем развернуться вновь.
Единственный малолетний сын Пердикки III был провозглашен царем под

именем Аминта III, и вскоре македоняне назначили Филиппа, покаравшего

нечестивую царицу, опекуном его племянника, регентом царства. На самом деле

его вскоре стали считать настоящим властелином, ему оказывали высшие

почести, называли надлежащими титулами и вел он себя как настоящий царь, по

праву и по закону, каковым и стал восемь лет спустя по всеобщему согласию.


Филиппу исполнилось в то время двадцать три года. Это был высокий,

красивый юноша атлетического сложения, с мощными мышцами, крепкий, как и

всякий потомок горцев. Тело его закалили упражнения, в которых он всегда

побеждал своих сверстников. У него были очень темные блестящие глаза, тело

его покрывали темные жесткие волосы. Носил он бороду клином и короткую

стрижку. Филипп производил чарующее впечатление на женщин и на мужчин до тех

пор, пока вино, сластолюбие и боевые ранения не придали ему в последние годы

жизни отталкивающий вид. Его звонкий смех, общительность, жизнерадостность,

простота, с которой он спускался на арену, чтобы повалить на землю самого

сильного борца или обогнать самого быстрого бегуна, непринужденность в

обращении со слугами и воинами помогали ему быстро завоевывать дружбу,

зачастую недолгую, которую он вскоре предавал, потому что был, без сомнения,

самым коварным из когда-либо живших на земле людей. Двуличность была столь

же естественна для него, как дыхание; ему нравилось обманывать так же, как

выполнять физическое упражнение; иногда он даже не отдавал себе отчета в

том, что обманывает -- настолько ложь стала частью его самого.


Он был не воздержан в удовольствиях, разговорчив, а после третьего

бокала превращался в горлопана, играл так, словно родился с игральными

костями в руках, и позволял себе такие излишества в отношении женщин, что

все это вскоре превратилось в притчу во языцех. Ни одна из тех, что,

попавшись ему на глаза, приоткрывала стройную ножку, гибкую талию, крепкую

грудь, не избегала преследований этого охотника, однако стоило ей лишь

немного пококетничать, как он сам становился ее добычей. Те, кого он

когда-либо заманивал в укромные места, те, что говорили ему: "Да оставь меня

в покое, все женщины одинаковы, когда гаснет светильник", -- хорошо это

знали, потому что, на самом деле, все женщины для него были одинаковы, но он

никогда не хотел признать за собой это очевидное свойство своей натуры и

всегда ожидал от удовлетворения своего желания какого-то иного удовольствия,

нежели то, которое получал.
Он любил все, что было связано с Афинами, мечтал, чтобы его принимали

за афинянина. Он пытался подражать аттическим нравам, говорить на тамошнем

наречии, отличном от македонского, следовать тамошней моде, но, поскольку он

не был способен к систематическому самообразованию и не мог себя к этому

принудить, то не питал по отношению к себе иллюзий и злился, заметив у

афинянина взгляд, оценивающий его по достоинству: "Пройдоха, но мужлан".


Всем лучшим в своем воспитании он был обязан годам, проведенным в Фивах

в качестве заложника, и потому, желая походить на афинянина, он на самом

деле вел себя как беотиец.
Войско было постоянной его заботой. Лишь только став регентом, по

образцу знаменитой фиванской фаланги он создал македонскую фалангу шириной в

десять -- шестнадцать, рядов: воины первых рядов были вооружены короткими

копьями, в то время как воины четвертого ряда держали копья в четырнадцать

или даже тридцать шагов длиной, которые клали на плечи впередистоящих,

выставляя навстречу врагу заградительный частокол. Именно эта фаланга

снискала Филиппу победы.
В первые дни своего властвования он создал по этому подобию войско

численностью в десять тысяч человек, которое применил сначала против

соплеменников своей матери, истребив из них семь тысяч и окончательно изгнав

остальных в горы Линкестиды.


Пять претендентов на престол выступили с войсками, чтобы оспорить его

право на венец. Филипп, признавший своего малолетнего племянника царем лишь

для того, чтобы утвердиться у власти, обратил в бегство троих претендентов,

умертвил четвертого и наголову разбил войска пятого. Он имел власть и армию,

и теперь нуждался в золоте, чтобы содержать армию и сохранить власть. Тогда

он захватил золотые копи на горе Пангее, бывшей частью афинских колоний и,

принеся извинения афинянам, заверил их, что действовал таким образом лишь

для того, чтобы лучше исполнить свой союзнический долг; однако эти копи он

оставил за собой и так их использовал, что македонские золотые монеты с его

профилем распространились по всей Греции, а затем и в более далеких странах,

вплоть до западного побережья Великого океана.
Таким образом, у него было все, что нужно, и теперь ему недоставало

лишь согласия богов, без которого нельзя рассчитывать на долговременное

согласие народов. А народы, находившиеся во власти сильной державной руки,

проявляли нетерпение и, поскольку память людская недолговечна, стали

осуждать своих господ за те поступки, которые раньше приветствовали.
Филипп избавил Македонию от преступлений Эвридики и от набегов

линкестидцев; тем не менее, он продолжал считаться убийцей своей матери.

Чтобы стереть пятно этого деяния, о котором шептались во всех лавках при

обнародовании всякого нового эдикта, я посоветовал ему совершить

паломничество в Самофракию: совершенное гам жертвоприношение богам Кабирам

снимает с человека грех кровопролития, каковы бы ни были совершенное им

убийство и его причины. Перед тем, как предложить ему это путешествие, мы

часто собирали коллегию жрецов, изучали расположение звезд, толковали

пророчества и рассчитывали время. Мы принимали посланников от многих

оракулов. Мы знали, что из Самофракии Филипп вернется не один.

V. ВРЕМЯ АМОНА

Надобно знать, что есть годы вселенские и годы земные; в большом

вселенском году примерно двадцать пять тысяч наших лет, и поделен он на

месяцы длиной приблизительно в две тысячи сто лет каждый. Вселенские месяцы

высчитываются по смещению точки равноденствия на циферблате Зодиака; они

проходят знаки Зодиака в обратном направлении, нежели земные месяцы. Так, в

смене месяцев земного года Дева следует за Львом, а Козерог за Стрельцом, в

то время как по очередности вселенского года за Стрельцом следует Козерог, а

за Девой -- Лев. Это говорит о том, что каждому моменту там соответствует

его противоположность здесь и что упомянутые циклы, вращаясь в

противоположных направлениях, представляют как видимую, так и невидимую

сущность той же самой жизни.


Надобно знать, что каждый месяц большого вселенского года называется

"временем" и что управляет им один из двенадцати знаков. Земной год

завершается знаком Рыб, а начинается в знаке Овна; вселенский год

заканчивается в знаке Тельца, начало же его -- в Рыбах. Промежуток от

времени Овна до времени Рыб отмечен на небе расположением звезд, которое

называется "концом времен", что вовсе не означает, что мир должен рухнуть, а

означает лишь, что двенадцать времен минули.
Надобно знать, что то, о чем я здесь рассказываю, свершилось к концу

двенадцатого времени, то есть времени Овна, которое сменило семнадцать

столетий назад время Быка и которому осталось не более трехсот пятидесяти

лет.
Надобно знать, что в Египте ипостасью Овна является Амон [3]. Однако не

следует думать, что Амон и Амон-Ра -- это одно и то же: ведь в царственном

солнечном Ра божественным образом воплощен полный земной год, а Амон-Ра

является ипостасью Ра во 'времени Овна. Ошибаются также те, кто считает Ра

верховным божеством египтян, равно как и другие, которые думают, что

египтяне не знают высшего божества, создателя всего; Ра -- божественная

ипостась Солнца, при том, что он -- самый великий среди наших богов --

является лишь созданием Единственного непроизводного, всеобщего, не

сводимого к одному, но являющегося источником всего, бога, слишком великого,

чтобы наделять его именем и даже чтобы вообще называть его богом.
Надобно еще знать, что Зевс-Амон в Греции является ипостасью Амона-Ра в

Египте, как, впрочем, и Амон-Найос и Мин-Амон молниедержащий, и как

Бел-Мардук в Вавилонии. Все это -- лики одного и того же бога-времени, под

которыми он известен в разных местах, где ему поклоняются. Благодаря жрецам,

все святилища Амона-Ра и Зевса-Амона всегда были связаны между собой, а в те

времена -- связаны еще более тесно из-за пророчеств, о которых мы были

извещены.
Ничто из того, что происходило в древние года, и из того, что должно

случиться в будущем, не было тайной для египетских мудрецов. С самого начала

конец Египта был предрешен. Божественный Гермес предсказал божественному

Асклепию:


"...придет время, когда станет ясно, что египтяне напрасно почитали

своих богов; все их молитвы будут бесполезны, бесплодны. Иноземцы заполнят

их страну. И тогда эта земля -- родина святилищ и храмов -- вся покроется

могилами и мертвыми телами. О, Египет, Египет! От твоих верований останутся

лишь легенды, и даже твои дети, родившиеся после, не поверят им. Ничто не

уцелеет, кроме слов, выбитых на камнях, которые поведают о твоих благих

деяниях" [4].
Так вот, эти последние времена были уже близки. Уже не раз иноземцы --

персы, завоевывали Египет, опрокидывая алтари Амона и подвергая гонениям его

жрецов. Их прогнали при помощи греческих войск. Однако было предсказано, что

они явятся вновь и что новый фараон Некта-небо II окончит дни свои не на

троне отцов. Мы знали об этом, и сам он это знал, так как было предсказано,

что он будет последним фараоном-египтянином.


И все же вера Амона еще не погибла, потому что время еще не истекло. Мы

были оповещены о том, что произойдет божественное воплощение Амона, которое

в последний раз утвердит его веру, прежде чем он исчезнет в Рыбах.
Пророчество гласило: "И тогда Солнце взойдет на севере".
Жрецы, изучавшие по звездам судьбы народов, обращали взоры в сторону

самых северных стран, где исповедовалась вера Амона, в сторону царств,

находившихся на севере Греции. Одно святилище Зевса-Амона имелось в Афитисе

в Македонии, другое -- в Додоне в Эпире, в дубовой роще. Но самое главное

святилище и самый главный оракул находились в оазисе Сива в Ливии. Наши

взоры были прикованы к судьбам царевичей Эпира и Македонии. Вычисления

делались исходя из пророчеств; восстановитель веры, это солнце,

воплотившееся в человеке, должен быть зачат в течение осени, в последний год

105-й греческой Олимпиады.
Из того, о чем можно говорить, нужно сказать следующее: предсказания

обычно сбываются не сами по себе, а потому, что мы действуем таким образом,

чтобы они свершились. Смысл пророчеств предупредить мудрецов о том, что они

должны делать, чтобы свершилось то, что должно свершиться. Но так как

великим знанием обладают очень немногие, они никогда в полной мере не бывают

услышаны.

VI. ОЛИМПИАДА

Мы ехали верхом из Пеллы к берегу моря, где затем пересели на корабль,

идущий к архипелагу. В свите у Филиппа был некий Антипий, по прозвищу

Антипатр, сын Йолла, лучший из военачальников, человек, которому Филипп

доверял безраздельно и с полным на то основанием, поскольку никто и никогда

не был столь предан Филиппу, чтобы тот мог сказать: "Я спал спокойно, потому

что Антипий бдил".
Его верность граничила с назойливостью, он так беспокоился о благе

своего господина, которого был старше лет на двадцать, что не задумываясь

попрекал его прилюдно; его называли еще Антипием Премудрым. Нося шлем, он

преждевременно облысел. Глядя на него, я читал на его челе, что он переживет

Филиппа, будет пользоваться в Македонии большой властью и что превратности

судьбы омрачат последние дни его жизни. Его непросвещенный ум не был

способен к широте мышления, его способностей хватало лишь на то, чтобы

исполнять обязанности военачальника, подчиняя своей воле войска. Меня он не

любил никогда, потому что ничего не понимал в божественных науках. Филипп в

глубине души опасался его, и когда во время игры видел, что в палатку с

суровым видом входит Антипий, он прятал кости и рожок под кровать. Но

Антипий был полезен Филиппу, так как всем своим видом постоянно напоминал

ему об обязанностях властителя.
Высокий скалистый берег острова Самофракия выступил из вод перед носом

нашего корабля. Пристав в порту Палеаполе, мы увидели, что он кишит толпами

народа, так как сюда на празднование мистерий, которое начиналось на

следующий день, сошлось множество паломников и разных стран. Филипп был

принят с почестями, соответствующими его царскому достоинству; ему показали

святилища и прилегающие к ним кварталы, где жили жрецы и священные гетеры.


"На время мистерий мы выбрали тебе спутницу царской крови, если твой

вещун согласится с нашим выбором, -- сказал Филиппу главный жрец. -- Ее

зовут Олимпиада, ей шестнадцать лет. Ее покойный отец Неоптолем был царем

Эпира, а брат ее Александр Молосс -- царь в соседнем с тобой государстве.

Она происходит из рода Ахилла, с детства воспитывалась в храме в Додоне и

вот уже несколько месяцев живет при нашем святилище. В течение десяти дней

она будет все свое время! посвящать тебе, вместо того чтобы принадлежать

многим паломникам, подобно другим гетерам".


Затем в храме я имел долгую беседу с самыми главными жрецами. Там были

не только служители храма Кабиров, но также жрецы из других святилищ;

некоторые прибыли из Додоны, один маг -- из Эфеса, что в Лидии, а один

египтянин был прислан первым жрецом Амона. Мы сели в круг на землю так, что

в центре образовалась окружность правильных очертаний, и погрузились в

медитацию.


"Эта жрица Зевса-Амона, божья служительница, является земной супругой

Бога [5], -- сказал один из жрецов Кабиров. -- Мы поручили ее заботам змею,

которая, будучи недвижима, изображает начало и конец, а когда двигается,

отсчитывает ритм Вселенной".


Жрец-астролог наметил на круглой навощенной дощечке расположение звезд,

под которыми родилась Олимпиада.


-- Это точно она? -- спросил меня великий жрец. Я прикрыл глаза, чтобы

постичь смысл.


-- Да, это она, -- ответил я. -- Ведает ли она, что уготовано ей

судьбой?
-- Да, ей было об этом объявлено, и она знает свое предназначение.


Положив руки на колени, мы вновь погрузились в медитацию.
-- Видишь ли ты ее подле него? -- снова спросил он меня.
-- Я уже давно ее вижу.
Тогда заговорил египтянин:
-- Северное царство станет яйцом, которое вскормит Восстановителя веры,

однако тот, кого назовут его отцом, не будет его отцом. Дух Амона не может

снизойти на царевича Северного царства, поскольку сам он не является сыном

Амона.
-- Дух Амона может снизойти на его жрецов.


-- Да, может, если фараон не оставит по себе продолжателя и если Амон

прикажет небесному гончару.


После этого мы разошлись.
На следующий вечер, с наступлением темноты, жрецы, гетеры и паломники

собрались у храма, перед которым были воздвигнуты статуи четырех богов

Кабиров -- Аксиры, Аксиокерсы, Акагокерса и Кадма -- две статуи с поднятыми

фаллосами символизировали мужское начало, две других -- женское. Их называли

также: Деметра -- олицетворяющая созидание, Персефона -- возрождение из

огня, Гадес -- смерть человека и Гермес -- его рождение.


Мистерии являют собой грандиозное представление, похожее на театр, с

той только разницей, что здесь нет зрителей, или, вернее, те, кто думают,

что они зрители, сами того не ведая, становятся актерами. Потому что этот

театр воспроизводит саму жизнь, и в нем посредством необходимых

символических и магических действий исполняют события жизненного цикла,

чтобы освободить нас от неправедных поступков, которые мы совершили, от

дурного влияния, которому мы подчинились, и от воспоминаний о благих

деяниях, от которых мы отвратились.


Театральные представления, на которые смотрят толпы, сидя на скамьях

театрона в наших городах, -- это всего лишь мирское подобие мистерий;

последние избавляют нас от того, что нами содеяно, в то время как первые

освобождают нас от наших собственных желаний.


Для посвященных действия мистерии наделены ясным смыслом, в то время

как непосвященные ничего в этом не понимают, но это не столь важно, потому

что магические символы действуют сами по себе и их влияние сказывается на

вещах более глубоких, чем сознание и понимание.


Мистерия Кабиров началась с представления о смерти, с изображения

убийства; затем великий жрец Кой, наделенный правом прощать неправедные

деяния, подойдя к каждому, освободил его от бремени дурного поступка,

прервавшего ход божественного жизненного цикла.


Он возложил руки на Филиппа и долгое время не отнимал их, а затем

остановился перед Антипием, который, казалось, был этим удивлен и которому

стало не по себе, -- ведь, как всякий солдат, много убивавший и

приказывавший убивать, он считал себя совершенно безгрешным. И вдруг все

увидели, как Антипий Премудрый, подобно некоторым другим присутствующим,

охваченный буйством, ринулся вперед, нанося колющие удары по земле -- при

том, что в руках у него ничего не было, -- а затем бросился на невидимый

труп и забился на земле с пеной у рта; он поднялся лишь, когда Кой возложил

на него руки, но еще дрожал всем телом вплоть до выхода гетер.
Они вышли под звуки флейт, в руках держа ситры и трещотки, кимвалы и

тамбурины; занавеси в храме распахнулись и появилась огромная маска,

скрывавшая под собой жреца, исполнявшего роль Адама, первого человека

людского племени. Я знал, что следом за ним должна появиться богоподобная

заклинательница змей. Я прикрыл глаза, чтобы в последний раз представить ее

такой, какой много раз видел ее в своих прозрениях и понять, когда подниму

веки, не ошибся ли я. Я гнал прочь всякую мысль, пытаясь представить себе ту

большую черную сферу с сероватой аурой вокруг, в центре которой мы, вещие

люди, распознаем лица и тела, удаленные на большие расстояния. Затем я

открыл глаза.


Олимпиада была тут, передо мной, -- так близко я не ожидал ее увидеть.

Она все приближалась, тонкая, почти обнаженная -- лишь прозрачная ткань

прикрывала ее бедра и грудь. Все факелы были опущены к земле, но она так вся

и лучилась светом. Вокруг ее тела обвивалась змея Амона, чешуйчатая голова

которой лежала на ее плече, подобно огромной живой драгоценности. У нее была

очень белая кожа, узкое лицо, дугообразные брови, но главное, что я смог

заметить, -- это огромные глаза с металлическим блеском: я часто видел эти

глаза посреди черной сферы; они сияли, как слюда, и была в них какая-то

странная сосредоточенность на своем предназначении. Олимпиада была

небольшого роста, но ее легкое тело, выдерживавшее немалый вес змеи,

по-видимому, таило исключительную силу. Она подошла ко мне, и голова змеи

почти коснулась меня. Я заметил три маленькие родинки у нее на лбу, на плече

и на груди -- в тех местах, на которые возлагают руки при посвящении фараона

в таинство. Ее волосы в свете факелов отливали рыжиной. Я подошел к Филиппу,

до того сидевшему с мрачным видом, а теперь вдруг разинувшему рот от

изумления, и прошептал ему: "Эта та, что предназначена тебе судьбой".


Но она уже отвернулась.
Второй частью мистерии было представление о зарождении жизни; видимо,

только таким способом можно смягчить то потрясение, которое вносит

вмешательство в божественный распорядок жизни, потому что всякая угасшая

жизнь должна быть восполнена новой, потому что искуплением за отнятую жизнь

является дарение жизни, потому что лишь любовь стирает память об убийстве, а

за кончиной вновь и вновь следует новая жизнь.


Олимпиада подошла к жрецу, изображавшему Адама, который стоял теперь в

центре площадки перед храмом; она танцевала перед ним со змеей в руках, и

то, как она подносила к своим губам язык змеи, как оборачивала вокруг своей

шеи и живота толстые зеленые кольца, как пропускала тело змеи между своих

ляжек, как разворачивала ее, чтобы затем снова обернуть вокруг себя, не

могло не вызвать чувства жуткого восхищения. Другие гетеры играли на своих

инструментах и пели, следуя ритму, заданному жрецами, -- это был ритм

рождения жизни -- и все паломники, сами того не сознавая, дышали в ритме

этого танца.
Факелы то опускались, то поднимались, свет и тень пробегали по телу

Олимпиады, которая теперь, лежа на земле, с таким пылом и совершенством

изображала любовный трепет, что присутствующие не могли сдержать криков

восхищения; Адам бегал вокруг нее сужающимися кругами; приблизившись совсем,

он поднял ее на руки и исчез вместе с нею за занавесями храма; змея,

извиваясь по камням, уползла следом за ними.


Через мгновение Олимпиада появилась вновь, но уже без Адама и змеи.

Мистерия окончилась, и простые паломники удалились в квартал гетер.


Я подвел Олимпиаду к Филиппу. Эту ночь он провел с ней, не обладая ею,

ибо заклинательница священной змеи во время мистерий не может принадлежать

никому, кроме бога. Тем не менее, она обучила Филиппа, который был груб и

скор в своих удовольствиях, таким ласкам, о которых он до сих пор и не

догадывался. Жрецы научили ее всем тонкостям любовной науки, потому что нега

является одним из путей к познанию божественного. Ночь за ночью, в течение

всего времени мистерий, когда паломник" забывают о себе самих и о времени и

освобождаются от неведомых им доселе страданий, Олимпиада открывала Филиппу

тайные пути, связывающие плоть с духом, и он безумно увлекся ею, как мы того

и ожидали. Он не был слишком скрытен в таких вещах, и после ласк Олимпиады

только о них и говорил целыми днями.
Сверх того, для верности, чтобы укрепить союз, мы приворожили Филиппа,

однако это было почти излишним; сама Олимпиада, с помощью расточаемых ею

милостей и осторожных отказов очаровала регента Македонии. Филипп

расставался с нею лишь для того, чтобы снова ждать встречи, его взор не

обращался более к другим девицам, от зари и до зари он был погружен в

воспоминания о прошедшей ночи, и нетерпение, с которым он ожидал начала

мистерий, и то, как он пробирался в первые ряды зрителей, и глубокие вздохи

умиротворения и надежды, вырывавшиеся из его груди, лишь только появлялась

Олимпиада, бледная и хрупкая, обвитая перламутровыми змеиными кольцами, --

все это говорило о том, насколько он привязался к ней.


Каждый вечер роль Адама исполнял новый жрец. Однажды, когда Олимпиада

ушла за занавеси, а я стоял перед входом в храм, сквозь оглушительный грохот

кимвал и трещоток, усиленный эхом зала, из глубины донеслись до меня

заклинения Олимпиады: "Дух ослепительного Амона, снизойди на рабу твою,

окажи честь супруге твоей. Подари ей сына, который будет посвящен тебе,

который будет твоей десницей на Земле. Чтобы царствовал он над людьми, чтобы

царствовал он над народами. Ослепительный дух Амона, ослепительный дух

Зевса, снизойди на рабу твою. Чтобы сын твой стал великим, чтобы сын твой

стал благородным, чтобы сын твой стал царем, чтобы явил он твою мощь, чтобы

стал он защитником твоей веры, богоравным властителем царств".


Потом она произносила лишь имя Амона, непрестанно повторяя его в ритме

священных песнопений.


На одиннадцатую ночь, когда мистерии окончились, Олимпиада, по нашему

совету, согласилась отдаться Филиппу; тот на следующее утро объявил, что

намерен сочетаться с нею законным браком.
Услышав эту новость, Антипий Премудрый принялся кричать, что Филипп

либо сошел с ума, либо его околдовали, пользуясь его склонностью к

сладострастию. "Если уж она так тебе нравится, то возьми ее с собой как

наложницу. А еще, зная тебя, бьюсь об заклад, что прельщаться ты ею будешь

недолго".
Филипп отвечал, что этого быть не может и что, поскольку Олимпиада --

одновременно и царевна, и жрица, то он обязан на ней жениться, если хочет,

чтобы она покинула храм.
"Ну так и оставь ее жрецам, для которых она и предназначена, -- сказал

Антипий. -- Ты хочешь пустить под свою крышу заклинательницу змей, колдунью?

Пусть она и царевна! Ты -- первый человек в Македонии, кто хочет взять в

жены девку, чье ремесло состоит в том, чтобы предаваться разврату с

мужчинами на ступеньках храмов, девку, которая отдавалась до тебя другим, и,

без сомнения, будет потом отдаваться следующим! Как же ты слеп! Хорош ты

будешь, когда какой-нибудь путешественник, бывший тут, оказавшись при дворе

в Пелле, вспомнит, что видел твою супругу с голым животом и задранными

ногами, катающуюся по земле среди сотен таких же проституток и горлопанов,

предающихся забавам Приапа!"


Оскорбленный Филипп тут же обвинил Антипия в святотатстве и

богохульстве. Все, что здесь происходит -- чисто и свято, и ничего общего не

имеет с обычным развратом. И не забыл ли сам Антипий, как он вел себя во

время мистерий? Смешивая политику с любовью, Филипп убеждал себя, что не

может заключить лучшего союза. Родина Олимпиады, Эпир, соседняя с Македонией

земля. Таким образом, он обеспечивал себе союзника в лице Александра

Молосса. Филипп попросил меня изучить расположение звезд и посмотреть

предсказания, -- они подтвердили то, что я уже знал раньше.


Сама же Олимпиада вся была во власти ослепительной надежды получить

обещанного ей предсказаниями сына Амона. По отношению к Филиппу она не

испытывала ни любви, ни отвращения. Разве найдется человек, способный

пробудить в ней любовь, если она живет в мистическом единении с богом? В то

же время она с изумлением, естественным для шестнадцатилетней женщины,

смотрела, как странная судьба вела ее через леса Додоны и святилища Кабиров

к трону великой царицы Македонии.
Вскоре посланник отбыл в Эпир.

VII. ФИВАНСКАЯ СТЕНА

Тот, кто воспитывался в большом храме в египетских Фивах, был допущен в

зал рождений, где находится все, что связано с появлением на свет будущего

фараона. И вот что смог прочитать и понять тот, кто был туда допущен.
Вначале жрецы Амона высчитывали время и день, когда дух Амона снизойдет

на царствующего фараона, чтобы тот приступил к зачатию продолжателя своего

рода. В это время бог-ваятель Хнум в небесных высотах лепил будущего фараона

и его двойника. И когда наступал условленный день, жрец-провозвестник входил

к супруге фараона, которая должна была понести, и говорил ей: "Пришло время,

чтобы ты зачала этого сына". Этот сын не обязательно должен был быть ее

первенцем.
Затем происходило совокупление, во время которого Амон приобретал вид

фараона и воссоединялся с царицей; в это время царица, громко крича,

начинала понимать, что сын ее будет наделен необыкновенными чертами и

качествами.


Потом в течение всей беременности двойник ребенка, который должен был

родиться, восседал на коленях Амона, направлявшего его судьбу, а все боги и

гении царств, которыми ему надлежало править, бдили у чрева матери, в

котором была заключена его земная ипостась.


Затем, когда срок беременности подходил к концу и на свет появлялся

царственный ребенок и сын царя, двойник его спускался с колен Амона, чтобы

слиться со своим земным телом. Тогда ребенка кропили очистительной водой из

двух амфор [6]. Так появлялся на свет тот, кому надлежало царствовать, кому

надлежало стать самым выдающимся человеком своего времени.
Лишь жрецы и пророки Амона могут переносить дух Амона, а фараоны тут

лишние.


VIII. НЕСЧАСТЛИВЫЙ БРАК

Нетерпение жениха было столь велико, что свадьбу Олимпиады и Филиппа

отпраздновали в следующем же месяце.
В ночь перед бракосочетанием Олимпиада видела сон. Ей снилось, что

сверкнувшая в небе молния поразила ее в живот и что огромное пламя,

вырвавшееся из ее чрева, объяло небеса. Она закричала -- на крик сбежались

всполошенные женщины. Наутро все во дворце уже говорили о ее видении. Так

как молния -- это атрибут Зевса, то все пришли к выводу, что этим знаком

объявлено о появлении потомства, которому уготовано самое высокое

предназначение.
Свадебный обряд совершался по македонскому ритуалу. Олимпиада, чье чело

было убрано листьями, под легкой вуалью, одетая во все белое, поднялась на

колесницу, запряженную шестеркой белых быков с длинными рогами, по форме

напоминающими лиру. Филипп занял место подле нее. Впереди колесницы рабы

несли потушенные факелы, а во главе процессии шли эфеб, игравший на флейте,

и дева, державшая пустую амфору.


Толпа, стоявшая вдоль всего пути, размахивала лавровыми ветвями.

Каждому хотелось увидеть царевну, которую выбрал регент и о которой ходило

столько странных слухов.
По прибытии в храм Деметры жрица произнесла ритуальное обращение к

чете; ребенок преподнес супругам в корзине священный хлеб, который они

вместе преломили в знак нерушимого союза.
Затем процессия во главе со слугами, несшими уже зажженные факелы,

вернулась во дворец. Пир, во время которого гости располагались по двое или

по трое на ложах, продолжался до самой ночи. Филипп пил больше, чем

следовало, и призывал приятелей напиться вместе с ним, чтобы отпраздновать

его радость.
Олимпиаду постигло тогда первое разочарование. Напоминающая маленького

идола, с тонким носом и сияющими глазами, она неподвижно сидела под большой

фреской Зевксиса и наблюдала за македонскими царевичами, которые предстали

перед нею как есть -- то есть пьяницами, горлопанами, людьми грубыми в своих

развлечениях. Филипп, по всегдашнему своему обыкновению, говорил спьяну

такие вещи, которые следовало бы держать при себе. Он слишком много

вспоминал о Самофракии, он хотел каждому показать прелести своей супруги и

разозлился, когда она отказалась раздеться, чтобы продемонстрировать, что

она умеет танцевать лучше, чем нанятые для пира танцовщицы. Антипий, пивший

умеренно, пребывал в мрачном настроении.


Наконец Филипп решил взять свою жену на руки, чтобы отнести ее в

брачные покои. Гости с пением провожали их. Одна из родственниц поставила в

покоях священный факел в знак божественного покровительства. Потом двери

закрыли, и желающие могли снова вернуться к возлияниям.


В ту ночь Филипп не обрел чаемых им наслаждений. Он пожаловался мне на

это на следующее утро; супруга не снизошла к его домогательствам, да и сам

он не испытал того волнения, которое познал на Самофракии и которое столь

сильно побуждало его к свадьбе. Он отнес эту неудачу на счет вина. Но, ко

всему прочему, сам он имел видение, сильно его встревожившее.
Ему снилось, что он опечатал воском чрево своей супруги; на печати был

выгравирован лев. Он попросил меня истолковать сон.


"Повелитель, -- ответил я ему, -- никто никогда не опечатывает пустые

мехи". -- "Это я понимаю, -- сказал Филипп. -- Ты мне нужен не для того,

чтобы давать такие ответы. Я хочу знать, кто наполнил эти мехи".
Им овладели подозрения, пелена спала с его глаз.
Я попросил отсрочки для обдумывания ответа, дабы он не был ложью, но

чтобы и правды вопрошающий не смог постичь до конца.


"Твой сон не оставляет сомнений, -- ответил я Филиппу. -- Он означает,

что в первую брачную ночь твоя супруга уже была беременна и что она

произведет на свет младенца мужского пола, у которого будет сердце льва".
Мой ответ отнюдь не исчерпал всех вопросов Филиппа по поводу Олимпиады

и не рассеял их взаимного разочарования. Дух разлада воцарился в их ночных

покоях. Вдали от воодушевлявших ее мистерий Олимпиада, казалось, стала

равнодушна к радостям любви на супружеском ложе. Она, знавшая восторг

слияния с богом, с презрением взирала на этого грубого солдата, видевшего в

ней лишь орудие для удовлетворения своей похоти.


Избранница Амона, обладательница тайны, которую она бережно хранила"

Олимпиада была оскорблена тем, что ее не почитают как жрицу, когда Филипп

довольно грубо напоминал ей о Самофракии. Она отворачивалась от него, смеясь

про себя над супругом, обманутым еще до свадьбы, за которого она вышла замуж

лишь повинуясь высшей власти. Каждое утро Филипп выходил из спальни с

озабоченным лицом, не понимая, что с ним происходит.


Однажды ночью, лежа рядом с Олимпиадой, он с удивлением обнаружил,

придвинув к ней ногу, что бок у нее ледяной. "Как ты можешь говорить, что у

меня ледяной бок, -- ответила Олимпиада, не скрывая иронии, -- если ты до

меня даже не дотронулся?" Тогда Филипп отбросил простыню. То, что он увидел,

извергло из его груди крик. Огромная змея лежала в кровати, вытянувшись

между ним и его супругой. Он бросился за кинжалом. Но Олимпиада кинулась на

мужа и схватила его за руку. Это была ее змея, священное животное, которое

передали ей жрецы. Филипп упорствовал, тогда она ему крикнула, что надо быть

большим трусом, чтобы испугаться такой безобидной твари, которую она,

женщина, приручила, и что поднять на нее руку -- святотатство. И разве он не

знает, что священная змея является ипостасью Зевса-Амона, когда ему хочется

принять ее облик. Если Филипп убьет ее змею, она никогда более не подпустит

его к себе, а его ожидает страшная кара. В конце концов она расцарапала ему

лицо. Испугавшись как гнева Олимпиады, так и самого этого открытия, Филипп

схватил свои одежды и выбежал из покоев, оглашая дворец криками. "Довольно,

-- говорил он себе, -- я уже женился на проститутке, но вдобавок ко всему

она еще и колдунья, и сумасшедшая". С того дня он отказался разделять ложе с

ней и с ее змеей, и отправился к наложнице, которую, благодаренье богу, еще

оставил при себе.
На следующее утро он поставил стражу перед дверями покоев Олимпиады, и

с той поры она жила под постоянным наблюдением, поскольку теперь он ей ни в

чем не доверял и подозревал, что она способна под прикрытием ложной

набожности принимать у себя и других мужчин. Сам же он появлялся у нее

только днем и при оружии -- с коротким и осмотрительным визитом. Вдобавок,

прежде чем войти, он из осторожности приникал к дверной щелке и долго

выжидал. И однажды он наблюдал, как его жена, раздетая, лежала на постели,

обнимая свою любимую змею, и использовала ее таким образом, как будто та

была ее супругом.
Пораженный этим, Филипп призвал меня.
"У меня такое чувство, -- сказал он мне, -- что я в своем доме играю

роль Амфитриона. То, что я видел, -- это плод моего воображения или

извращение сумасшедшей? Или от меня что-то скрывают? И почему всякий раз,

как я встречаюсь с Олимпиадой, она ведет себя вызывающе, говорит, что ей все

безразлично, что ее держат как пленницу, потому что ребенок, которого она

носит, будет сильней всех, кого когда-либо видели со времен Геракла, и что

он превзойдет меня во всем и ни в чем не будет походить на меня? Мне надоели

эти насмешки, я хочу знать правду" -- "Так обратись к богам, -- посоветовал

я ему, -- и пошли справиться об этом у оракула".
Рассказать обо всех этих событиях жрецам и расспросить пифию был послан

в Дельфы Херон из Мегалополиса, один из придворных писцов. Вернувшись через

несколько дней, Херон принес ответ оракула в том виде, в каком перевели его

жрецы: "Из всех богов Филипп неизменно должен почитать Зевса-Амона, и ему

следует ожидать наказания за то, что он застал свою жену при соитии с богом"

[7].
Торжеству Олимпиады не было границ. Она с гордостью несла свою

беременность, ставшую уже заметной, не стесняясь более сказать кому-нибудь,

что у нее будет ребенок от Зевса. Она усердствовала в жертвоприношениях, в

молитвах и долгие часы проводила в ожидании озарения, чтобы изваять душу

ребенка.
Я старался несколько упорядочить ее рвение. Однако я не мог помешать ей

по всякому поводу демонстрировать Филиппу свое пренебрежение и обращать его

в предмет шуток. Облеченная в своих собственных глазах божественным

заступничеством, эта оса не переставала его жалить. И это являло собой тем

более тягостное зрелище, что мишенью служил могучий смуглый атлет, в полном

расцвете сил и духа, мудрый законодатель, воин, предприимчивый строитель и

искусный дипломат, павший жертвой презрения шестнадцатилетней девчонки с

сияющими глазами, которой не хватило скромности перед лицом ее судьбы. Я

знал, что она уготовила себе жизнь, полную несчастий.


Филипп был мрачен, к его беспокойству прибавился теперь суеверный

страх; по глазам домочадцев он пытался угадать их мысли. При нем опасались

произносить некоторые слова. Хотя он и плохо был обучен священным наукам, но

все же знал достаточно, чтобы понимать, что у ребенка божественной природы

есть и земной отец, и что божественный дух воплощается через мужское семя.

Сон об опечатанных мехах неотступно преследовал его. Я посоветовал ему не

придавать особого значения словам Олимпиады, вызванным ее чрезмерной

молодостью и ее жреческим саном. Я подводил его к наилучшему объяснению

сомнений: ничто не говорило о том, что не он являлся земным отцом ребенка, а

в выборе, павшем на него, следовало видеть указание Зевса. Моей версии

придерживались и жрецы. Этому поверили люди набожные, увидевшие

подтверждение в предсказаниях, но далеко не все. Чтобы положить конец своим

волнениям и оградить свою честь перед двором и народом, Филипп согласился

удовлетвориться этим объяснением. Ко всему прочему, у него не было доводов в

пользу ни одной из версий. Однако самое ничтожное проявление любви со

стороны Олимпиады лучше успокоило бы его.


Весна выдалась беспокойной, с бурями на побережьи и многочисленными

землетрясениями; в некоторых местах даже обвалились здания. В этих стихийный

бедствиях Филипп видел мистическую связь со своей женитьбой, словно они его

касались лично; всякая дурная весть, как ему казалось, подтверждала, что он

совершил ошибку, женившись на заклинательнице змей, наводящей порчу.
Он воспользовался первым же случаем, чтобы удалиться от домашних забот.

У границ Македонии зашевелились соседи, и он отправил на север войско под

командованием своего военачальника Пармениона; сам же, убедившись в

благоприятных предсказаниях, пошел на Халкидику. Таким образом, от отбыл в

начале лета, в то время, когда Олимпиада должна была разрешиться от бремени.

IX. ТОТ, КТО ОТМЕЧЕН ЗНАКОМ ОВНА

Примерно за одиннадцать тысяч пятьсот лет до того времени, о котором я

говорю, последние жившие на Земле боги открыли людям тайные законы Вселенной

и передали им знание о Зодиаке, дабы те могли знать свою судьбу [8].
Зодиак -- это огромное кольцо, идеальной окружностью охватывающее

небесный свод, по которому, подобно бегунам на стадионе, движутся Солнце,

Луна и планеты, называемые правителями. И, подобно тому, как все во

Вселенной, от бесконечно большого до бесконечно малого, подчинено одним и

тем же законам, числам, перемещениям, так и судьбы народов и людей могут

быть вычислены, если знать, каким образом располагаются звезды по отношению

друг к другу.
В двенадцати частях кольца Зодиака, которые называются знаками,

вращаются правители, и само кольцо вращается вокруг Земли. Бытие каждого

человека зависит от того, каково было расположение звезд при его рождении, и

вся его жизнь, вся его судьба будет зависеть от того, как перемещается его

созвездие в двенадцати знаках кольца. Поскольку сущность каждого человека

двойственна и определяется соединением или противостоянием двух сил, то на

каждое человеческое существо при появлении на свет влияют два знака: тот

знак, в котором находилось Солнце, царь звезд, во время его рождения, и знак

созвездия, которое поднялось в восточной части сферы в то время, когда

ребенок испустил свой первый крик. Таким образом, ничего нельзя предсказать

о судьбе человека, если знаешь лишь один из его знаков.
Знаки распределяются по отношению к одному из четырех элементов: это

воздух, земля, вода и огонь, которые троекратно повторяются в кольце. Овен

-- первый знак огня. Он связан с победой Солнца над ночью, с пробуждением

животворящих сил природы, с торжеством жизни. Так как всем народам Земли

было явлено откровение, то повсюду, хотя и под разными именами, знак

изображается одним и тем же способом -- в виде рогатого овна, ягненка или

руна.
У того, кто отмечен знаком Овна, в нижней части лба видны два сильно

выступающих бугорка, подобных рогам баранов, которых можно встретить в наших

овчарнях. Брови у таких людей очерчивают полную дугу и часто настолько

срастаются, что как будто образуют иероглиф знака. Глаза у них расставлены

чуть шире, чем у других. Они гордо держат голову, чуть наклонив ее вперед,

потому что всегда готовы двинуться туда. Они бросаются в схватку с

наклоненной головой и бросаются на вожака, чтобы его убить. Ничто не

заставит их отступить от осуществления их желаний или задачи, которую они

себе наметили; ничто не может их остановить в достижении цели, которая может

граничить с безумием. Голова Овна уязвима для ударов и ран. В погоне за

идеалом он часто очень быстро сжигает свою жизнь и падает, растратив силы.

Горячечная смерть предписана ему судьбой, потому что огонь Овна, от которого

занимается весь мир, сжигает его самого.
Восстановитель веры Амона прежде всего должен быть отмечен знаком Овна.

Но необходимо также, чтобы второй знак был знаком могущества и всемирной

власти. Таким знаком стал для него Лев.

X. ПРОБЛЕСК ЗАРИ

В покое, куда уже принесли вазы и тазы, жрица Деметры воскуряла

благовония; призванные сюда музыкантши играли на тростниковых флейтах,

певицы исполняли гимны, чтобы сладкозвучным пением усыпить боли родовых

схваток, а почтенные матроны, следуя указаниям врача Филиппа из Акарнании,

готовились к исполнению своих обязанностей. Олимпиада непрерывно переводила

встревоженный взор с одного лица на другое, ее блестящие глаза расширились,

под ними залегли тени. Страх перед страданиями смешивался в ее глазах со

священным экстазом. Со времени наступления ночи мы все пребывали в ожидании,

и я свершил перед роженицей жертвоприношения.
Олимпиада первой услышала раскаты грома в небе. Подняв глазе к потолку,

она прошептала: "Зевс! Зевс!" -- и присутствующие были поражены этим

совпадением, подтвердившим предсвадебное видение.
Когда пришло время и матроны приподняли Олимпиаду, придерживая ее за

руки, -- с тем, чтобы она разрешилась от бремени, -- я поднялся на крышу

дворца, где уже ждали выбранные мною жрец-горолог и жрец-астролог. Вспышки

молний прорезали небо; в прорыве туч мы с трудом увидели на миг звезды.

Сильный ветер овевал нас теплым дыханием летней ночи. Взоры наши были

устремлены на восток.


Запыхавшийся слуга, вбежав на террасу, объявил нам, что новорожденный

мальчик только что издал первый крик. Прорезавшая тучи молния открыла нам

восточную часть горизонта. Я не мог сдержать победного вскрика, слившегося с

раскатом грома: ведь мы, вещуны, подобны прочим людям, и в наших невидимых

трудах нам бывают знакомы такие же минуты неуверенности, как и другим людям

в их зримых делах. И мы преисполняемся священного трепета, когда силы,

вызванные нами, начинают действовать.
Все это происходило ровно в полночь; Солнце, завершив свой бег по

другую сторону света, вошло тогда в знак года -- Льва, -- а на востоке

поднималось созвездие Овна. Так отметил Амон своего сына [9].
Не успели мы закончить наблюдения, как дождь полил как из ведра, и мы

спустились вниз, вымокшие до нитки. Как только я ступил во внутренний двор,

один из двоюродных братьев Олимпиады, человек довольно бедный, но строгих

правил, которого царь Эпира Александр отрядил в свиту своей сестры,

остановил меня, показывая пальцем на две тени на крыше дворца.
"Видел ли ты, вещун, этих птиц, -- спросил он, -- которые нашли здесь

приют?" -- "Я видел этих двух орлов, -- ответил я. -- Они прилетели сюда,

чтобы объявить нам, что родившийся ребенок будет царствовать над двумя

империями".


Тут же был послан гонец Филиппу, осаждавшему тогда город Потиду. Гонец

прибыл как раз в тот день, когда Филипп взял город, который стал для него

новым опорным пунктом у Фракийского моря. Одновременно прибыл и другой гонец

из Иллирии с сообщением Филиппу, что его военачальник Парменион одержал

большую победу; чуть позже другой вестник должен был сообщить ему, что одна

из его колесниц, принимавших участие в бегах, получила приз.


Находясь под впечатлением своих побед, он благосклонно принял известие

о рождении сына... Со времени путешествия в Самофракию прошло около девяти

месяцев; этот расчет приглушил сомнения Филиппа и даже позволил ему

истолковать их в самом благоприятном смысле. Впрочем, вдали от Олимпиады он

пребывал в спокойном состоянии духа, и мысли его были обращены к другим

делам. Все говорило о том, что сын, родившийся во время таких побед, не

может не стать великим вождем. Всем своим видом Филипп показывал, что

доволен своей ролью отца, даже при том, что должен делить ее с Зевсом.


Он спросил, какое имя дали ребенку.
"С твоего согласия, повелитель, -- ответил гонец, -- его назовут

Александром, как первого из твоих, ныне покойных, братьев, и как его дядю,

царя Эпира". -- "Таким образом, все семейство будет довольно... Пусть

принесут вина для возлияния в честь моего сына... и его отца," -- сказал

Филипп, переводя взгляд на Солнце и показывая этим, что воспринимает это

известие благосклонно.


И вскоре его целиком поглотили мысли о том, как устроиться в новой

крепости и продолжить завоевания.



следующая страница >>