Михаил Булгаков Собачье сердце - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Михаил Булгаков Собачье сердце - страница №3/4

Глаза Филиппа Филипповича сделались совершенно круглыми, сигара вывалилась из рук. "Ну, тип", - пролетело у него в голове.

- Вы изволите быть недовольным, что вас превратили в человека? Прищурившись спросил он. - Вы, может быть, предпочитаете снова бегать по помойкам? Мерзнуть в подворотнях? Ну, если бы я знал...

- Да что вы все попрекаете - помойка, помойка. Я свой кусок хлеба добывал. А если бы я у вас помер под ножом? Вы что на это выразите, товарищ?

- Филипп Филиппович! - Раздраженно воскликнул Филипп Филиппович, - я вам не товарищ! Это чудовищно! "Кошмар, кошмар", - подумалось ему.

- Уж, конечно, как же... - Иронически заговорил человек и победоносно отставил ногу, - мы понимаем-с. Какие уж мы вам товарищи! Где уж. Мы в университетах не обучались, в квартирах по 15 комнат с ванными не жили. Только теперь пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет свое право...

Филипп Филиппович, бледнея, слушал рассуждения человека. Тот прервал речь и демонстративно направился к пепельнице с изжеванной папиросой в руке. Походка у него была развалистая. Он долго мял окурок в раковине с выражением, ясно говорящим: "На! На!". Затушив папиросу, он на ходу вдруг лязгнул зубами и сунул нос под мышку.

- Пальцами блох ловить! Пальцами! - Яростно крикнул Филипп Филиппович, - и я не понимаю - откуда вы их берете?

- Да что уж, развожу я их, что ли? - Обиделся человек, - видно, блохи меня любят, - тут он пальцами пошарил в подкладке под рукавом и выпустил в воздух клок рыжей легкой ваты.

Филипп Филиппович обратил взор к гирляндам на потолке и забарабанил пальцами по столу. Человек, казнив блоху, отошел и сел на стул. Руки он при этом, опустив кисти, развесил вдоль лацканов пиджака. Глаза его скосились к шашкам паркета. Он созерцал свои башмаки и это доставляло ему большое удовольствие. Филипп Филиппович посмотрел туда, где сияли резкие блики на тупых носках, глаза прижмурил и заговорил:

- Какое дело еще вы мне хотели сообщить?

- Да что ж дело! Дело простое. Документ, Филипп Филиппович, мне надо.

Филиппа Филипповича несколько передернуло.

- Хм... Черт! Документ! Действительно... Кхм... А, может быть, это как-нибудь можно... - Голос его звучал неуверенно и тоскливо.

- Помилуйте, - уверенно ответил человек, - как же так без документа? Это уж - извиняюсь. Сами знаете, человеку без документов строго воспрещается существовать. Во-первых домком...,

- Причем тут домком?

- Как это при чем? Встречают, спрашивают - когда ж ты, говорят, многоуважаемый, пропишешься?

- Ах, ты, господи, - уныло воскликнул Филипп Филиппович, - встречаются, спрашивают... Воображаю, что вы им говорите. Ведь я же вам запрещал шляться по лестницам.

- Что я, каторжный? - Удивился человек, и сознание его правоты загорелось у него даже в рубине. - Как это так "шляться"?! Довольно обидны ваши слова. Я хожу, как все люди.

При этом он посучил лакированными ногами по паркету.

Филипп Филиппович умолк, глаза его ушли в сторону. "Надо все-таки сдерживать себя", - подумал он. Подойдя к буфету, он одним духом выпил стакан воды.

- Отлично-с, - поспокойнее заговорил он, - дело не в словах. Итак, что говорит этот ваш прелестный домком?

- Что ж ему говорить... Да вы напрасно его прелестным ругаете. Он интересы защищает.

- Чьи интересы, позвольте осведомиться?

- Известно чьи - трудового элемента.

Филипп Филиппович выкатил глаза.

- Почему же вы - труженик?

- Да уж известно - не нэпман.

- Ну, ладно. Итак, что же ему нужно в защитах вашего революционного интереса?

- Известно что - прописать меня. Они говорят - где ж это видано, чтоб человек проживал не прописанный в Москве. Это - раз. А самое главное учетная карточка. Я дезертиром быть не желаю. Опять же - союз, биржа...

- Позвольте узнать, по чему я вас пропишу? По этой скатерти или по своему паспорту? Ведь нужно все-таки считаться с положением. Не забывайте, что вы... Э... Гм... Вы ведь, так сказать, - неожиданно явившееся существо, лабораторное. - Филипп Филиппович говорил все менее уверенно.

Человек победоносно молчал.

- Отлично-с. Что же, в конце концов, нужно, чтобы вас прописать и вообще устроить все по плану этого вашего домкома? Ведь у вас же нет ни имени, ни фамилии.

- Это вы несправедливо. Имя я себе совершенно спокойно могу избрать. Пропечатал в газете и шабаш.

- Как же вам угодно именоваться?

Человек поправил галстук и ответил:

- Полиграф Полиграфович.

- Не валяйте дурака, - хмуро отозвался Филипп Филиппович, - я с вами серьезно говорю.

Язвительная усмешка искривила усишки человека.

- Что-то не пойму я, - заговорил он весело и осмысленно. - Мне по матушке нельзя. Плевать - нельзя. А от вас только и слышу: "дурак, дурак". Видно только профессорам разрешается ругаться в ресефесере.

Филипп Филиппович налился кровью и, наполняя стакан, разбил его. Напившись из другого, подумал: "еще немного, он меня учить станет и будет совершенно прав. В руках не могу держать себя".

Он повернулся на стуле, преувеличенно вежливо склонил стан и с железной твердостью произнес:

- Из-вините. У меня расстроены нервы. Ваше имя показалось мне странным. Где вы, интересно знать, откопали себе такое?

- Домком посоветовал. По календарю искали - какое тебе, говорят? Я и выбрал.

- Ни в каком календаре ничего подобного быть не может.

- Довольно удивительно, - человек усмехнулся, - когда у вас в смотровой висит.

Филипп Филиппович, не вставая, закинулся к кнопке на обоях, и на звонок явилась Зина.

- Календарь из смотровой.

Протекла пауза. Когда Зина вернулась с календарем, Филипп Филиппович спросил:

- Где?

- 4-Го марта празднуется.



- Покажите... Гм... Черт... В печку его, Зина, сейчас же.

Зина, испуганно тараща глаза, ушла с календарем, а человек покачал укоризненно головою.

- Фамилию позвольте узнать?

- Фамилию я согласен наследственную принять.

- Как? Наследственную? Именно?

- Шариков.


В кабинете перед столом стоял председатель домкома Швондер в кожаной тужурке. Доктор Борменталь сидел в кресле. При этом на румяных от мороза щеках доктора (он только что вернулся) было столь же растерянное выражение, как и у Филиппа Филипповича, сидящего рядом.

- Как же писать? - Нетерпеливо спросил он.

- Что же, - заговорил Швондер, - дело не сложное. Пишите удостоверение, гражданин профессор. Что так, мол, и так предъявитель сего действительно Шариков Полиграф Полиграфович, гм... Зародившийся в вашей, мол, квартире.

Борменталь недоуменно шевельнулся в кресле. Филипп Филиппович дернул усом.

- Гм... Вот черт! Глупее ничего себе и представить нельзя. Ничего он не зародился, а просто... Ну, одним словом...

- Это - ваше дело, - со спокойным злорадством вымолвил Швондер, зародился или нет... В общем и целом ведь вы делали опыт, профессор! Вы и создали гражданина Шарикова.

- И очень просто, - пролаял Шариков от книжного шкафа. Он вглядывался в галстук, отражавшийся в зеркальной бездне.

- Я бы очень просил вас, - огрызнулся Филипп Филиппович, - не вмешиваться в разговор. Вы напрасно говорите "и очень просто" - это очень не просто.

- Как же мне не вмешиваться, - обидчиво забубнил Шариков. Швондер немедленно его поддержал.

- Простите, профессор, гражданин Шариков совершенно прав. Это его право - участвовать в обсуждении его собственной участи, в особенности постольку, поскольку дело касается документов. Документ - самая важная вещь на свете.

В этот момент оглушительный трезвон над ухом оборвал разговор.

Филипп Филиппович сказал в трубку: "да"... Покраснел и

Закричал:

- Прошу не отрывать меня по пустякам. Вам какое дело? - И он с силой всадил трубку в рогульки.

Голубая радость разлилась по лицу Швондера.

Филипп Филиппович, багровея, прокричал:

- Одним словом, кончим это.

Он оторвал листок от блокнота и набросал несколько слов, затем раздраженно прочитал вслух:

- "Сим удостоверяю"... Черт знает, что такое... Гм... "Предьявитель сего - человек, полученный при лабораторном опыте путем операции на головном мозгу, нуждается в документах"... Черт! Да я вообще против получения этих идиотских документов. Подпись - "профессор Преображенский".

- Довольно странно, профессор, - обиделся Швондер, - как это так вы документы называете идиотскими? Я не могу допустить пребывания в доме бездокументного жильца, да еще не взятого на воинский учет милицией. А вдруг война с империалистическими хищниками?

- Я воевать не пойду никуда! - Вдруг хмуро тявкнул Шариков в шкаф.

Швондер оторопел, но быстро оправился и учтиво заметил Шарикову:

- Вы, гражданин Шариков, говорите в высшей степени несознательно.

На воинский учет необходимо взяться.

- На учет возьмусь, а воевать - шиш с маслом, - неприязненно ответил Шариков, поправляя бант.

Настала очередь Швондера смутиться. Преображенский злобно и тоскливо переглянулся с Борменталем: "не угодно ли - мораль". Борменталь многозначительно кивнул головой.

- Я тяжко раненный при операции, - хмуро подвыл Шариков, - меня, вишь, как отделали, - и он показал на голову. Поперек лба тянулся очень свежий операционный шрам.

- Вы анархист-индивидуалист? - Спросил Швондер, высоко поднимая брови.

- Мне белый билет полагается, - ответил Шариков на это.

- Ну-с, хорошо-с, не важно пока, - ответил удивленный Швондер, - факт в том, что мы удостоверение профессора отправим в милицию и нам выдадут документ.

- Вот что, э... - Внезапно перебил его Филипп Филиппович, очевидно терзаемый какой-то думой, - нет ли у вас в доме свободной комнаты? Я согласен ее купить.

Желтенькие искры появились в карих глазах Швондера.

- Нет, профессор, к величайшему сожалению. И не предвидится.

Филипп Филиппович сжал губы и ничего не сказал. Опять как оглашенный загремел телефон. Филипп Филиппович, ничего не спрашивая, молча сбросил трубку с рогулек так, что она, покрутившись немного, повисла на голубом шнуре. Все вздрогнули. "Изнервничался старик", - подумал Борменталь, а Швондер, сверкая глазами, поклонился и вышел.

Шариков, скрипя сапожным рантом, отправился за ним следом.

Профессор остался наедине с Борменталем. Немного помолчав, Филипп Филиппович мелко потряс головой и заговорил.

- Это кошмар, честное слово. Вы видите? Клянусь вам, дорогой доктор, я измучился за эти две недели больше, чем за последние 14 лет! Вот - тип, я вам доложу...

В отдалении глухо треснуло стекло, затем вспорхнул заглушенный женский визг и тотчас потух. Нечистая сила шарахнула по обоям в коридоре, направляясь к смотровой, там чем-то грохнуло и мгновенно пролетело обратно. Захлопали двери, и в кухне отозвался низкий крик Дарьи Петровны. Затем завыл Шариков.

- Боже мой, еще что-то! - Закричал Филипп Филиппович, бросаясь к дверям

- Кот, - сообразил Борменталь и выскочил за ним вслед. Они понеслись по коридору в переднюю, ворвались в нее, оттуда свернули в коридор к уборной и ванной. Из кухни выскочила Зина и вплотную наскочила на Филиппа Филипповича.

- Сколько раз я приказывал - котов чтобы не было, - в бешенстве закричал Филипп Филиппович. - Где он?! Иван Арнольдович, успокойте, ради бога, пациентов в приемной!

- В ванной, в ванной проклятый черт сидит, - задыхаясь, закричала зина.

Филипп Филиппович навалился на дверь ванной, но та не поддавалась.

- Открыть сию секунду!

В ответ в запертой ванной по стенам что-то запрыгало, обрушились тазы, дикий голос Шарикова глухо проревел за дверью:

- Убью на месте...

Вода зашумела по трубам и полилась. Филипп Филиппович налег на дверь и стал ее рвать. Распаренная Дарья Петровна с искаженным лицом появилась на пороге кухни. Затем высокое стекло, выходящее под самым потолком ванной в кухню, треснуло червиной трещиной и из него вывалились два осколка, а за ними выпал громаднейших размеров кот в тигровых кольцах и с голубым бантом на шее, похожий на городового. Он упал прямо на стол в длинное блюдо, расколов его вдоль, с блюда на пол, затем повернулся на трех ногах, а правой взмахнул, как будто в танце, и тотчас просочился в узкую щель на черную лестницу. Щель расширилась, и кот сменился старушечьей физиономией в платке. Юбка старухи, усеянная белым горохом, оказалась в кухне. Старуха указательным и большим пальцем обтерла запавший рот, припухшими и колючими глазами окинула кухню и произнесла с любопытством:

- О, господи Иисусе!

Бледный Филипп Филиппович пересек кухню и спросил старуху грозно:

- Что вам надо?

- Говорящую собачку любопытно поглядеть, - ответила старуха заискивающе и перекрестилась.

Филипп Филиппович еще более побледнел, к старухе подошел вплотную и шепнул удушливо:

- Сию секунду из кухни вон!

Старуха попятилась к дверям и заговорила, обидевшись:

- Что-то уж больно дерзко, господин профессор.

- Вон, я говорю! - Повторил Филипп Филиппович и глаза его сделались круглыми, как у совы. Он собственноручно трахнул черной дверью за старухой, - Дарья Петровна, я же просил вас!

- Филипп Филиппович, - в отчаяньи ответила Дарья Петровна, сжимая обнаженные руки в кулаки, - что же я поделаю? Народ целые дни ломится, хоть все бросай.

Вода в ванной ревела глухо и грозно, но голоса более не было слышно. Вошел доктор Борменталь.

- Иван Арнольдович, убедительно прошу... Гм... Сколько там пациентов?

- Одиннадцать, - ответил Борменталь.

- Отпустите всех, сегодня принимать не буду.

Филипп Филиппович постучал костяшкой пальца в дверь и крикнул:

- Сию минуту извольте выйти! Зачем вы заперлись?

- Гу-гу! - Жалобно и тускло ответил голос Шарикова.

- Какого черта!.. Не слышу, закройте воду.

- Гау! Гау!..

- Да закройте воду! Что он сделал - не понимаю... - Приходя в исступление, вскричал Филипп Филиппович.

Зина и Дарья Петровна, открыв дверь, выглядывали из кухни. Филипп Филиппович еще раз прогрохотал кулаком в дверь.

- Вот он! - Выкрикнула Дарья Петровна из кухни.

Филипп Филиппович ринулся туда. В разбитое окно под потолком показалась и высунулась в кухню физиономия Полиграфа Полиграфовича. Она была перекошена, глаза плаксивы, а вдоль носа тянулась, пламенея от свежей крови, - царапина.

- Вы с ума сошли? - Спросил Филипп Филиппович. - Почему вы не выходите?

Шариков и сам в тоске и страхе оглянулся и ответил:

- Защелкнулся я.

- Откройте замок. Что ж, вы никогда замка не видели?

- Да не открывается, окаянный! - Испуганно ответил Полиграф.

- Батюшки! Он предохранитель защелкнул! - Вскричала Зина и всплеснула руками.

- Там пуговка есть такая! - Выкрикивал Филипп Филиппович, стараясь перекричать воду, - нажмите ее книзу... Вниз нажимайте! Вниз!

Шариков пропал и через минуту вновь появился в окошке.

- Ни пса не видно, - в ужасе пролаял он в окно.

- Да лампу зажгите. Он взбесился!

- Котяра проклятый лампу раскокал, - ответил Шариков, - а я стал его, подлеца, за ноги хватать, кран вывернул, а теперь найти не могу.

Все трое всплеснули руками и в таком положении застыли.

Минут через пять Борменталь, Зина и Дарья Петровна сидели рядышком на мокром ковре, свернутом трубкою у подножия двери, и задними местами прижимали его к щели под дверью, а швейцар Федор с зажженной венчальной свечой Дарьи Петровны по деревянной лестнице лез в слуховое окно. Его зад в крупной серой клетке мелькнул в воздухе и исчез в отверстии.

- Ду... Гу-гу! Что-то кричал Шариков сквозь рев воды.

Послышался голос Федора:

- Филипп Филиппович, все равно надо открывать, пусть разойдется, отсосем из кухни.

- Открывайте! - Сердито крикнул Филипп Филиппович.

Тройка поднялась с ковра, дверь из ванной нажали и тотчас волна хлынула в коридорчик. В нем она разделилась на три потока: прямо в противоположную уборную, направо - в кухню и налево в переднюю. Шлепая и прыгая, Зина захлопнула в нее дверь. По щиколотку в воде вышел Федор, почему-то улыбаясь. Он был как в клеенке - весь мокрый.

- Еле заткнул, напор большой, - пояснил он.

- Где этот? - Спросил Филипп Филиппович и с проклятием поднял одну ногу

- Боится выходить, - глупо усмехаясь, обьяснил Федор.

- Бить будете, папаша? - Донесся плаксивый голос Шарикова из ванной.

- Болван! - Коротко отозвался Филипп Филиппович.

Зина и Дарья Петровна в подоткнутых до колен юбках, с голыми ногами, и Шариков с швейцаром, босые, с закатанными штанами шваркали мокрыми тряпками по полу кухни и отжимали их в грязные ведра и раковину. Заброшенная плита гудела. Вода уходила через дверь на гулкую лестницу прямо в пролет лестницы и падала в подвал.

Борменталь, вытянувшись на цыпочках, стоял в глубокой луже, на паркете передней, и вел переговоры через чуть приоткрытую дверь на цепочке.

- Не будет сегодня приема, профессор нездоров. Будьте добры отойти от двери, у нас труба лопнула...

- А когда же прием? - Добивался голос за дверью, - мне бы только на минуточку...

- Не могу, - Борменталь переступил с носков на каблуки, - Профессор лежит и труба лопнула. Завтра прошу. Зина! Милая! Отсюда вытирайте, а то она на парадную лестницу выльется.

- Тряпки не берут.

- Сейчас кружками вычерпаем, - отозвался Федор, - сейчас.

Звонки следовали один за другим и Борменталь уже подошвой стоял в воде.

- Когда же операция? - Приставал голос и пытался просунуться в щель.

- Труба лопнула...

- Я бы в калошах прошел...

Синеватые силуэты появились за дверью.

- Нельзя, прошу завтра.

- А я записан.

- Завтра. Катастрофа с водопроводом.

Федор у ног доктора ерзал в озере, скреб кружкой, а исцарапанный Шариков придумал новый способ. Он скатал громадную тряпку в трубку, лег животом в воду и погнал ее из передней обратно к уборной.

- Что ты, леший, по всей квартире гоняешь? - Сердилась Дарья Петровна, - выливай в раковину.

- Да что в раковину, - ловя руками мутную воду, отвечал Шариков, - она на парадное вылезет.

Из коридора со скрежетом выехала скамеечка и на ней вытянулся, балансируя, Филипп Филиппович в синих с полосками носках.

- Иван Арнольдович, бросьте вы отвечать. Идите в спальню, я вам туфли дам.

- Ничего, Филипп Филиппович, какие пустяки.

- В калоши станьте.

- Да ничего. Все равно уже ноги мокрые.

- Ах, боже мой! - Расстраивался Филипп Филиппович.

- До чего вредное животное! - Отозвался вдруг Шариков и выехал на корточках с суповой миской в руке.

Борменталь захлопнул дверь, не выдержал и засмеялся. Ноздри

Филиппа Филипповича раздулись, очки вспыхнули.

- Вы про кого говорите? - Спросил он у Шарикова с высоты, - позвольте узнать.

Про кота я говорю. Такая сволочь, - ответил Шариков, бегая глазами.

- Знаете, Шариков, - переводя дух, отозвался Филипп Филиппович, - я положительно не видал более наглого существа, чем вы.

Борменталь хихикнул.

- Вы, - продолжал Филипп Филиппович, - просто нахал. Как вы смеете это говорить? Вы все это учинили и еще позволяете... Да нет! Это черт знает что такое!

- Шариков, скажите мне, пожалуйста, - заговорил Борменталь, - сколько времени вы еще будете гоняться за котами? Стыдитесь! Ведь это же безобразие! Дикарь!

- Какой я дикарь? - Хмуро отозвался Шариков, - ничего я не дикарь. Его терпеть в квартире невозможно. Только и ищет - как бы что своровать. Фарш слопал у Дарьи. Я его поучить хотел.

- Вас бы самого поучить! - Ответил Филипп Филиппович, - вы поглядите на свою физиономию в зеркале.

- Чуть глаза не лишил, - мрачно отозвался Шариков, трогая глаз мокрой грязной рукой.

Когда черный от влаги паркет несколько подсох, все зеркала покрылись банным налетом и звонки прекратились. Филипп Филиппович в сафьяновых красных туфлях стоял в передней.

- Вот вам, Федор.

- Покорнейше благодарю.

- Переоденьтесь сейчас же. Да вот что: выпейте у Дарьи Петровны водки.

- Покорнейше благодарю, - Федор помялся, потом сказал. - Тут еще, Филипп Филиппович. Я извиняюсь, уж прямо и совестно. Только - за стекло в седьмой квартире... Гражданин Шариков камнями швырял...

- В кота? - Спросил Филипп Филиппович, хмурясь, как облако.

- То-то, что в хозяина квартиры. Он уж в суд грозился подать.

- Черт!

- Кухарку Шариков ихнюю обнял, а тот его гнать стал. Ну, повздорили.



- Ради бога, вы мне всегда сообщайте сразу о таких вещах! Сколько нужно?

- Полтора.

Филипп Филиппович извлек три блестящих полтинника и вручил Федору.

- Еще за такого мерзавца полтора целковых платить, - послышался в дверях глухой голос, - да он сам...

Филипп Филиппович обернулся, закусил губу и молча нажал на Шарикова, вытеснил его в приемную и запер его на ключ. Шариков изнутри тотчас загрохотал кулаками в дверь.

- Не сметь! - Явно больным голосом воскликнул Филипп Филиппович.

- Ну, уж это действительно, - многозначительно заметил Федор, - такого наглого я в жизнь свою не видал.

Борменталь как из-под земли вырос.

- Филипп Филиппович, прошу вас, не волнуйтесь.

Энергичный эскулап отпер дверь в приемную и оттуда донесся его голос:

- Вы что? В кабаке, что ли?

- Это так... - Добавил решительно Федор, - вот это так... Да по уху бы еще...

- Ну, что вы, Федор, - печально буркнул Филипп Филиппович.

- Помилуйте, вас жалко, Филипп Филиппович.


6.
- Нет, нет и нет! - Настойчиво заговорил Борменталь, - извольте заложить.

- Ну, что, ей-богу, - забурчал недовольно Шариков.

- Благодарю вас, доктор, - ласково сказал Филипп Филиппович, - а то мне уже надоело делать замечания.

- Все равно не позволю есть, пока не заложите. Зина, примите майонез у Шарикова.

- Как это так "примите"? - Расстроился Шариков, - я сейчас заложу.

Левой рукой он заслонил блюдо от зины, а правой запихнул салфетку за воротник и стал похож на клиента в парикмахерской.

- И вилкой, пожалуйста, - добавил Борменталь.

Шариков длинно вздохнул и стал ловить куски осетрины в густом соусе.

- Я еще водочки выпью? - Заявил он вопросительно.

- А не будет ли вам? - Осведомился Борменталь, - вы последнее время слишком налегаете на водку.

- Вам жалко? - Осведомился Шариков и глянул исподлобья.

- Глупости говорите... - Вмешался суровый Филипп Филиппович, но

Борменталь его перебил.

- Не беспокойтесь, Филипп Филиппович, я сам. Вы, Шариков, чепуху говорите и возмутительнее всего то, что говорите ее безапелляционно и уверенно. Водки мне, конечно, не жаль, тем более, что она не моя, а Филиппа Филипповича. Просто - это вредно. Это - раз, а второе - вы и без водки держите себя неприлично.

Борменталь указал на заклеенный буфет.

- Зинуша, дайте мне, пожалуйста, еще рыбы, - произнес профессор.

Шариков тем временем потянулся к графинчику и, покосившись на Борменталя, налил рюмочку.

- И другим надо предложить, - сказал Борменталь, - и так: сперва Филиппу Филипповичу, затем мне, а в заключение себе.

Шариковский рот тронула едва заметная сатирическая улыбка, и он разлил водку по рюмкам.

- Вот все у вас как на параде, - заговорил он, - салфетку - туда, галстук - сюда, да "извините", да "пожалуйста-мерси", а так, чтобы по-настоящему, - это нет. Мучаете сами себя, как при царском режиме.

- А как это "по-настоящему"? - Позвольте осведомиться.

Шариков на это ничего не ответил Филиппу Филипповичу, а поднял рюмку и произнес:

- Ну желаю, чтобы все...

- И вам также, - с некоторой иронией отозвался Борменталь.

Шариков выплеснул содержимое рюмки себе в глотку, сморщился, кусочек хлеба поднес к носу, понюхал, а затем проглотил, причем глаза его налились слезами.

- Стаж, - вдруг отрывисто и как бы в забытьи проговорил Филипп Филиппович.

Борменталь удивленно покосился.

- Виноват...

- Стаж! - Повторил Филипп Филиппович и горько качнул головой, - тут уж ничего не поделаешь - Клим.

Борменталь с чрезвычайным интересом остро вгляделся в глаза Филиппа Филипповича:

- Вы полагаете, Филипп Филиппович?

- Нечего полагать, уверен в этом.

- Неужели... - Начал Борменталь и остановился, покосившись на Шарикова.

Тот подозрительно нахмурился.

- cratep... - Негромко сказал Филипп Филиппович.

- gut, - Отозвался ассистент.

Зина внесла индейку. Борменталь налил Филиппу Филипповичу красного вина и предложил Шарикову.

- Я не хочу. Я лучше водочки выпью. - Лицо его замаслилось, на лбу проступил пот, он повеселел. И Филипп Филиппович несколько подобрел после вина. Его глаза прояснились, он благосклоннее поглядывал на Шарикова, черная голова которого в салфетке сияла, как муха в сметане.

Борменталь же, подкрепившись, обнаружил склонность к деятельности.

- Ну-с, что же мы с вами предпримем сегодня вечером? - Осведомился он у Шарикова.

Тот поморгал глазами, ответил:

- В цирк пойдем, лучше всего.

- Каждый день в цирк, - благодушно заметил Филипп Филиппович, - это довольно скучно, по-моему. Я бы на вашем месте хоть раз в театр сходил.

- В театр я не пойду, - неприязненно отозвался Шариков и перекосил рот.

- Икание за столом отбивает у других аппетит, - машинально сообщил Борменталь. - Вы меня извините... Почему, собственно, вам не нравится театр?

Шариков посмотрел в пустую рюмку как в бинокль, подумал и оттопырил губы.

- Да дурака валяние... Разговаривают, разговаривают... Контрреволюция одна.

Филипп Филиппович откинулся на готическую спинку и захохотал так, что во рту у него засверкал золотой частокол. Борменталь только повертел головою.

- Вы бы почитали что-нибудь, - предложил он, - а то, знаете ли...

- Уж и так читаю, читаю... - Ответил Шариков и вдруг хищно и быстро налил себе пол стакана водки.

- Зина, - тревожно закричал Филипп Филиппович, - убирайте, детка, водку, больше уже не нужна. Что же вы читаете?

В голове у него вдруг мелькнула картина: необитаемый остров, пальма, человек в звериной шкуре и колпаке. "Надо будет робинзона"...

- Эту... Как ее... Переписку Энгельса с этим... Как его - дьявола - с Каутским.

Борменталь остановил на пол дороге вилку с куском белого мяса, а Филипп Филиппович расплескал вино. Шариков в это время изловчился и проглотил водку.

Филипп Филиппович локти положил на стол, вгляделся в Шарикова и спросил:

- Позвольте узнать, что вы можете сказать по поводу прочитанного.

Шариков пожал плечами.

- Да не согласен я.

- С кем? С Энгельсом или с Каутским?

- С обоими, - ответил Шариков.

- Это замечательно, клянусь богом. "Всех, кто скажет, что другая..." А что бы вы со своей стороны могли предложить?

- Да что тут предлагать?.. А то пишут, пишут... Конгресс, немцы какие-то... Голова пухнет. Взять все, да и поделить...

- Так я и думал, - воскликнул Филипп Филиппович, шлепнув ладонью по скатерти, - именно так и полагал.

- Вы и способ знаете? - Спросил заинтересованный Борменталь.

- Да какой тут способ, - становясь словоохотливым после водки, объяснил Шариков, - дело не хитрое. А то что же: один в семи комнатах расселился штанов у него сорок пар, а другой шляется, в сорных ящиках питание ищет.

- Насчет семи комнат - это вы, конечно, на меня намекаете? - Горделиво прищурившись, спросил Филипп Филиппович.

Шариков съежился и промолчал.

- Что же, хорошо, я не против дележа. Доктор, скольким вы вчера отказали?

- Тридцати девяти человекам, - тотчас ответил Борменталь.

- Гм... Триста девяносто рублей. Ну, грех на трех мужчин. Дам - Зину и Дарью Петровну - считать не станем. С вас, Шариков, сто тридцать рублей. Потрудитесь внести.

- Хорошенькое дело, - ответил Шариков, испугавшись, - это за что такое?

- За кран и за кота, - рявкнул вдруг Филипп Филиппович, выходя из состояния иронического спокойствия.

- Филипп Филиппович, - тревожно воскликнул Борменталь.

- Погодите. За безобразие, которое вы учинили и благодаря которому сорвали прием. Это же нестерпимо. Человек, как первобытный, прыгает по всей квартире, рвет краны. Кто убил кошку у мадам Поласухер? Кто...

- Вы, Шариков, третьего дня укусили даму на лестнице, - подлетел Борменталь.

- Вы стоите... - Рычал Филипп Филиппович.

- Да она меня по морде хлопнула, - взвизгнул Шариков, - у меня не казенная морда!

- Потому что вы ее за грудь ущипнули, - закричал Борменталь, опрокинув бокал, - вы стоите...

- Вы стоите на самой низшей ступени развития, - перекричал Филипп Филиппович, - вы еще только формирующееся, слабое в умственном отношении существо, все ваши поступки чисто звериные, и вы в присутствии двух людей с университетским образованием позволяете себе с развязностью совершенно невыносимой подавать какие-то советы космического масштаба и космической же глупости о том, как все поделить... А в то же время вы наглотались зубного порошку...

- Третьего дня, - подтвердил Борменталь.

- Ну вот-с, - гремел Филипп Филиппович, - зарубите себе на носу, кстати, почему вы стерли с него цинковую мазь? - Что вам нужно молчать и слушать, что вам говорят. Учиться и стараться стать хоть сколько-нибудь приемлемым членом социалистического общества. Кстати, какой негодяй снабдил вас этой книжкой?

- Все у вас негодяи, - испуганно ответил Шариков, оглушенный нападением с двух сторон.

- Я догадываюсь, - злобно краснея, воскликнул Филипп Филиппович.

- Ну, что же. Ну, Швондер дал. Он не негодяй... Что я развивался...

- Я вижу, как вы развиваетесь после Каутского, - визгливо и пожелтев, крикнул Филипп Филиппович. Тут он яростно нажал на кнопку в стене. Сегодняшний случай показывает это как нельзя лучше. Зина!

- Зина! - Кричал Борменталь.

- Зина! - Орал испуганный Шариков.

Зина прибежала бледная.

- Зина, там в приемной... Она в приемной?

- В приемной, - покорно ответил Шариков, - зеленая, как купорос.

- Зеленая книжка...

- Ну, сейчас палить, - отчаянно воскликнул Шариков, - она казенная, из библиотеки!

- Переписка - называется, как его... Энгельса с этим чертом... В печку ее!

Зина улетела.

- Я бы этого Швондера повесил, честное слово, на первом суку, воскликнул Филипп Филиппович, яростно впиваясь в крыло индюшки, - сидит изумительная дрянь в доме - как нарыв. Мало того, что он пишет всякие бессмысленные пасквили в газетах...

Шариков злобно и иронически начал коситься на профессора. Филипп Филиппович в свою очередь отправил ему косой взгляд и умолк.

"Ох, ничего доброго у нас, кажется, не выйдет в квартире", - вдруг пророчески подумал Борменталь.

Зина унесла на круглом блюде рыжую с правого и румяную с левого бока бабу и кофейник.

- Я не буду ее есть, - сразу угрожающе-неприязненно заявил Шариков.

- Никто вас не приглашает. Держите себя прилично. Доктор, прошу вас.

В молчании закончился обед.

Шариков вытащил из кармана смятую папиросу и задымил. Откушав кофею, Филипп Филиппович поглядел на часы, нажал на репетитор и они проиграли нежно восемь с четвертью. Филипп Филиппович откинулся по своему обыкновению на готическую спинку и потянулся к газете на столике.

- Доктор, прошу вас, съездите с ним в цирк. Только, ради бога, посмотрите в программе - котов нету?

- И как такую сволочь в цирк пускают, - хмуро заметил Шариков, покачивая головой.

- Ну, мало ли кого туда допускают, - двусмысленно отозвался Филипп Филиппович, - что там у них?

- У соломонского, - стал вычитывать Борменталь, - четыре какие-то... Юссемс и человек мертвой точки.

- Что за юссемс? - Подозрительно осведомился Филипп Филиппович.

- Бог их знает. Впервые это слово встречаю.

- Ну, тогда лучше смотрите у Никитиных. Необходимо, чтобы было все ясно.

- У Никитиных... У Никитиных... Гм... Слоны и предел человеческой ловкости.

- Так-с. Что вы скажете относительно слонов, дорогой Шариков?

Недоверчиво спросил Филипп Филиппович.

Тот обиделся.

- Что же, я не понимаю, что ли. Кот - другое дело. Слоны - животные полезные, - ответил Шариков.

- Ну-с и отлично. Раз полезные, поезжайте и поглядите на них. Ивана Арнольдовича слушаться надо. И ни в какие разговоры там не пускаться в буфете! Иван Арнольдович, покорнейше прошу пива Шарикову не предлагать.

Через 10 минут Иван Арнольдович и Шариков, одетый в кепку с утиным носом и в драповое пальто с поднятым воротником, уехали в цирк. В квартире стихло. Филипп Филиппович оказался в своем кабинете. Он зажег лампу под тяжелым зеленым колпаком, отчего в громадном кабинете стало очень мирно, и начал мерять комнату. Долго и жарко светился кончик сигары бледно-зеленым огнем. Руки профессор заложил в карманы брюк и тяжкая дума терзала его ученый с взлизами лоб. Он причмокивал, напевал сквозь зубы "К берегам священным Нила..." И что-то бормотал. Наконец, отложил сигару в пепельницу, подошел к шкафу, сплошь состоящему из стекла, и весь кабинет осветил тремя сильнейшими огнями с потолка. Из шкафа, с третьей стеклянной полки Филипп Филиппович вынул узкую банку и стал, нахмурившись, рассматривать ее на свет огней. В прозрачной и Тяжкой жидкости плавал, не падая на дно, малый беленький комочек, извлеченный из недр Шарикова мозга. Пожимая плечами, кривя губы и хмыкая, Филипп Филиппович пожирал его глазами, как будто в белом нетонущем комке хотел разглядеть причину удивительных событий, перевернувших вверх дном жизнь в пречистенской квартире.

Очень возможно, что высокоученый человек ее и разглядел. По крайней мере, вдоволь насмотревшись на придаток мозга, он банку спрятал в шкаф, запер его на ключ, ключ положил в жилетный карман, а сам обрушился, вдавив голову в плечи и глубочайше засунув руки в карманы пиджака, на кожу дивана. Он долго палил вторую сигару, совершенно изжевав ее конец, и, наконец, в полном одиночестве, зелено окрашенный, как седой Фауст, воскликнул:

- Ей-богу, я, кажется, решусь.

Никто ему не ответил на это. В квартире прекратились всякие звуки. В обуховом переулке в одиннадцать часов, как известно, затихает движение. Редко-редко звучали отдаленные шаги запоздавшего пешехода, они постукивали где-то за шторами и угасали. В кабинете нежно звенел под пальцами Филиппа Филипповича репетитор в карманчике... Профессор нетерпеливо поджидал возвращения доктора Борменталя и Шарикова из цирка.
7.
Неизвестно, на что решился Филипп Филиппович. Ничего особенного в течение следующей недели он не предпринимал и, может быть, вследствие его бездействия, квартирная жизнь переполнилась событиями.

Дней через шесть после истории с водой и котом из домкома к Шарикову явился молодой человек, оказавшийся женщиной, и вручил ему документы, которые Шариков немедленно заложил в карман и немедленно после этого позвал доктора Борменталя.

- Борменталь!

- Нет, уж вы меня по имени и отчеству, пожалуйста, называйте!

Отозвался Борменталь, меняясь в лице.

Нужно заметить, что в эти шесть дней хирург ухитрился восемь раз поссориться со своим воспитанником. И атмосфера в обуховских комнатах была душная.

- Ну и меня называйте по имени и отчеству! - Совершенно основательно ответил Шариков.

- Нет! - Загремел в дверях Филипп Филиппович, - по такому имени и отчеству в моей квартире я вас не разрешу называть. Если вам угодно, чтобы вас перестали именовать фамильярно "Шариков", и я и доктор Борменталь будем называть вас "господин Шариков".

- Я не господин, господа все в Париже! - Отлаял Шариков.

- Швондерова работа! - Кричал Филипп Филиппович, - ну, ладно, посчитаюсь я с этим негодяем. Не будет никого, кроме господ, в моей квартире, пока я в ней нахожусь! В противном случае или я или вы уйдете отсюда и, вернее всего, вы. Сегодня я помещу в газетах объявление и, поверьте, я вам найду комнату.

- Ну да, такой я дурак, чтобы я съехал отсюда, - очень четко ответил Шариков.

- Как? - Спросил Филипп Филиппович и до того изменился в лице, что Борменталь подлетел к нему и нежно и тревожно взял его за рукав.

- Вы, знаете, не нахальничайте, мосье Шариков! - Борменталь очень повысил голос. Шариков отступил, вытащил из кармана три бумаги: зеленую желтую и белую и, тыча в них пальцами, заговорил:

- Вот. Член жилищного товарищества, и площадь мне полагается определенно в квартире номер пять у ответственного съемщика Преображенского в шестнадцать квадратных аршин, - Шариков подумал и добавил слово, которое Борменталь машинально отметил в мозгу, как новое:"благоволите".

Филипп Филиппович закусил губу и сквозь нее неосторожно вымолвил:

- Клянусь, что я этого Швондера в конце концов застрелю.

Шариков в высшей степени внимательно и остро принял эти слова, что было видно по его глазам.

- Филипп Филиппович, vorsichtig... - Предостерегающе начал

Борменталь.

- Ну, уж знаете... Если уж такую подлость!.. - Вскричал Филипп Филиппович по-русски. - Имейте в виду, Шариков... Господин, что я, если вы позволите себе еще одну наглую выходку, я лишу вас обеда и вообще питания в моем доме. 16 Аршин - это прелестно, но ведь я вас не обязан кормить по этой лягушечьей бумаге!

Тут Шариков испугался и приоткрыл рот.

- Я без пропитания оставаться не могу, - забормотал он, - где же я буду харчеваться?

- Тогда ведите себя прилично! - В один голос заявили оба эскулапа.

Шариков значительно притих и в тот день не причинил никакого вреда никому, за исключением самого себя: пользуясь небольшой отлучкой Борменталя, он завладел его бритвой и распорол себе скулы так, что Филипп Филиппович и доктор Борменталь накладывали ему на порез швы, отчего Шариков долго выл, заливаясь слезами.

Следующую ночь в кабинете профессора в зеленом полумраке сидели двое - сам Филипп Филиппович и верный, привязанный к нему Борменталь. В доме уже спали. Филипп Филиппович был в своем лазоревом халате и красных туфлях, а Борменталь в рубашке и синих подтяжках. Между врачами на круглом столе рядом с пухлым альбомом стояла бутылка коньяку, блюдечко с лимоном и сигарный ящик. Ученые, накурив полную комнату, с жаром обсуждали последние события: этим вечером Шариков присвоил в кабинете Филиппа Филипповича два червонца, лежавшие под пресс-папье, пропал из квартиры, вернулся поздно и совершенно пьяный. Этого мало. С ним явились две неизвестных личности, шумевших на парадной лестнице и изъявивших желание ночевать в гостях у Шарикова. Удалились означенные личности лишь после того, как Федор, присутствовавший при этой сцене в осеннем пальто, накинутом сверх белья, позвонил по телефону в 45 отделение милиции. Личности мгновенно отбыли, лишь только Федор повесил трубку. Неизвестно куда после ухода личностей задевалась малахитовая пепельница с подзеркальника в передней бобровая шапка Филиппа Филипповича и его же трость, на каковой трости золотой вязью было написано: "Дорогому и уважаемому Филиппу Филипповичу благодарные ординаторы в день...', Дальше шла римская цифра Х.

- Кто они такие? - Наступал Филипп Филиппович, сжимая кулаки, на

Шарикова.

Тот, шатаясь и прилипая к шубам, бормотал насчет того, что личности ему неизвестны, что они не сукины сыны какие-нибудь, а - хорошие.

- Изумительнее всего, что ведь они же оба пьяные... Как же они ухитрились? - Поражался Филипп Филиппович, глядя на место в стойке, где некогда помещалась память юбилея.

- Специалисты, - пояснил Федор, удаляясь спать с рублем в кармане.

От двух червонцев Шариков категорически отперся и при этом выговорил что-то неявственное насчет того, что вот, мол, он не один в квартире.

- Ага, быть может, это доктор Борменталь свистнул червонцы?

Осведомился Филипп Филиппович тихим, но страшным по оттенку голосом.

Шариков качнулся, открыл совершенно посоловевшие глаза и высказал предположение:

- А может быть, Зинка взяла...

- Что такое?.. - Закричала Зина, появившись в дверях как привидение, прикрывая на груди расстегнутую кофточку ладонью, - да как он...

Шея Филиппа Филипповича налилась красным цветом.

- Спокойно, Зинуша, - молвил он, простирая к ней руку, - не волнуйся, мы все это устроим.

Зина немедленно заревела, распустив губы, и ладонь запрыгала у нее на ключице.

- Зина, как вам не стыдно? Кто же может подумать? Фу, какой срам!

Заговорил Борменталь растерянно.

- Ну, Зина, ты - дура, прости господи, - начал было Филипп Филиппович.

Но тут Зинин плач прекратился сам собой и все умолкли. Шарикову стало нехорошо. Стукнувшись головой об стену он издал звук - не то "и", не то "е" - вроде "эээ"! Лицо его побледнело и судорожно задвигалась челюсть.

- Ведро ему, негодяю, из смотровой дать!

И все забегали, ухаживая за заболевшим Шариковым. Когда его отводили спать, он, пошатываясь в руках Борменталя, очень нежно и мелодически ругался скверными словами, выговаривая их с трудом.

Вся эта история произошла около часу, а теперь было часа 3 пополуночи, но двое в кабинете бодрствовали, взвинченные коньяком с лимоном. Накурили они до того, что дым двигался густыми медленными плоскостями, даже не колыхаясь.

Доктор Борменталь, бледный, с очень решительными глазами, поднял рюмку с стрекозиной талией.

- Филипп Филиппович, - прочувственно воскликнул он, - я никогда не забуду, как я полуголодным студентом явился к вам, и вы приютили меня при кафедре. Поверьте, Филипп Филиппович, вы для меня гораздо больше, чем профессор, учитель... Мое безмерное уважение к вам... Позвольте вас поцеловать, дорогой Филипп Филиппович.

- Да, голубчик, мой... - Растерянно промычал Филипп Филиппович и поднялся навстречу. Борменталь его обнял и поцеловал в пушистые, сильно прокуренные усы.

- Ей-богу, Филипп фили...

- Так растрогали, так растрогали... Спасибо вам, - говорил Филипп Филиппович, - голубчик, я иногда на вас ору на операциях. Уж простите стариковскую вспыльчивость. В сущности ведь я так одинок... "От севильи до гренады..."

- Филипп Филиппович, не стыдно ли вам?.. - Искренно воскликнул пламенны Борменталь, - если вы не хотите меня обижать, не говорите мне больше таким образом...

- Ну, спасибо вам... "К берегам священным Нила..." Спасибо... И я вас полюбил как способного врача.

- Филипп Филиппович, я вам говорю!.. - Страстно воскликнул Борменталь, сорвался с места, плотнее прикрыл дверь, ведущую в коридор и, вернувшись, продолжал шепотом, - ведь это - единственный исход. Я не смею вам, конечно, давать советы, но, Филипп Филиппович, посмотрите на себя, вы совершенно замучились, ведь так нельзя же больше работать!

- Абсолютно невозможно, - вздохнув, подтвердил Филипп Филиппович.

- Ну, вот, это же немыслимо, - шептал Борменталь, - в прошлый раз вы говорили, что боитесь за меня, если бы вы знали, дорогой профессор, как вы меня этим тронули. Но ведь я же не мальчик и сам соображаю, насколько это может получиться ужасная шутка. Но по моему глубокому убеждению, другого выхода нет.

Филипп Филиппович встал, замахал на него руками и воскликнул:

- И не соблазняйте, даже и не говорите, - профессор заходил по комнате, закачав дымные волны, - и слушать не буду. Понимаете, что получиться, если нас накроют. Нам ведь с вами "принимая во внимание происхождение" - от'ехать не придется, невзирая на нашу первую судимость. Ведь у нас нет подходящего происхождения, мой дорогой?

- Какой там черт! Отец был судебным следователем в вильно, - горестно ответил Борменталь, допивая коньяк.

- Ну вот-с, не угодно ли. Ведь это же дурная наследственность. Пакостнее и представить себе ничего нельзя. Впрочем, виноват, у меня еще хуже. Отец - кафедральный протоиерей. Мерси. "От севильи до гренады... В тихом сумраке ночей..." Вот, черт ее возьми.

- Филипп Филиппович, вы - величина мирового значения, и из-за какого-то извините за выражение, сукиного сына... Да разве они могут вас тронуть, помилуйте!

- Тем более, не пойду на это, - задумчиво возразил Филипп Филиппович, останавливаясь и озираясь на стеклянный шкаф.

- Да почему?

- Потому что вы-то ведь не величина мирового значения.

- Где уж...

- Ну вот-с. А бросать коллегу в случае катастрофы, самому же выскочить на мировом значении, простите... Я - московский студент, а не Шариков.

Филипп Филиппович горделиво поднял плечи и сделался похож на французского древнего короля.

- Филипп Филиппович, эх... - Горестно воскликнул Борменталь, - значит, что же? Теперь вы будете ждать, пока удастся из этого хулигана сделать человека?

Филипп Филиппович жестом руки остановил его, налил себе коньяку, хлебнул, пососал лимон и заговорил:

- Иван Арнольдович, как по-вашему, я понимаю что-либо в анатомии и физиологии, ну скажем, человеческого мозгового аппарата? Как ваше мнение?

- Филипп Филиппович, что вы спрашиваете! - С большим чувством ответил Борменталь и развел руками.

- Ну, хорошо. Без ложной скромности. Я тоже полагаю, что в этом я не самый последний человек в Москве.

- А я полагаю, что вы - первый не только в Москве, а и в Лондоне и в Оксфорде! - Яростно перебил Борменталь.

- Ну, ладно, пусть будет так. Ну так вот-с, будущий профессор Борменталь: это никому не удастся. Конечно. Можете и не спрашивать. Так и сошлитесь на меня, скажите, Преображенский сказал. Финита, Клим! - Вдруг торжественно воскликнул Филипп Филиппович и шкаф ответил ему звоном, - Клим, - повторил он. - Вот что, Борменталь, вы первый ученик моей школы и, кроме того, мой друг, как я убедился сегодня. Так вот вам как другу, сообщу по секрету, - конечно, я знаю, вы не будете срамить меня - старый осел Преображенский нарвался на этой операции как третьекурсник. Правда, открытие получилось, вы сами знаете - какое, тут Филипп Филиппович горестно указал обеими руками на оконную штору, очевидно, намекая на Москву, - Но только имейте в виду, Иван Арнольдович, что единственным результатом этого открытия будет то, что все мы теперь будем иметь этого Шарикова вот где, - здесь, Преображенский похлопал себя по крутой и склонной к параличу шее, будьте спокойны! Если бы кто-нибудь, - сладострастно продолжал Филипп Филиппович, - разложил меня здесь и выпорол, - я бы, клянусь, заплатил бы червонцев пять! "От севильи до гренады..." Черт меня возьми... Ведь я пять лет сидел, выковыривал придатки из мозгов... Вы знаете, какую я работу проделал - уму непостижимо. И вот теперь, спрашивается - зачем? Чтобы в один прекрасный день милейшего пса превратить в такую мразь, что волосы дыбом встают.

- Исключительное что-то.

- Совершенно с вами согласен. Вот, доктор, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей.

- Филипп Филиппович, а если бы мозг спинозы?

- Да! - Рявкнул Филипп Филиппович. - Да! Если только злосчастная собака не помрет у меня под ножом, а вы видели - какого сорта эта операция. Одним словом, я - Филипп Преображенский, ничего труднее не делал в своей жизни. Можно привить гипофиз спинозы или еще какого-нибудь такого лешего и соорудить из собаки чрезвычайно высокостоящего. Но на какого дьявола? - Спрашивается. Объясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать спиноз, когда любая баба может его родить когда угодно. Ведь родила же в холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого. Доктор, человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар. Теперь вам понятно, доктор, почему я опорочил ваш вывод в истории Шариковской болезни. Мое открытие, черти б его съели, с которым вы носитесь, стоит ровно один ломаный грош... Да, не спорьте, Иван Арнольдович, я ведь уж понял. Я же никогда не говорю на ветер, вы это отлично знаете. Теоретически это интересно. Ну, ладно! Физиологи будут в восторге. Москва беснуется... Ну, а практически что? Кто теперь перед вами? Преображенский указал пальцем в сторону смотровой, где почивал Шариков:

- Исключительный прохвост.

- Но кто он - Клим, Клим, - крикнул профессор, - Клим чугунов (Борменталь открыл рот) - вот что-с: две судимости, алкоголизм, "все поделить", шапка и два червонца пропали (тут Филипп Филиппович вспомнил юбилейную палку и побагровел) - хам и свинья... Ну, эту палку я найду. Одним словом, гипофиз - закрытая камера, определяющая человеческое данное лицо. Данное! "От севильи до гренады..." - Свирепо вращая глазами, кричал Филипп Филиппович, - а не общечеловеческое. Это - в миниатюре - сам мозг. И мне он совершенно не нужен, ну его ко всем свиньям. Я заботился совсем о другом, об евгенике, об улучшении человеческой породы. И вот на омоложении нарвался. Неужели вы думаете, что из-за денег произвожу их? Ведь я же все-таки ученый.


<< предыдущая страница   следующая страница >>