Губин Д. В. Владыка Леонид Протасьев (гипотеза о крупной исторической личности времен опричнины) - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Губин Д. В. Владыка Леонид Протасьев (гипотеза о крупной исторической личности времен - страница №1/1

Губин Д.В.
Владыка Леонид Протасьев (гипотеза о крупной

исторической личности времен опричнины)
Гипотеза об известном церковном деятеле третьей четверти XVI в., скрывающемся под именами Леонида, архиепископа Новгородского и Леонида (Протасьева), епископа Рязанского и Муромского, первоначально была обоснована автором в статье под названием «Опыт реконструкции связей в книжной культуре XVI в.: Рязань, Иосифо-Волоколамский монастырь, Новгород». Вопрос получил освещение и в диссертационном исследовании, затронувшем широкий круг вопросов рязанской книжности XII-XVII вв.1

Названный материал по истории рязанской книжно-рукописной традиции, в третьей четверти XVI столетия входившей в соприкосновение с яркими региональными традициями, был получен главным образом на основе анализа опубликованных Р.П. Дмитриевой книжных описей Иосифо-Волоколамского монастыря с уникальными по своей полноте записями за середину – вторую половину века2. Этот материал дал основания предполагать существование рязанско-волоколамско-новгородского взаимовлияния, взаимообогащения книжных традиций (в известной степени на основе западноевропейского, итальянско-немецкого влияния в оформлении кодексов). Был получен вывод, что связующим элементом могла выступить более молодая, исключительно продуктивная волоколамская книжность, с которой, в частности, был связан архимандрит Леонид. Был с ней знаком и Леонид Протасьев, сначала дважды игумен Иосифо-Волоколамского монастыря, затем епископ Рязанский и Муромский. В результате тщательного сопоставления текстов записей о книгах были получены данные, позволяющие предполагать в архимандрите и игумене с именем Леонид одно и то же лицо.

Пришло время обратиться к данным летописных источников, имеющим отношение к проблеме идентификации личности владыки Леонида. Особое значение здесь имеют известия об опале, аресте, а также гибели новгородского владыки в первой половине 1570-х гг. Анализ противоречивых сведений о церковном иерархе по определенной причине не вошел как в печатную публикацию 2003 г., так и в текст диссертации, хотя был осуществлен уже на ранней стадии работы, зато был включен в электронную публикацию 2005-2006 гг., подготовленную на основе первоначального, более пространного текста соответствующего раздела диссертации3. Общей картине этот историографический анализ сообщает рельефность в масштабе общерусской истории, что достигается в немалой степени за счет изменения привычного угла зрения на проблему.

Архимандрит новгородского Юрьева монастыря Леонид упоминается под 1568 (7076) г. в тексте Новгородской второй летописи по Архивскому списку4. В именном указателе издания под редакцией М.Н. Тихомирова один и тот же церковный деятель под именем Леонид назван архимандритом Юрьева монастыря, затем архимандритом московского Чудова монастыря, затем архиепископом Новгородским. Такого же мнения придерживался и П.М. Строев5. Можно с уверенностью предположить еще более ранние новгородские вехи в биографии Леонида Протасьева: архиепископ Новгородский Феодосий, находясь при смерти, «благословил игумена волоцкого Леонида на участие в Полоцком походе 1563 г.»6. Подробно исследовавший Новгородскую вторую летопись в первую очередь в связи с вопросом о деятельности архиепископа Леонида в Новгороде Р.Г. Скрынников в именном указателе к последней обобщающей работе разделяет мнение о нескольких пройденных владыкой этапах в высшей церковной иерархии – дважды архимандрит и архиепископ7. К сожалению, в основном тексте это представление никак не прокомментировано. В предыдущих работах называлась только одна из предшествовавших архиепископству Леонида монастырских должностей – архимандрита Чудова монастыря. Проанализированный в статье 2003 г. факт работы одного и того же писца по имени Кулпа над книгами бывшего волоколамского игумена Леонида (Протасьева) и этого же церковного деятеля, но уже в сане архимандрита, необходимо отметить, что в какой-то промежуток между 1565/66 и 1568 гг. именно будущий новгородский владыка Леонид был архимандритом новгородского Юрьева монастыря. Эти наблюдения могут быть аргументом в пользу нашего мнения о том, что архиепископом в Новгорде в начале 1570-х гг. Леонид стал неслучайно, во всяком случае он был знаком с новгородской иерархией и управлением.

У Р.Г. Скрынникова достаточно детальное рассмотрение получил вопрос о новгородском периоде деятельности владыки Леонида в 1571 – 1572 и 1575 гг.8 В монографическом исследовании о духовной жизни Новгорода в XVI в. И.А. Гордиенко называет Новгородскую вторую летопись в части за 1571 – 1572 гг. «Леонидовской», заявляя о «творческих наклонностях Леонида, его собственном вкладе в духовное наследие Новгорода»9. Это мнение о творческих усилиях владыки в сфере, связанной с летописной деятельностью, теоретически хорошо согласуется с нашим представлением о Леониде (Протасьеве) как крупном книжном вкладчике и, следовательно, человеке не лишенном интереса к чтению и искусству книжного слова. Между прочим, сходные по свойству личностные черты можно с большой долей уверенности предположить и в редакторе-составителе Повести о разорении Рязани Батыем, которая входит в цикл повестей о Николе Заразском.

Проблема рязанской традиции литературно-исторического творчества в связи с вопросом о культе святого Николая, в частности, вопрос о привлекаемых в «Повести о Николе Заразском» литературно-исторических данных, может приобрести значительный смысл именно в контексте рассматриваемых рязанско-новгородско-волоколамских связей, поскольку в числе предполагаемых источников Повести могли быть, помимо прочих устных, либо письменных, и новгородские по происхождению данные10. Несомненный интерес представляет вопрос о датировке и месте создания древнейшего списка этого известного памятника древнерусской литературы, в тексте которого выделяют отдельную Повесть о разорении Рязани Батыем. Названный список дошел до настоящего времени в составе бывшей библиотеки Иосифо-Волоколамского монастыря (РГБ, Вол., № 523). Выявив соответствия многих статей в содержании настоящей рукописи с вышерассмотренным «Сборником» владыки Леонида Рязанского (РГБ, Вол., № 566), Б.М. Клосс находит «веские основания считать рукопись Вол., 523 выполненной по заказу Рязанского епископа Леонида Протасьва. ...бумага той части сборника, в которую входит Повесть о Николе Заразском, относится с началу 70-х годов XVI в., ...датировать список Повести можно именно 1573 г.». Автор убежден: «Признание рукописи Вол., № 523 изготовленной при Рязанской епископской кафедре придает особую значимость данному списку Повести о Николе Заразском»11. Впервые серьезно исследовавшему цикл Повестей о Николе Заразском В.Л. Комаровичу рассматриваемый список известен не был12, но он, являясь самым старшим из сохранившихся списков Повести (по развернутой классификации Б.М. Клосса список относится к первоначальному виду редакции А), представляет интерес, помимо прочего, с точки зрения пунктов разночтений «распространенной» (1513 – 1533) и «компилятивной» (1560) редакций13. Бросается в глаза тот факт, что большинство исследователей при рассмотрении одного из важнейших событий рязанской истории – разорения Рязани Батыем в 1237 г. – используют в первую очередь такие источники как Новгородская первая летопись и Повесть о разорении Рязани Бытыем14. Настоящее исследование может рассматриваться, в известной мере, как подтверждение правомерности реконструкции рязанского летописания XIII в., которая была предпринята В.Л. Комаровичем на основе некоторых текстовых особенностей древнейшей по происхождению Новгородской первой летописи, составителем которой, очевидно, был сокращен более пространный источник, в новгородском своде во всей полноте неуместный. Но этот или близкий ему предполагаемый памятник, совсем не исключено, мог бытовать в какой-то из новгородских рукописей до XVI в., когда в процессе активного возобновления летописной работы в начале 1570-х гг. привлек внимание и, возможно, вновь был использован именно в прорязанской литературной обработке.

В свете этих представлений могут приобрести новый, весьма показательный смысл известные записи о заложении Переяславля Рязанского у церкви Николы Старого. А.Г. Кузьмин убедительно доказал, что в этих записях в Следованной Псалтыри конца XV – XVI в. о событиях первой трети XIII в. основное внимание уделено не разорению Рязани в 1237 г., как считали некоторые исследователи, а показу событий, последовавших за княжеской трагедией в Исадах в 1217 г.15 Это может служить доказательством того, что до 1570-х гг. (возникшая в процессе создания Псалтыри запись одного из писцов указывает на «лето 7070 осмого» [1570] год16) история разорения Рязани (Старой) Батыем еще не «затмила» другие близкие к ней по времени события переломного XIII в. Если наше предположение о времени возникновения Повести о разорении Рязани Батыем в том виде, в каком она известна современным исследователям, в начале 1570-х гг. верно, то нельзя не предположить определенную роль владыки Леонида (Протасьева), поскольку древнейшим списком Повести является рукопись, созданная, вероятно, в самом начале его пребывания на рязанской владычной кафедре. В таком случае оригиналом рязанской редакции Повести о разорении Рязани Батыем и может являться текст, объединенный с циклом Повестей о Николе Заразском именно в рукописи РГБ, Вол. № 523. Роль новгородского владыки Леонида в деле новгородского летописания как нельзя лучше может объяснить предполагаемый интерес этого церковного деятеля к вопросам литературно-исторического творчества.

В вопросах, важных с точки зрения существа выдвинутой нами проблемы тождества двух известных в одно время и под одним именем лиц духовного звания, – о казни или опале новгородского владыки Леонида, а также о времени этих событий – заметны расхождения исследователей во мнениях17. Наряду со значительным количеством летописных и других свидетельств их выводы, на наш взгляд, объективно дают основания сомневаться вообще в факте казни владыки Леонида (но не в факте опалы и суда). Настоящая работа показывает возможность привлечения совершенно новых данных по истории книги, которые, по меньшей мере, делают существующие сомнения более очевидными и ведут, соответственно, к качественно иной постановке вопросов18.

Если рассматривать значение понятия «опала» достаточно широко, заслуживает внимания следующее наблюдение. В исследовании о церковном землевладении в годы опричнины на примере Рязани показан нанесенный царской политикой ущерб местным духовным феодалам, которые в отличие от духовных корпораций других регионов, судя по всему, подверглись крупным земельным конфискациям: «Судя по сохранившимся фрагментам писцовых книг, значительная часть отобранных у рязанской епископской кафедры земель поступила в раздачу либо подвергавшимся царской опале и ссылке, либо переселенцам из опричных уездов...». И.С. Сметанина считает, что объем вотчин Рязанского архиерейского дома был сокращен более чем вдвое19. В.И. Корецкому принадлежат важные наблюдения о том, что значительная часть новгородских территорий с началом Ливонской войны и в продолжение опричнины пришла в запустение (в таком случае, трудно сомневаться в том, что в рассматриваемый период немало людей покинуло Новгород), а в самом начале 1560-х гг., исходя из свидетельства одного из летописцев, много переселенцев было также из Волока, и двигались они, в том числе, в Рязань20. Складывание новгородско-рязанских связей в светском феодальном землевладении, несомненно, началось еще в предшествующий период: «Освоение территорий Зарайского уезда в XV – XVI вв., перевод и испомещенье военных слуг, новгородских своеземцев и бояр, сформировали на основе поместной системы и родового фонда вотчинных земель старорязанских фамилий свыше 2 тысяч феодальных владений»21. Любопытно, что даже в XVIII в. в Зарайске, судя по всему, сохранялся значительный интерес к Новгороду, к его истории и культуре, что нашло отражение в области литературно-исторического творчества – в том числе в летописных выписках из Новгородской второй и третьей летописей22.

В синодике опальных среди казненных «сразу же после возвращения царя из новгородского похода записан “архимандрит солочинскои”»23. То есть, по возвращении из Новгорода опричники появились не где-нибудь, а в одном из крупнейших рязанских монастырей, что вероятнее всего было неслучайно. Судя по всему, данный факт в будущем может быть интерпретирован более четко, но уже сейчас на неслучайный характер упоминания в царском синодике указывает представление о совершенно особом хозяйственном положении данного монастыря в структуре рязанского феодального землевладения. По крайней мере, это наблюдение имеет отношение к периоду самостоятельности Рязанского княжества, о чем свидетельствуют рязанские акты конца XV – первых десятилетий XVI в.24

Вместе с тем, данный факт с определенной натяжкой можно увязать с еще одним, но уже значительно более поздним свидетельством: во Вкладной книги Солотчинского монастыря 1691 г. упоминаются книги «фряжской печати». На этот бросающийся в глаза факт обратили особое внимание исследовавшие рязанский памятник в конце 1980-х – начале 1990-х гг. археографы, которые в описании воспроизвели имеющиеся записи о содержании памятников полностью25. Во всяком случае, трудно ошибиться в том, что некое взаимоотношение отмеченных наблюдений с вопросом о личности владыки Леонида (Протасьева) возможно на основании представления о существовании определенных путей и процессов, которые могли найти воплощение, в том числе, в «книжной» деятельности этого человека.

Необходимо отметить две детали второго «новгородского дела» 1575 г. Среди опальных по этому поводу упоминаются, в том числе, фамилии Сунбуловых и Колтовских26. Едва ли случайным является тот факт, что в рязанских синодиках содержатся упоминания о родах Сунбуловых (как минимум, в двух поминальных книгах) и Колтовских27. Большинство исследователей, которые опираются на близкие по времени к рассматриваемым событиям летописные свидетельства, склонны считать, что в 1575 г. архиепископ Новгородский был подвергнут аресту, после чего вскоре умер. Осенью этого года произошли казни в связи с созывом земского собора, когда царь, вероятно, не добился средств для продолжения Ливонской войны28. У Д. Горсея встречаем крайне любопытные, на наш взгляд, сведения о времени заключения Леонида: «...он жил в темнице на хлебе и воде с железами на шее и ногах; занимался писанием картин и образов, изготовлением гребней и седел»29. В заключенном можно заметить деятельную, творческую и, подчеркнем, целеустремленную личность, не склонную к фатализму. Большинство поздних летописных источников не называют точной даты смерти новгородского владыки.

А.А. Севастьянова обратила внимание на мнение С.М. Середонина, который считал, что Горсей рассказал в одном месте о двух похожих событиях: казнях 1575 г. и церковном соборе 1580 г.30 Исследовавший свидетельства приходо-расходных книг Иосифо-Волоколамского монастыря в связи с вопросом о соборной практике в 1570-е – начале 1580-х гг. В.И. Корецкий приводит свидетельство, которое может быть дополнительным важным штрихом к интересующей нас проблеме. 14 декабря 1579 г. было куплено «на Москве казанскому архиепископу и резанскому колачей на гривну. Посылали к ним с кормом»31. По смыслу записи, вышедшей из монастырской канцелярии (почему трудно предположить невнимательность в церковной терминологии), можно заключить, что речь идет о лицах одинакового духовного звания, то есть об архиепископах. Но занимавший в это время рязанскую кафедру Леонид (Протасьев) известен как епископ. Наиболее логичное объяснение природы этого свидетельства легко получить, исходя из всего комплекса данных о загадочной личности крупного книжного вкладчика Волоколамской обители. Наконец, необходимо вспомнить о рукописи (Минея служебная) с весьма ранним списком одного из произведений царевича Ивана Ивановича. Как показано Р.Г. Скрынниковым, наследник определенно имел отношение к новгородскому управлению32. В.И. Корецкий предполагает враждебное и опасливое отношение царя к старшему сыну с 1575 г., т. е. как раз со времени второго «новгородского дела»: «...роковой удар Грозного, поразивший старшего сына в 1581 г., когда обстановка по сравнению с 1575 г. осложнилась еще более, когда вновь могли оживиться надежды на царевича, не был уж таким случайным, как представлялся до сих пор историкам»33. Немаловажное значение имеет вопрос о содержании декабрьской Минеи (РГБ, Вол. № 97), созданной в начале 1580-х гг. в период рязанского владычества Леонида (до момента вклада в 1583 г.)34. Такая точная датировка рукописи возможна благодаря наличию несомненного датирующего признака в ее содержании, а именно – сочинения царевича Ивана Ивановича, «списанного» в 1579 г. (нижний хронологический рубеж при определении времени создания рязанского памятника)35. Факт переписки в Рязани самого новейшего сочинения церковной литературы, авторство которого приписывается Ивану Ивановичу, привлекает внимание уже сам по себе. В приведенном наблюдении заметна сложная, но определенная причинно-следственная обусловленность, еще раз оправдывающая необходимость комплексного анализа сведенных воедино фактов и мнений, что придает один из существенных оттенков выдвинутой гипотезе о рязанско-новгородских интересах и связях в биографии владыки Леонида.

Итак, в настоящей работе предпринята попытка проблемного анализа данных источников, в том числе и историографических. Обращение в настоящей статье преимущественно к летописным данным определенно способствует тому, что более рельефно начинает вырисовываться объяснение интереснейших деталей биографии влиятельного церковного деятеля опричного времени, видного книжного вкладчика крупнейшего Иосифо-Волоколамского монастыря, бывшего игумена Леонида (Протасьева), епископа Рязанского и Муромского. Уже ранее зафиксированный подход к рассмотрению рязанской книжности в контексте межрегиональных связей на основе новых данных ведет к возможности иного прочтения одной из важных проблем политической истории опричного времени – вопроса о загадочной личности архиепископа Новгородского Леонида. После того, как выявлены и проанализированы документальные свидетельства значительного развития книжной культуры Рязани в XVI в., с известной определенностью можно говорить о существовании рязанско-волоколамско-новгородских политических, социально-экономических и культурных связей XVI в. Необходимо более широкое комплексное исследования этих региональных связей, очевидна необходимость их максимально детальной реконструкции.




1 Губин Д.В. Опыт реконструкции связей в книжной культуре XVI века: Рязань, Иосифо-Волоколамский монастырь, Новгород // История дореволюционной России: мысль, события, люди. Сборник научных трудов кафедры древней и средневековой истории Отечества. [Вып. 2] / Ред. кол.: Н.Н. Репин (отв. ред.), В.Н. Козляков, А.А. Севастьянова. Рязань, 2003. С. 75-92; см. также: он же. Источники по истории рязанской книжно-рукописной традиции и культуры XII-XVII вв. Дис… канд. ист. наук. Рязань, 2004.

2 См.: Книжные центры Древней Руси: Иосифо-Волоколамский монастырь как центр книжности. Л., 1991.

3 См.: сеть Интернет, сайт www.mosсovia.com, электронная публикация текста, представленного на конкурс исторических работ «Наследие предков – молодым. 2005», название статьи: «Загадочная личность владыки Леонида сквозь призму рязанско-волоколамско-новгородских книжных связей 1570-х гг.» (на 29 с.). С какого-то момента содержимое сайта стало недоступно, возможно, его разместили по другому адресу, в 2007 г. ссылки на данный ресурс переводили на «Московский исторический портал».

4 Полное собрание русских летописей. Т. 30. С. 157. «Месяца ноября в 15 день а в суботу царь и государь князь велики Иван Васильевичь велел ехати за собою на службу Юрьева манастыря архимандриту Леониду, да Спасскому Хутыня манастыря игумену Филофию...».

5 Строев П.М. Указ. соч. Ст. 46, 163. «Леонид, 15 нояб. 1567; после в Чудове»; «Леонид [из Юрьева], 1570, а в дек. 1571 хирот. в архиеп. Новгородскаго».

6 Зимин А.А. Крупная феодальная вотчина… С. 272.

7 Скрынников Р.Г. Крест и корона. СПб., 2000.

8 См., напр.: Скрынников Р.Г. Царство террора. СПб., 1992; он же. Трагедия Новгорода. М., 1994.

9 Гордиенко И.А. Новгород в XVI в. и его духовная жизнь. СПб., 2001. С. 331, 305.

10 Губин Д.В. Указ. соч. С. 107. Представляется оправданным еще раз обратить внимание на такие особенности в содержании Повести о Николе Заразском как «путь» чудотворного образа св. Николая через исконные немецкие земли (резиденции магистра Ливонского ордена Кесь и Ригу, по разным спискам Повести), а также через Новгород. При этом привлекают внимание замеченные исследователями новгородско-любекские прототипы в архитектурном ряде Шумиловского тома Лицевого летописного свода, в создании которого принимали активное участие новгородские книгописцы, – Любек, Колывань, Иосифо-Волоколамский монастырь, а также последовательно изображаемые Большие палаты новгородского архиепископа в Лаптевском томе. «Хронологически и по стилю к Лицевому своду примыкает лицевое житие Николы из собрания Большакова.» Кроме того, известны две рукописи 1570-х гг., украшенные западноевропейским мастером Андрейчиной по заказу новгородского владыки Леонида (Гордиенко И.А. Указ. соч. С. 141). Вероятность того, что по «случайному» совпадению большинство книг именно владыки Леонида (Протасьева), поступивших в книгохранительную Волоколамского монастыря, при создании испытали несомненное западноевропейское влияние, по нашему мнению, невелика.

11 Клосс Б.М. Избранные труды. Т. II. С. 418.

12 Комарович В.Л. К литературной истории повести о Николе Зарайском // ТОДРЛ. Т. V. М.-Л., 1947. С. 57-72.

13 ОР РГБ. Ф. 113. № 523. Л. 234, 237 об., 239 об., 240, 242, 242 об., 243 об.-244 об., 245 об.-246 об., 247, 248, 249, 249 об., 255, 255 об. Список подтверждает и уточняет классификацию В. Л. Комаровича (19 пунктов, с. 66-67). Правда, в нем есть, несомненно, оригинальные особенности, к которым следует отнести, например, упоминание Кеси вместо Риги, что нехарактерно для привлекавшихся автором списков «распростаненной» редакции, и упоминание о неком Чакбее (?; или мн. ч. «санчакбеи» - ?), за которым послал Батый после победы над Евпатием Коловратом: «...посла по мурзы и по князи и писан ча(к)беи ». В «Памятниках литературы Древней Руси: XIII в. М., 1981» это место читается иначе – «и по санчакбеи» (С. 192). При издании текста указано на рукопись ГБЛ, Волоколамское собрание, № 526. Но в этой рукописи Заразский цикл (см. указ. на л. 229-258 об.: Крутова М.В. Святитель Николай Чудотворец в древнерусской письменности. М., 1997. С. 189) не читается; в листе использования Вол. № 526 содержатся отсылки исследователей к рассматриваемой нами рукописной книге этого собрания под № 523, по которой, судя по всему, и было осуществлено издание. Если правомерен первый из указанных вариантов прочтения неясного места в тексте, нужно предположить наличие подобной текстовой особенности в более древнем оригинале, использованном при переписке; рассматриваемая деталь, возможно, была не понята книгописцем. На наш взгляд, рассматриваемый древнейший список Повести, в целом, может быть близок протографу списка БАН. 16.17.21, первая половина XVII в. (список РО 1; пункты 14, 19 по классиф. В.Л. Комаровича).

14 См., напр.: Комарович В.Л. Рязанский летописный свод XIII в. // История русской литературы. Т. II. Ч. 1. М.-Л., 1946. С. 74-77; Кузьмин А.Г. Указ. соч. С. 154-180.

15 Кузьмин А.Г. Указ. соч. С. 149-150.

16 Там же. С. 68. Прим. 54.

17 Р.Г. Скрынников не доверяет сообщению князя А. Курбского о двухлетнем сроке пребывания Леонида в Новгороде и последовавшей за этим казни. Однако, автор не принимает и гипотезу В.Б. Кобрина, согласно которой в 1573 г. Леонид подвергся не казни, а опале, но у вынужденного «эмигранта»-князя опала превратилась в казнь. В.Б. Кобриным привлечено и сходное в датировке свидетельство более позднего новгородского летописца, а также сделано замечание, что у Курбского известие о владыке могло быть вставкой 1575 – 1576 гг. (Кобрин В.Б. «История о великом князе Московском» в двух зарубежных изданиях // Вопросы истории. 1965. № 10. С. 176). А.А. Зимин разделяет приведенную датировку (1573) и трактовку В.Б. Кобрина (Зимин А.А. В канун грозных потрясений: Предпосылки первой крестьянской войны в России. М., 1986. С. 11). В другой работе автор подметил, возможно, показательный для нас факт, что с 1573 г. поездки царя в Волоколамский монастырь приобрели регулярный характер, хотя за предшествующий период опричного времени таких сведений нет (Крупная феодальная вотчина... С. 311). Р.Г. Скрынников признает противоречивость источников в вопросе о времени суда над Леонидом (Царство террора. С. 492).

18 Затруднение может вызвать попытка объяснить возникновение точных цифровых данных одной из редакций «Краткого летописца новгородских владык» о пребывании Леонида на владычестве в течение четырех лет (абсолютному большинству источников последняя дата не известна): с 6 декабря 1571 [7079] г. до кончины 20 октября 1575 [7084] г. (Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 492). Правда, в другой работе Р.Г. Скрынников пишет, что Краткий владычный летописец «молчит о казни Леонида» (Трагедия Новгорода. С. 146). В попавшей в Соловецкий монастырь иной редакции этого летописного памятника об архиепископе Новгородском Леониде ничего не говорится (Новикова О.Л. О второй редакции так называемого Соловецкого летописца // Книжные центры Древней Руси: Соловецкий монастырь. СПб., 2001. С. 223). По нашему мнению, не менее «показательными» чем свидетельства Краткого владычного летописца являются данные об отсутствии имени Леонида в списках «убиенных» «Синодика» царя Ивана Грозного (Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963. С. 414; Скрынников Р.Г. Трагедия Новгорода. С. 145). Актовые материалы свидетельствуют о том, что Леонид фигурирует как архиепископ Новгородский также в мае 1574 г. (Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 407).

19 Сметанина С.И. К вопросу о правительственной политике в отношении церковного землевладения в годы опричнины // История СССР. 1978. № 3. С. 155-164, 164. Автор приводит противоположные точки зрения А.А. Зимина и Р.Г. Скрынникова. Материалы по Рязанскому уезду подтверждают мнение первого исследователя, по мнению которого, с целью ликвидации обособленности духовных феодалов опричнина серьезно затронула ее основу.

20 Корецкий В.И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России. М., 1970. С. 75-78.

21 Шватченко О.А. Землевладельцы Зарайского края второй половины XVI – XVII вв. // Зарайск. Т. 2: Проблемы и перспективы духовного и культурного развития. Сб. статей. М., 2002. С. 153.

22 ОР РГБ. Ф. 205 (собрание Общества истории и древностей российских). [Соколов Е.И.] Библиотека Императорского Общества истории и древностей российских: Вып. 2. Описание рукописей и бумаг, поступивших с 1846 по 1902 г. включительно. М., 1905. С. 325-326. Сборник нравоучительного содержания (в четверку, на 546 лл.), написанный скорописью XVIII в. разными почерками, один из писцов и владельцев назвал не иначе как: «Сия книга глаголемая летопись города Зарайска посацкого человека Стапана Андреева, а подписал сию книгу самъ своею рукою, марта 14 дня 1754 г.» (С. 313). Среди статей содержится несколько сокращенный и переработанный по сравнению с Новгородской третьей летописью список Повести о походе царя Ивана Васильевича на Новгород и, к примеру, упоминание «о самозвоне Корсунских колоколов в Спасо-Хутынском монастыре» (С. 325). Кроме того, в рукописи содержится список Повести о Николе Заразском (С. 319).

23 Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 399-400. С. Б. Веселовский предположил, что казненным архимандритом Солотчинского монастыря был Роман Палицын. Но более аргументированно о другом лице – Исааке Сумине, бывшем казначее епископа Филофея Рязанского, который в рассматриваемом случае был в сане архимандрита одного из крупнейших рязанских монастырей, – говорит Р.Г. Скрынников. Интересен вопрос о роли и связях рязанского епископа Филофея, сосланного в Соловецкий монастырь, в период опричнины и в последующее время. Специального рассмотрения заслуживает свидетельство о его книжном вкладе в Антониево-Сийский монастырь, в котором, в том числе, была книга с «фрясскими» заставками (см.: Кукушкина М.В. Описи книг XVI – XVII вв. библиотеки Антониево-Сийского монастыря // Материалы и сообщения по фондам отдела рукописной и редкой книги Библиотеки Академии Наук СССР. М.-Л., 1966. С. 124, 129). Данное мнение Р.Г. Скрынникова о погибшем солотчинском архимандрите Исааке Сумине разделяет Д.М. Володихин (см.: Володихин Д.М. Иван Грозный: Бич Божий. М., 2006. С. 189, 360. Прим. 388.)

24 См., напр.: Губин Д.В. Рязанские акты конца XIV – начала XVI вв. в комментариях Л.В. Черепнина // Научное наследие академика Л.В. Черепнина и российская история в средние века и новое время во всемирном историческом процессе. Материалы межрегиональной научной конференции. Рязань, 17 – 19 ноября 2005 г. Ред. кол.: Акульшин П.В. (отв. ред.), Гребенкин И.Н. (отв. ред.), Севастьянова А.А. и др. Рязань, 2006. С. 73-79. В статью о рязанских актах, которая опубликована в данном сборнике, авторский текст сокращен и в него внесены изменения (в сборнике знака авторского права © за авторами не закреплено, вместе с тем, имеется специальное указание, что материалы публикуются в авторской редакции). Ответственному редактору П.В. Акульшину была представлена статья под названием «Рязанские акты в комментариях Л.В. Черепнина (к “локальной” философии истории)».

25 Рязанский историко-архитектурный музей-заповедник (РИАМЗ). Научные описания коллекции рукописных книг РИАМЗ. [Сост. Б.Н. Морозов, А.Д. Паскаль, А.А. Турилов.] [Рязань, 1989-1992] Машинопись. Папка №14. (далее – Описание рукописей РИАМЗ) Л. 16. «Евангелие фряжскои печати в лицах; Книга математик фряжскои же печати, а в неи архитектуры различных строении и живописных обрасцов, и всяких животных, что есть на вселеннеи звериных и птичьих и рыбных...». В беседе с Б.Н. Морозовым автор настоящей статьи выяснил о введении ученым-археографом этих сведений в научный оборот (см.: Морозов Б.Н. Чертеж конца XVII в. подмосковной вотчины князей Воротынских // Архив русской истории. Вып. 2. М., 1992. С. 185-192). Несмотря на то, что имеется целый ряд оснований относить упоминаемые книги к XVII в. (см.: Губин Д.В. Рязанская книжность в XVII в. в связи с европейскими традициями // Материалы и исследования по рязанскому краеведению. Т. XIV. ), любопытно следующее. В начале 1575 г. воеводы в литовской Ливонии построили «Новый городок в Солочи». (см.: Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 492). Известно, что к владениям литовской Ливонии относились и немецкие территории. Если иметь ввиду известный рязанский топоним «Солотча» (Солотчинский монастырь), сразу возникает ассоциация с многочисленными книгами владыки Леонида с неовизантийским «фряжским» орнаментом и «немецкими» переплетами. Кроме того, в другом месте Вкладной книги Солотчинского монастыря 1691 г. упоминается «книга Симеон Новый Богослов в полдесть» (Описание рукописей РИАМЗ, Л. 14); произведения Симеона Нового чаще всего можно было встретить в волоколамской библиотеке, а в других крупных монастырях, кроме Кирилло-Белозерской обители, они встречались значительно реже (Александрова Т.Л., Суздальцева Т.В. Библиотека как отражение духовной жизни Иосифо-Волоколамского монастыря в конце XV – XVI в.: к постановке проблемы // История Волоколамского края и перспективы «Золотого наследия Руси». М., 1999. С. 64-65. Авторы ссылаются на описание П.М. Строева). Не подлежащие сомнению «книжные» интересы Леонида Протасьева, скорее всего, должны были предполагать познания в языках, почему нельзя не обратить внимание на детали обвинения, предъявленного новгородскому иерарху – о якобы написанных им и «колдуном» Бомелеем письмах на латыни и греческом к королям Польши и Швеции; царский фаворит, медик-авантюрист Бомелий был родом из Вестфалии, имел, вероятно, связи в Англии, через которую, по данным Д. Горсея, пересылал нажитые сокровища, а также в Польше и Швеции (см., напр.: Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 493, 495; он же. Трагедия Новгорода. С. 145). Надо признать, форма, в которой проглядывают действительные признаки высокой образованности, выглядит весьма одиозно. Кроме того, Иван Грозный понимал особую роль контактов с Западом, собираясь в случае успешного окончания Ливонской войны открыть училища для обучения латинскому и немецкому языкам в Новгороде и Пскове (Григорьева И.Л. Новгородская культура XVI – XVIII вв. и традиции ренессансного гуманизма // Новгородский исторический сборник. Вып. 7 (17). СПб., 1999. С. 113).

26 Скрынников Р.Г. Трагедия Новгорода. С. 142-143; Гордиенко И.А. Указ. соч. С. 304, 330.

27 Вдовина Л.Н., Кузьмин А.Г., Севастьянова А.А. Указ. соч. С. 181.

28 Корецкий В.И. История русского летописания второй половины XVI – начала XVII в. М., 1986. С. 46; Владыке Леониду якобы были предъявлены обвинения в сношениях «шифрованными письмами» с иностранными королями и собственной чеканке монеты с целью пересылки им, что сообщает близкий придворным кругам англичанин Д. Горсей (Горсей Д. Записки о России XVI – начала XVII вв. Вступ. ст., пер. с англ. и коммент. А.А. Севастьяновой. М., 1990. С. 74-75. См. также прим. 79). Однако, в весьма любопытной переводной компиляции, в которой при рассмотрении вопроса о новгородском архиепископе перед данными Д. Горсея предпочтение отдано, судя по четкому указанию на автора (Гваньини), источнику итальянского происхождения из немецкого издания XVII в., в котором были помещены редчайшие сведения о гонениях в Новгороде, в первую очередь, о деталях опалы на владыку, контекст которых указывает, по нашему мнению, на 1572 – 1573 гг., когда Иван Грозный посещал Новгород. В содержании этих свидетельств, а также в характере их использования больше заметно сочувствие русскому иерарху, об измене русскому царю речи не идет (Дмитриев Л.А. Вновь найденное сочинение об Иване Грозном // ТОДРЛ. Т. XVIII. М.-Л., 1962. С. 379-380, 393-394). Итальянско-немецкое происхождение источника этих сведений еще раз оправдывает самое пристальное внимание к факту наличия у владыки Леонида (Протасьева) значительного количества книг, испытавших несомненное влияние итальянско-немецких художественных образцов, что проявилось в спецефических чертах оформления книжных кодексов. Однако, совершенно не обратить внимание на сведения Д. Горсея в вопросе о «деле» Леонида не представляется возможным. Имеется наблюдение о том, что право непосредственных сношений Новгорода с Ливонией и Швецией отчасти сохранялось еще в первой половине XVI в. (Казакова Н.А. О положении Новгорода в составе Русского государства в конце XV – первой половине XVI в. // Россия на путях централизации. Сборн. статей. М., 1982. С. 156-159). Не стоит оставлять без внимания и тот факт, что среди русских монет второй половины XVI в. исследователи выделяют особую группу «таинственных» монет «явно нерусской работы» – так называемые «западные» копейки, незаконное изготовление которых приписывается Московской английской компании в период после неудачной попытки посольства Флетчера (1589) добиться восстановления утраченной англичанами привилегии на право беспошлинной чеканки (см., напр.: Мельникова А.С. Московская английская компания и русское денежное дело // Россия на путях централизации. С. 115-125). Р.Г. Скрынникову принадлежат важные замечания: «Гибель Леонида... подтверждает наличие обвинения их в заговоре и измене, но никак не факт самой измены» (Царство террора. С. 494); «...обвинение Леонида в двойной измене носило... фантастический характер...» (Трагедия Новгорода. С. 144). Однако, совершенно оправданное и труднооспоримое, это мнение не снимает вопрос о наличии смысловой нагрузки в приведенном контексте примечания в целом.

29 Горсей Д. Записки о России… С. 75. Любопытно сочетание, с одной стороны, «картин и образов», с другой, – «гребней и седел». Если предположить, что седла были конскими (а это более чем вероятно), то и гребни могли предназначаться для ухода за лошадьми, а это уже весьма и весьма интересно, так как говорит об одном из главных приоритетов иерарха-«мастерового», вынужденного на время, пока он пребывал в заточении, отойти, вероятно, от постоянного передвижения на лошадях. В связи с этим необходимо поставить следущий вопрос: о совпадении, или же неслучайном появлении в близкий рассматриваемому времени момент на Большой государственной печати царя Иоанна Васильевича IV Грозного (примерно 1577 – 1578 гг.) первой достоверно известной эмблемы Рязанской земли – изображения фигуры идущего коня с надписью «печать рязаньская» (Шелковенко М.К. Символика Рязанской земли: история и современность. Рязань, 2006. С. 8-9). К слову, в науке до сих пор не существует объяснения обстоятельств и причин появления символики, связанной с Рязанью, на государственной печати времени Ивана Грозного, поскольку ранее рассматриваемого времени эта символика в известных источниках не зафиксирована.

30 Там же. С. 183. Прим. 72.

31 Корецкий В.И. Указ. соч. С. 41.

32 Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 494; Он же. Трагедия Новгорода. С. 139; В Новгородской второй летописи по Архивскому списку при описании посещений Новгорода царем Иваном IV в период владычества Леонида постоянно упоминается царевич «болшеи» Иван Иванович (см., напр.: ПСРЛ. Т. 30. С. 157-162).

33 Корецкий В.И. Указ. соч. С. 43, 47; В Московском летописце второй четверти XVII в. непосредственно вслед за упоминанием о поставлении Симеона Бекбулатовича, на кандидатуру которого пал выбор царя после того, как Иван Грозный «мнети почал на сына своего царевича Ивана Ивановича...восхоте поставити ему препону», помещено свидетельство о последовавшем сопротивлении этому акту и подавлении его, причем первым в ряду «супротив» вставших назван архиепископ Леонид (ПСРЛ. Т 34. М., 1978. С. 226). По данным автора вышеупомянутой компиляции (см. прим. 84) некоторые русские жители хотели «противу неприятелей в поле служить» под руководством сына Ивана Грозного, что, правда, вызвало у сочинителя некоторое недоверие (Дмитриев Л.А. Указ. соч. С. 382).

34 См. прим. 23, 24, 26.

35 ОР РГБ. Ф. 113. № 97. Л. 350-368 об. В заголовке киноварью записано: «Месяца декабря в 7 день преподобнаго и богоноснаго отца нашего Антония новоявленнаго иже Сиискии наричется. Списано бы(сть) сие многогрешным Иваном Русином, родом от племени варяска, колена Августова кесаря ж Римъского в лето 7087 [1579]...».