Егор Холмогоров о богопознании, Любви Божией и аде - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Егор Холмогоров о богопознании, Любви Божией и аде - страница №1/1

Егор Холмогоров

О Богопознании, Любви Божией и аде

------------------------------------------------------------------------

Мы теперь далеки от интенсивности духовной жизни Эллады и Византии. Даже оккультные байки из астрала интересуют немногих. Иначе было в Век Отцов. Тогда приходилось предостерегать толпу от чрезмерного увлечения богословскими спорами. Еретик Арий облекал свое учение в стихи на мотив портовых песенок, которые скоро распевала уже вся Александрия, Златоусту аплодировали после особо удачных проповедей, а Григорий Богослов сетовал: “Иные, вчера или позавчера оторвавшись от своих обычных трудов, внезапно стали учителями богословия, другие — может быть, слуги, не раз подвергавшиеся бичеванию, бежавшие от рабского служения — с важностью философствуют у нас о непостижимом... Все в городе полно такими людьми: улицы, рынки, площади, перекрестки. Это и торговцы одеждой, и денежные менялы, и продавцы съестных припасов. Ты спросишь об оболах, а он философствует перед тобой о рожденном и нерожденном; хочешь узнать цену хлеба, а он отвечает тебе, что Отец больше Сына; справишься, готова ли баня, а он говорит, что Сын произошел из ничего”. Теперь все иначе. Прежде от избытка сердца глаголали уста, теперь от недостатка мыслей ржавеют мозги. Слово о Боге непросто услышать даже из уст “православных” иерархов: они все больше про общечеловеческие ценности, религию русского народа традиционную нравственность и “возрождение” России. Но, как заметил один талантливый современный богослов: “Если мы собрались говорить о религии, надо набраться решимости говорить о Боге. Не о культуре, не о нравственности, не о политике — о Боге”


Но... Бог как был, так и остается “неизреченным, непостижимым, недоведомым”. Как прежде, так и теперь Его покров — тайна. “О чем нельзя говорить, о том следует молчать”, — так закончил Витгенштейн свой “Логико-философский трактат”, я бы назвал его “Метатеологическим”. Еще сильнее и резче выразился св. Григорий Богослов: “Вы не знаете, каким даром Божиим является молчание и то, чтобы не иметь нужды в любом слове, но по усмотрению своему одно избирать, а другого избегать, и быть для себя распорядителем как слова, так и молчания! Ведь по природе своей всякое слово немощно и удобоколеблемо... а слово о Боге — настолько более, насколько предмет его выше, ревность сильнее, опасность страшнее. Но чего мы испугались и на что понадеемся? На ум, на слово или на слух, если всем трем угрожает опасность? Ибо постичь Бога трудно, изъяснить невозможно, а найти очищенный слух труднее всего”. Наши слова не в силах дотянуться до Бога, не могут схватить Его, ни по одиночке, ни стаей. Что там Бог?! Даже о соседе нашем, о близком друге, о жене, хотя бы даже о стоящем на столе будильнике мы не можем сказать не только всего, но и сотой, тысячной доли. Мир познаваем, но не постижим. Наше “постижение” стремится очертить внешние контуры постигаемого, загнать его в лес категорий, записать все его характеристики с тем, чтобы при случае клонировать и, получив идентичный результат, радоваться тому, что знаем “как там все внутри” и что не осталось больше ничего вне этого “как”. Однако, “Дух дышит где хочет” и постичь Его more geometrico не удаться и было бы крайне обидно, если бы удалось. Воряд ли мы устроены сложнее Него, а стало быть и нас без остатка можно уложить в нехитрое молекулярное уравнение. Всякая попытка схватить “постижением” Бога оставляет в наих руках не более чем покрывало майи, изображающее немого и безрукого идола. По словам Климента Александрийского: “Большинство людей, заключенных в смертные тела, словно улитка в раковину, свернувшихся в своих упорных заблуждениях подобно ежам, создают по образу самих себя свое представление о Блаженном Боге”. Вторит ему и Феофил Антиохийский: “Зернышки, заключенные внутри гранатового плода, не могу видеть того, что вне скорлупы, так как находятся внутри. Так и человек, вместе со всею тварью заключенный в руке Божией, не может созерцать Бога”.
В “познании” — в библейском языке сравнимом с тайной супружеской близости (“Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила”(Быт. 4, 1) совершается открытие одной сущности навстречу другой. Происходит самооткровение Иного, требующее и от нас ответного самооткровения. И “тогда познаю, подобно как я познан”(1 Кор. 13, 12). В познании Я не превращается в Ты и наоборот, оно именно открывает Ему все богатство своего содержания, добровольно отдает себя Другому и принимает Другого в Дар. И опять-таки, Писание уподобляет такое познание, такое соединение двух существ браку “да будут двое — плоть едина”. Нет, они не сольются, подобно андрогинам Платона в единое чудо-юдо. Любовь сотворит из них двуединое существо: дышащее в едином ритме, плачущее одними слезами и смеющееся одним смехом. Любовь создает существа в которых преодолеваются и скука тождественности и конфликт различия. Бог “есть Любовь” (1 Ин. 4, 8), а стало быть никакое познание Его без любви попросту невозможно.
“Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.— говорит Павел, —
Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто.
И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы”.
Только Любовь, только открытость этой любви навстречу Другому, окрашивает жизнь смыслом, светом и теплом. Можно осмыслить жизнь ненавистью, но ненависть без любви превратит человека в тень, призрак, нежить, тупо преследующую своего врага. Любое положительное содержание, любое действительно ценное и значительное взаимодействие человеческих, и не только человеческих, существ возможно только благодаря Любви, которая
“долготерпит,
милосердствует,
не завидует,
не превозносится,
не гордится,
не бесчинствует,
не ищет своего,
не раздражается,
не мыслит зла,
не радуется неправде,
а сорадуется истине;
все покрывает,
всему верит,
всего надеется,
все переносит.
Любовь никогда не перестает,
хотя и пророчества прекратятся,
и языки умолкнут,
и знание упразднится”
(1 Кор. 4–8).
Даже в своем гимне Любви апостол не может подыскать слов, которые смогли бы выразить все богатство и силу Любви и вынужден ограничиваться в основном отрицательными определениями. Но и они впечатляют. Сколько бы всякой дряни исчезло бы из нашего мира, если бы Любовь воцарилась хоть на минуту!!!! Уже к одному этому, к Царству Бога-Любви действительно стоит стремиться короткую нашу жизнь и жаждать его за гробовой доской. Уже одно это торжество Любви между людьми, Любви именно, а не жалких под нее подделок, могло бы стать достойной целью для любого человека. Но вместе с Любовью Царство Божие несет и Бого-познание. Совершенное соединение человека с Богом — это именно Любящее Взаимооткровение, именно Взаимопознание. Без Любви Бог недоступен для человека: “Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь. Любовь Божия к нам открылась в том, что Бог послал в мир Единородного Сына Своего, чтобы мы получили жизнь через Него”(1 Ин. 8, 12). И Бог уже открылся навстречу человеку, ожидая ответного раскрытия человеческой души. Он ждет только одного, — познающей Любви человека. Не случайно, что “Песнь Песней” традиционно истолковывалась христианскими богословами (Ориген, Григорий Нисский, Феодорит) как гимн мистическому браку души человеческой (невесты) с Богом (женихом). Ничто не отлучит нас от Любви Божией “Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч? Как написано: за Тебя умерщвляют нас всякий день, считают нас за овец, обреченных на заклание. Но все сие преодолеваем силою Возлюбившего нас. Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем”(Римл. 8, 35-39).
НИЧТО НЕ ОТЛУЧИТ НАС ОТ БОГА. НИЧТО... кроме НАС САМИХ. Только сам человек может закрыть свое сердце для потока Божественной Любви, только сам он может сказать Богу: “выйди от меня”. “Весь город вышел навстречу Иисусу; и, увидев Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их”(Мф. 8, 34). В этой реализуемой возможности сказать “Нет” и кроются и парадокс Свободы и тайна Суда. Суд — не метафора и не угроза. Он — реальное событие Встречи человека с Богом, встречи не прикровенной, а открытой, Лицом к Лицу. Именно в этой встрече и свершается окончательное самоопределение человека по отношению к своему Творцу. В этой встрече равны и те, кто в “раю” и те, кто в “аду” и те, кто будут живы в День Суда. Впрочем, в Оный День будут все живы, ибо мертвые восстанут от гробов. Тогда настанет день последнего Выбора, но выбор этот будет подготовлен всей предшествующей жизнью человека, здоровьем или, напротив, болезнью его души, ибо все язвы обнажаться при невечернем свете Божественного Осьмого Дня. Тогда и состоится апофеоз человеческого знания Бога “Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан”.
Тогда и будут, в зависимости от того КАК мы познали и КАК познали нас, вершится в душах человеческих и рай и ад.
"Ад не миф и не речевой оборот, применяемый для устрашения. Это и не мрачная перспектива, которая — хотелось бы надеяться — никогда не осуществится. Horribile dictu — это реальность, к которой уже сейчас по своей воле (по крайней мере, по своему выбору и решению, которое ведет к рабству, но обычно принимается за свободу) причастны многие человеческие существа. Ад — не “место”, а состояние души. Это распад личности, который часто кажется самоутверждением, поскольку берет начало в гордости. Это совершенная замкнутость в себе, полное отчуждение и самоизоляция, высокомерное одиночество. В самом грехе таится ад, хотя пребывающему в нем эгоистичному воображению он мнится раем. Поэтому грешники выбирают грех, прометеевскую позу, гордый взгляд на мир. Можно избрать ад своим идеалом и стремиться к нему — сознательно и упорно. “Lа ou je suis, lа est ma volonte libre et lа ou est ma volonte libre, l’enfer absolu et eternel est en puissanse” (Где я, там моя свободная воля; где моя свободная воля, там господствует абсолютный и вечный ад) сказал как-то один из самых демонических писателей ХХ века —Марсель Жуандо. В конечном счете здесь лишь иллюзия, заблуждение, обман, ошибка. Однако власть греха именно в отрицании созданной Богом реальности, в попытке установить иной порядок вещей, навязать иной строй бытия, который, конечно же, будет абсолютным хаосом в противовес гармонии Божественного мира, но которому упоенный и ослепленный гордостью грешник может отдать предпочтение — навечно.
Труднее всего войти в запертые наглухо ворота души. Невозможно заставить человека знать Бога, любить Бога и быть Богом. Существо навсегда решившее остаться “не имеющей окон” монадой не “отправят в ад. Оно само себе будет адом. По словам Максима Исповедника Божественный Нетварный Свет, к которому приобщатся боголюбцев будет для себялюбцев испепеляющим огнем. Мертвые души останутся слепы к Откровению Света. Божественный Свет будет светить всем, но те, кто когда-то выбрал тьму, не смогут, да и не захотят, наслаждаться вечным блаженством. Они останутся во мраке себялюбия. Они просто не смогут радоваться. Они пребудут “во тьме внешней”, ибо союз с Богом, в котором и заключается спасение, предполагает и требует определенного устроения воли.
Но, может быть, одним действием Божественного всемогущества можно исправить все ошибки, загладить все трещины, обрядить всех в короткие штанишки и дать каждому по мороженому. Но Бог свободно зовет свободного человека к себе. Чтобы обрести реальность, человеческий отклик должен быть не просто эхом. Он должен быть личным действием, внутренним обязательством. Человеческая жизнь — и, добавим, жизнь и бытие космоса — держится на сотрудничестве или противостоянии двух воль: Божественной и человеческой. В мире, творении Божием, происходит немало такого, что Богу ненавистно. Как ни странно, Бог уважает человеческую свободу — так говорил Ириней Лионский — хотя проявляется она в основном в мятеже и беспорядках. Имеем ли мы право ждать, что в конце времен Бог “перестанет уважать” человеческое непокорство и исполнит Свою святую волю силой, не обращая внимания на согласие или несогласие человека? Не превратится ли тем самым вся история в отвратительный маскарад? Зачем нужна эта ужасная повесть греха, порока, мятежа, если в конце концов все сгладится и умирится одним проявлением Божественного всемогущества?
Беда в том, — говорит Флоровский — что ад уже есть. Его существование не зависит от решения Бога. Бог никого туда не посылает. Ад люди создают себе сами. Это плод человеческих усилий, стоящий вне “порядка тварного мира".
Но почему, почему, почему появилась сама возможность ада? Почему Всемогущий не сотворил мир так, чтобы можно было объехать эту пропасть сторонкой. Этот вопрос и остается предметом высшего богословского умозрения. Невозможность сказать все о Боге не равноценна невозможности вовсе говорить о Нем.
“Так что же? Будем молчать о Боге? Это приказываешь ты нам? — возразит кто-либо из слишком горячих. Но о чем говорить, как не об этом?...”. Не молчать приказываю, о мудрейший, но не противиться и говорить с умеренностью, не скрывать повелеваю Истину, но учить вопреки закону” (Григорий Богослов).
“Великое дело — говорить о Боге, — продолжает он же — но еще большее — очищать себя для Бога. Далее Богослов прибегает к распространенному в христианской мысли уподоблению восхождения души к Богу восхождению Моисея и евреев для разговора с Богом на Синае: “Когда я усердно восхожу на гору... если кто Аарон, пусть взойдет вместе со мной и встанет рядом, но пусть смирится с тем, что ему следует оставаться вне облака. Если кто Надав или Авиуд или один из старейшин, пусть взойдет, но встанет вдали, в соответствии со степенью своего очищения. Если кто один из толпы и из недостойных такой высоты и созерцания, если он нечист, пусть вовсе не приступает, ибо это небезопасно; если же хотя бы на время очищен, пусть останется внизу и слышит только гром и звук трубы, то есть простые слова благочестия, на дымящуюся же и сверкающую молниями гору пусть взирает как на угрозу и вместе с тем чудо для тех, кто не может взойти. Если же кто зверь злой и неукротимый, совершенно не способный принять слова благочестия и богословия, пусть не скрывается в лесах со злым умыслом и злонравно, чтобы уловить какой-нибудь догмат или выражение, напав неожиданно... но пусть встанет еще дальше, пусть вообще отойдет от горы... Ибо слово, удаляясь от таких людей, желает быть начертанным на скрижалях твердых и каменных, и притом на обеих сторонах скрижалей, из-за того, что в законе есть открытое и сокровенное: открытое — для толпы и пребывающих долу, сокровенное же — для немногих стремящихся достичь высоты”.
Я не решился бы уподобить себя не только Моисею или Аарону, но и тем, кто слышит гром и звук труб. Только крайнее безрыбье нынешних времен вынуждает меня раскрывать рот и выступать не учеником, что сколь безопасно, столь и приятно, а "учителем", что и тяжко и рискованно и, иной раз, бесславно. Но сказав единое слово, необходимо продолжить раскрывать наше учение, дабы никто не подумал, что мы сами не знаем чему учим.