Алекс Родин - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Алекс Родин - страница №2/6

Но скоро жизнь направила наши дороги в разные стороны, а вино было незаметно выпито той же осенью или зимой. Давно уже нет того дома на горе, и ясеня тоже нет, как нет и самого Трахтемирова. Поистине, "де ми жили, ростимуть без наймення пальми..." Но вот закончилось лето. Разъехались друзья и перестали ходить по Днепру "метеоры". Дом на горе, еще недавно скрытый среди буйной зелени сада, белел теперь среди голых опавших деревьев, просматриваясь со всех сторон. Потом настала совсем мрачная пора с туманами и дождями, бесконечно барабанящим по крыше. Но я упорно продолжал ездить сюда, пользуясь душным, набитым людьми и вонючими мешками автобусом, долго ползущим по ухабистым дорогам. Это был сильный контраст по сравнению с летними поездками на белом быстроходном корабле на подводных крыльях, но что-то властно влекло меня в Трахтемиров, заставляя терпеть все неудобства. Даже в сырую холодную погоду я не мог в свободные дни спокойно усидеть в городе - мне казалось, что в это время там что-то важное проходит мимо меня и я упускаю свой шанс.

Однажды в начале зимы я решил отправиться в Трахтемиров, но погода неожиданно испортилась, пошел дождь с мокрым снегом, автобус пришел в соседнее село поздно вечером и пока я ночью добрался до порога хаты, то полностью промок и сильно замерз. Я залез на печь, протопив ее дубовым бревном, но это уже не помогло и на следующий день я почувствовал себя больным. За окном бушевал ветер и шел дождь; снег превратился в жидкое месиво, а дороги - в канавы с талой водой. Болела голова и, судя по всему, была высокая температура.

Единственное спасение я видел в том, чтобы ничего не есть и каждый час пил липовый чай. Летом я собрал много липового цвета на склонах гор над Монастырцом и сейчас у меня был довольно большой мешочек с золотистыми высохшими цветами, сохранившими свой запах.

Но болезнь усиливалась и состояние было бредовым. Ночью мне не спалось, я вставал, зажигал свечу, пил липу, а временами, в минуты прояснения сознания, пытался читать одновременно несколько книг, случайно оказавшихся в хате. Одна из них была "Тайная доктрина" - в те времена большая редкость, огромный том в тысячу страниц, опубликованный в Риге в 1938 году; а еще две или три - потрепанные художественные книги укра…нською мовою со штампом "Шкiльна бiблiотека села Пшеничники".

Из этих книг я выписывал понравившиеся мне фразы на обрывках бумаги из каких-то старых сельских тетрадок, которые потом перемешались, как смешивались в моем бреду странные ночные слова...

О, цi нiчнi слова! Вони як шепiт вiтру, i шепiт цей не ма† нi початку нi кiнця...

"...пошли …м долю, що не зна† спину...", адже "кожна людина - мов джерело", i здатна "свiт прикрашати просто iснуванням..." А за окном шумел ветер, и потрескивала свеча на столе...

"На тлi небес, в туманi золотiм, чужi життя, вашi любовi й бiди...

незборимi на вiтрищах долi... сотнi лiт шляхи безсмертя... в цей спраглий свiт..." И золотой липовый цвет... этот медвяный запах... барви янтарного лiта...

"прохолодний листок подорожника на ранi..." я все пил и пил липу, мучимый жаждой и жаром... "вiднинi спрага ця лиша†ться в меня назавжди...

на березi рiки... що протiка† крiзь нас неминуче мов доля... i кличе за собою у нескiнчену путь"...

"Прамати † вогнена риба життя. Вона мече iкру i сво…м диханням нагрiва† …….

Зерна iкри притягуються одне до одного, утворюючи згущення в океанi простору.

Великi згущення об'†днуються i утворюють новi зерна iкри у виглядi вогняних точок, трикутникiв i кубiв..." "...у рiчищi вiчного плину"...

чому життя на трепет хвилi схоже, мов листя лепет, мов весни цiлунок..."... "земний вогонь † найбiльш чистим i досконалим вiдображенням Единого Полум'я як на небi, так i на землi. Це † життя i смерть, початок i кiнець кожно… матерiально… речi..." "води джерельно… хотiлось, неначе птаховi небес..." "... вiзьми просту лампаду - вiд не… ти зможеш запалити вогнi, свiчi i лампади всього свiту. Нею ти зможеш пiдпалити весь свiт - а вогонь в лампадi вiд того не змiню†ться..." "... i тодi миле все, що робить життя при†мним: лiчити зорi, пити воду, спiвати..." "В нашому сонячному свiтi Едине Iснування - це небо i земля, корiнь i квiтка, дiя i думка. Воно в сонцi так само, як i в найдрiбнiшiй комасi..." О, этот бред долгих зимних ночей!

Но через несколько дней золотой липовый тук, этот медвяный тук "янтарного лiта" сделал свое дело, и болезнь отступила. С тех пор я стал поклоняться божеству липы, янтарно-прозрачному, бесформенному, густому и текучему, опьяняющему своим ароматом и обещающему вечное забвение. И тогда этот дух, сокрытый в зеленых летних кронах и в золотой прозрачности меда, повелитель пчел и обладатель самой густой тени в зной Великого Полдня стал моим покровителем.

В те дни я много размышлял о событиях прошедшего лета и понял, что со мной произошло нечто, быть может действительно самое важное в моей жизни.

Не хотелось примириться с тем, что лето закончилось, и понять, что дело не в трахтемировской хате, не в ясене и даже не в Зарубиной горе, а только в том нечто, которое властно прикоснулось к нашим душам - вкус реальности, чувство настоящего, чувство неуловимой подлинности мира... Это нечто было подобным далекой звезде, а люди ставшие когда-то причастными к нему - кометам, притянутым этой звездой, описавшим вокруг нее свои траектории и уходящим теперь вдаль, чтобы никогда не вернуться. Но теперь их путь и судьба изменены притяжение этой звезды.

Так и мы, прикоснувшись к этому нечто, слишком великому и необъяснимому, чтобы его можно было описать словами, уходим потом вдаль по дорогам жизни, но это навсегда остается в памяти, как открытое окно, через которое продолжает литься яркий свет.

Минули годы, новые пути увели меня к иным горам, где суждено было произойти еще более удивительным событиям. Но каждый раз, когда я проплываю на "метеоре" мимо трахтемировского мыса, где над искрящейся водной ширью раскинулось небо Великого Полдня и вижу гору, на которой когда-то стояла хата под ясенем, память о той поре снова оживает в душе со всей яркостью.

"Де ми жили - ростимуть без наймення пальми, i вугiль з наших тiл цвiтиме чорним квiттям..." Там было самое начало моего пути в Волшебной Стране и дух тех лет, дух трахтемировского посвящения вобрал в себя всю влекущую силу неведомого, зов всех непройденных дорог. Ведь летом 1982 года, среди гор и полей, когда жизнь только начиналась, только восходила к своему полдню, она казалась непрожитой и обещающей столь многое. И когда моя мысль обращается к воспоминаниям, то время кажется подобным образу рая, неизменно существующему в непреходящей вечности пространства метафизической юности.

Там я всегда молод, мне всегда 25 лет, а передо мной - все дороги, и они зовут вдаль. На тех дорогах я впервые познал чувство прямой линии, проходящей через всю мою жизнь - линии судьбы, линии счастья. Это там, у горы Круглый Дуб в 1980 году я впервые высадился на это побережье с моторной лодки; там начинался мой путь в фантастический мир мечты и мифа - мир, игравший со мной столь самозабвенно...

Я вспоминаю хату, стоявшую под ясенем... ее бело-голубые стены, запах дерева, сена; тишину, прохладу и неподвижность покоя... Образ обители, сопровождавший меня потом долгие годы странствий... Август и сентябрь 1982-го... Небо и звезды, яблоки и "мед солнца"... Архетипический образ того изначального рая, который по-украински называется словом "вирiй" - тот "вирiй", куда по преданию осенью улетают птицы и куда отправляется душа после смерти. С тех пор прошло почти двадцать лет, но я не могу без ностальгического волнения вспоминать то время...

"О безтурботнiсть лiт давно минулих!

О юностi божественне кострище!" "Время - солнечный сок..." В конце 1982 года, 31 декабря, мы снова встретились в Трахтемирове с Виктором, а потом неожиданно приехал Валера К. с женой. С Валерой я познакомился в прошлом году - мне позвонила моя подруга Марина и сказала, что со мной хочет поговорить интересный парень; Валере же она сказала, что сейчас трубку возьмет "дядько", который якобы может абсолютно все. Валера меня хорошо срезал, спросив по телефону, могу ли я ему достать личинок мух определенного вида (последовало латинское название). Личинок мух я, конечно же, достать не мог.

Валера окончил биологический факультет Киевского университета и был направлен на работу в Каневский заповедник, где прожил несколько лет. Там в его душу, надо полагать, и вошло то "нечто", которое роднит его со мной.

Средь холмов стихнет ветер в ночи И по непроходимой дороге Дождь придет и в окно постучит, И дождется тебя на пороге.

Спотыкаясь нашаришь штаны, Плащ накинешь и выйдешь из хаты Под покров проливной тишины И под осыпи груши горбатой.

Он прильнет своей мокрой щекой К твоей выжженной солнцем щетине И заметит, что ты не такой, Спросит, как твое новое имя...

Работая в заповеднике, Валера специализировался по изучению мух, точнее, какой-то одной специфической и редкой их разновидности. Он рассказывал, что когда проходил по дорогам через села с рюкзаком и сачком для ловли насекомых, местные жители глумливо окликали его: "Хлопець, та де ж твоя риба?", а какая-то баба в Григоровке приняла его за шпиона, разбрасывающего "американських жукiв" на огороды. Охота за насекомыми играла для него ту же роль, что для меня странствия с рюкзаком по берегу в поиске окаменелостей для причастности к тем древним морям, которые давно уже высохли в своих берегах, стали зелеными песками обрывов, и прибой их если и шумит где-то, то разве что в глубине моего воображения. И сбор окаменелостей, и охота за насекомыми - это был повод для какого-то иного способа бытия: уехать на из города и путешествовать по дорогам.

Потом Валера не раз бывал в трахтемировском доме; ел у костра печеную картошку и, подобно другим странникам, оставил на белой стене хаты свой автограф - В. О. К.

"...Мы прорастаем где-нибудь долгим воспоминанием имени разных тысячелетий рассеянные каплями крови маковой и васильковой мы прорастаем где-нибудь под утренним бризом времени ненастоящим летом..." Его стихи часто всплывали в моей памяти на дорогах странствий ("куда нам деваться, когда окончится лето?").

Мы злые побеги времени люди-чертополохи под ветром с пивною пеною ветром великой эпохи...

Валера дружил с Наташей Т. и они первые дошли до первоистока Темного Яра - того истока, который всегда поражал мое воображение своей загадкой, скрытой за крутыми темными горами и обрывами, пока я просто однажды не одел сапоги и не отправился сам вверх по Яру к его началу - туда, где обитали духи этих гор.

Когда лето закончилось, Валера последовал дальше своим путем, а я мрачной осенью часто смотрел на автограф на стене и завидовал ему - он пришел сюда сияющим голубым летом и ушел дальше; для него этот дом на горе над Днепром у ясеня был частью чего-то еще, иной жизни со своими интересами; только яркое пятно в памяти. Я же оказался в плену этих гор, в плену Темного Яра и сумрачного декабря.

Мы входим в лето глубже и глубже чувствуя скользкое серое дно...

А тогда, новогодним вечером мы с Виктором пришли из заметенных снегами яров. В хате уже сидели Валера и Лена, его жена; было тепло, горели свечи, на столе стояло шампанское...

И космос шуршит и снежинки о наст шелестят.

Там в хате горит керосинка и Витька Уснул сняв очки на нестынущей печке И Сашка величественный и прозрачный Вернулся с мороза и не раздеваясь уснул И мне бы уснуть, в наползающей тени Оконной крест-накрест зачеркнутой рамы...

Там, в хате, куда по ночам все стучится Мой дождь и по прежнему время Течет по отдельному руслу И каждый из нас иногда приезжает оттуда.

Ты знаешь: я адрес сменил уже дважды и умер...

...найдешь ли меня в этом городе мрака?

Но все же Найди. Я прошу: отыщи. Я все тот же...

Сняв валенки и ватные штаны, мы сидели у горячей печи, сложенной Шкипером из глыб камня-песчаника, добытого на берегу Днепра, смотрели на яркий свет керосиновой лампы, пили шампанское и ели сыр, а Валера читал свои стихи.

Где дом, с которым разлучен, Где ворот черного колодца И цинк ведра, который в нем Как колокол, качаясь, бьется...

В печи потрескивали дубовые дрова, добытые из обломков старых хат.

Спи, ветер! Твоего плеча пока не оцарапал Черный Луч печали...

Спи, ветер, погаси свою печаль, укрой слоистым облаком Звезду...

А за черным окном - морозная ночь, яркая звезда и луна над горами...

Мы входим в лето глубже и глубже чувствуя скользкое серое дно такое предчувствие, будто светлое лето подернуто серой волной...

Теплый липовый сок зыбкий скользкий восток уплывем-уплывем, ветер солнечный сок по единственной из сотен тропок дождя опадает скорбя время утренний бриз тихо плачет по нас на горе зверобой голубой-голубой в этот призрачный час ветер острый несет раскаленный песок, уплывем-уплывем...

время солнечный сок...

Говорят, что Валера появлялся в Трахтемирове летом следующего года и жил там некоторое время в заброшенной хате около дороги. Я же его с тех пор больше не видел, но строки его стихов снова и снова всплывают из памяти.

Прочерчивая круги в черноте пером касаясь сажевых скрижалей невольно вырезая вязь печали дар истины вручая пустоте звезду снабжая признаком и свойством земным телам даруя слова тень земная женщина, известная лишь тем что знает каждый запах беспокойства идет, ступает кончиком крыла касаясь, сознавая вкус излета неся крестом последнего полета в последнем взмахе - острый блик тепла.

Лишь недавно я случайно узнал, что мы с Валерой держим вэбсайты на одном и том же американском сервере Crosswinds. Так, спустя два десятилетия наши души снова встретились в гипертекстовом пространстве Интернета.

"Где вкус твой, реальность?" Однажды весной 1982 года мы со Шкипером пришли в Григоровку на пристань и заметили, что на перевернутой лодке в кустах сидят какие-то странные личности, бородатые и босоногие, судя по виду - странствующие художники.

Один них был некто Шри Филипп, местный адепт, с которым я потом подружился - сейчас Филиппа уже нет в живых. Самый же экзотический вид имел бородатый молодой человек, как потом оказалось - Витя А. Из разговора с сельскими бабами, сидевшими на пристани, выяснилось, что это действительно художники, купившие себе хату в соседнем селе Бучак, видневшемся вдали среди синеющих гор.

"Позаростали, як дикобрази..." - неодобрительно говорили про эту компанию бабы - "в бур'янах сидять i самокрутки курять... а дiвки голi по селу бiгають...". Ах, какими наивными в те годы были сельские жители. Они думали, что те косяки действительно были просто "самокрутки".

Так я впервые я услыхал о "сельской общине" бучацких адептов.

Неожиданное продолжение эта история имела в Киеве, когда через месяц ко мне в попал самиздатовский текст "Инструкция по технике безопасности при работе с Витей А", написанный неизвестным мне автором, скрытым под странным псевдонимом "ј20". В "Инструкции" шла речь о каком-то Вите А., который собрал в принадлежавшей ему сельской хате компанию и, по словам автора, манипулирует своими друзьями и подругами, используя их для корыстных целей. Сама история эта мне показалась довольно тривиальной, потому что таких людей приходилось видеть уже не раз. Я бы скоро забыл об "Инструкции", но Висенте в компании, собиравшейся у сестер Марины и Лены из Дарницы, познакомился с автором трактата, Володей по прозвищу "Волохан", а потом и с самим Витей А. - сыном известного художника Михаила А., занимавшего какой-то важный пост в Союзе художников. По рассказам, в 1975 году отец дал денег Вите, в то время студенту художественного института, и тот купил себе хату в селе Бучак, на хуторе Билянивка - а село Бучак издавна было известным среди художников дачным местом, куда они часто выезжали на этюды и на отдых. Через несколько лет, когда старая хата начала разваливаться, Витя купил еще один дом, поновее, стоявший рядом - "для гостей"; потом увлекся всякими странными вещами, Карлосом Кастанедой, поисками силы, и в 1979 году начался эзотерический период в истории той компании, где Витя считался лидером.

Постепенно мы стали все чаще и чаще вспоминать в наших разговорах "бучацких адептов". Это было неудивительно, ведь мы с Висенте и Шкипером считали, что в этих горах только мы занимаемся поисками силы и что очагом эзотеризма является Трахтемиров, но вдруг оказалось, что Витя А. со своими друзьями - Шри Филиппом, Волоханом, Сашей К. и другими - такие же искатели силы, как и мы. Мысль о том, что в соседнем селении в этих краях есть иные люди, чем-то нам подобные, о которых мы мало что знаем, воодушевляла - ведь в те годы наличие в сельской местности бородатых и длинноволосых личностей было большой редкостью и поэтому воспринималось как нечто необыкновенное.

Зимой, в начале 83-го Висенте не раз встречался с Витей А., и тот рассказывал, как в 1975 году он плавал на яхте по Днепру в поисках места, подходящего для обитания. Его привлекла, как он выразился, особая "энергетика" бучацких гор, он решил там поселиться и купил себе хату, где стала собираться компания.

В апреле 1983 года Витя пригласил нас с Висенте в свою мастерскую. Мы рассматривали картины, пили чай и разговаривали о том, о чем обычно говорят в мастерских художников. На полу стояло старинное деревянное корыто, выдолбленное из цельного куска дерева, и в нем ползала черепаха.

Она взбиралась вверх по стенке, издавая шуршащий звук, потом съезжала вниз, после чего все начиналось сначала...

На одной из картин на листе картона такого цвета, как будто его долго вымачивали под дождями, а потом так же долго сушили на солнце был изображен тушью репейник - "будяк", который иногда вырастает в селе на краю огородов до огромных размеров. Над ним шла надпись - "Где твой вкус реальность?". Что-то привлекло меня в этом рисунке и я долго рассматривал тонкие линии, прочерченные пером...

Мне не раз приходилось созерцать подобные репейники на обочинах полевых дорог, особенно высохшие, как и задумываться о том же самом - "где вкус твой, реальность?".

Действительно, где вкус твой, реальность? Когда я начал интересоваться странными вещами, моя голова была забита всякими идеями, книгами, именами и учениями. Но постепенно зрело чувство - в те годы еще смутное и неотчетливое, - что все это не то, что нужно. Причастность к бытию, подлинность мира, подлинность мгновения вечно настоящего, вкус реальности... Вот к чему действительно стремилась моя душа, хотя тогда я еще не понимал этого...

На другом таком же картоне тушью были нарисованы черепахи. В круговороте бытия они двигались от рождения к зрелости, старости и смерти вокруг какого-то таинственного растения; внизу были египетские иероглифы, а в верхнем углу неразборчивым готическим шрифтом были написаны стихи Гелы, одной из Витиных подруг, про монолог разбуженной мечты. Через несколько лет эта картина оказалась дома у Шри Филиппа и у меня была возможность не раз подолгу ее созерцать.

Самое же сильное впечатление на меня произвела недавно законченная картина под названием "Готика", на которой в коричнево-лиловых тонах была изображена женщина с закрытыми глазами. Ее фигура, казалось, была отлита из странного металла, стекавшего, как струи водопада, а потом застывшего.

Если бы свет мог быть жидким и вещественным, то можно было бы назвать это потоком сгустившегося света.

- Самым совершенным инструментом творчества является воображение. - сказал Витя А., как бы отвечая на мои мысли - Однако во всяком искусстве есть нечто грустное, потому что в нем художник воплощает то, что не удалось реализовать в жизни.

Я начал высказать Вите свое восхищение его картиной, что-то говорил, о том как это гениально и т.п.

- Все это просто слова, - равнодушно произнес он. - Чем больше слов человек говорит, тем больше он старается обмануть собеседника...

Черепаха продолжала шуршать когтями по стенкам деревянного корыта. В мастерской пахло красками, холстами и старым деревом. Поговорив еще немного, мы ушли.

Эта встреча произвела на меня сильное впечатление - а Витя А., как писалось в "Инструкции", и как я потом не раз слышал, действительно обладал способностью производить на людей впечатление. Я даже хотел купить "Готику", несколько раз звонил Вите, предлагал встретиться, поговорить о жизни и об искусстве, но Витя деликатно уклонился от встречи и мы увиделись лишь через несколько лет, уже в сельской местности.

Спустя время я понял, что дело было конечно же не в самом Вите А. и не в его способности производить впечатление на людей. В тот день в его мастерской на улице Филатова нечто великое и необъятное прикоснулось ко мне, затронув в душе какую-то особую струну, которая до тех пор не была затронута и не звучала. В последующие годы этой струне было суждено звучать все громче и громче, и тогда я понял, что же именно взволновало меня в тот день в мастерской - это был вкус бучацкого посвящения, вкус реальности. Вкус той великой, неуловимой подлинности мира, которую трудно назвать и описать.

Ветер силы Летом 1983 года мы с Виктором устроились на работу в археологическую экспедицию доктора Максимова, собиравшегося проводить раскопки в Зарубе - древнем городище между Монастырком и Зарубиной горой, расположенном напротив Переяслава на высоком, отдельно стоящем холме над большим оврагом, называемым в народе "Довгим яром". Там, в Зарубе, мы провели почти все лето с небольшими перерывами для поездок в Киев.

Я поставил палатку под грушей на террасе горы над яром, неподалеку под другой грушей расположился Виктор. От входа в палатку была хорошо видна Зарубина гора, голубой залив перед ней, далекий горизонт и бескрайнее небо. Груша давала прохладную тень, а ее листья монотонно шелестели под ветром.

Внизу была темная глубина яра, заросшего деревьями, где журчал ручей.

Там, на дне яра, не ощущался ни простор неба, ни жаркое солнце и казалось, что время остановилось - зеленый мир живой природы, не думающей и не действующей, а просто существующий в потоке бытия.

"Лисицi, леви, ластiвки i люди зелено… зорi черва i листя...

I небо, що над нами син† i срiблисте" Богдан-Iгор Антонич Работа в экспедиции начиналась в семь часов утра, было еще прохладно и, чтобы согреться, мы активно копали шурфы и траншеи. Иногда ветер доносил далекий звук машины, едущей через поля, а временами можно было даже услышать, как где-то далеко за горами идет из Канева утренний "метеор", а потом заглушает двигатель и останавливается на пристани.

В половине десятого был перерыв на завтрак. Я не ходил есть и оставался на горе, сидя в траве. В то лето я специально приучал себя мало есть и у меня была норма - 100 граммов печенья в день и фрукты - абрикосы, вишни, шелковица. Ничего другого я не ел, физически работал на раскопках и чувствовал себя неплохо.

Сначала ребята из экспедиции с сомнение отнеслись к моей затее, считая, что это дешевый прикол и на самом деле этот парень где-то в кустах тайно от всех есть сало. Но потом привыкли к этим странностям и не обращали внимания, а женщины даже усматривали в этом некую загадочность.

Обычно мы работали до двух часов дня. Жара к тому времени становилась нестерпимой и я раздевался, оставаясь в шортах из оборванных джинсов, темных очках и кирзовых сапогах. Виктор опять побрил голову и к середине лета она покрылась черным пухом длинной в полсантиметра, как у настоящего зэка. Любимым его занятием было ходить в жару в ватнике и сапогах. Так мы и лазили с ним по горам, поражая воображение пастухов.

После окончания работы мы бежали на берег, изнуренные от жары, в поту и пыли - и в воду. Кайф! А когда в жаркий полдень я выходил из воды на берег, передо мной в глубине яра была высокая темная гора, манящая своей тенью. Присев на песке у воды, я рассматривал окаменевшие раковины давно исчезнувших морей - а их на этом берегу под обрывами было немало.

Прозрачная волна то переворачивала их, то оставляла лежать на мокром песке, и тогда снова их заливал свет яркого белого солнца, пекущего в спину.

"Залл† мене потоп, розчавить бiлим сонцем, а з тiла буде вугiль, з пiснi стане попiл.

Прокотяться над нами тисячнi столiття, де ми жили, ростимуть без наймення пальми i вугiль наших тiл цвiстиме чорним квiттям..." Богдан-Iгор Антонич Во второй половине дня мы с Виктором часто ходили по берегу залива под Зарубину гору и там, лежа на крупнозернистом зеленоватом песке, часами смотрели на небо, вспоминая осень прошлого года и "тук" трахтемировского посвящения; плавали в заливе и наблюдали за песчинками, текущими с обрыва или за облаками, медленно плывущие куда-то в синеве над бескрайним горизонтом.

По вечерам, когда зной спадал и красный шар солнца опускался за Днепр, можно было предаваться приятной болтовне в женском обществе у костра. А можно было подняться на край городища, откуда было хорошо видно, как над горизонтом горит заря своими неправдоподобно яркими красками отражаясь на гладкой вечерней воде.

Ночью мне нравилось вытаскивать из палатки раскладушку и спать под отрытым небом, созерцая звезды - звезды над яром были бесчисленными, и временами одна из них срывалась и падала через все небо, оставляя за собой медленно гаснущий светлый след.

В то лето я неожиданно почувствовал, что это место на склоне горы над яром является для меня в большей мере домом, чем уютная городская квартира или чем трахтемировская хата. В отличие от прошлого года, когда мы с Виктором облазили все горы и яры, сейчас мы почти никуда не выходили из Заруба, разве что на Зарубину гору купаться или вечером отправлялись иногда в Монастырок есть вишни.

Хотя до Трахтемирова идти было не больше часа, мы не ходили туда ни разу, потому что в Зарубе присутствовало удивительное чувство, что здесь все уже есть и привязанность к хате под ясенем ослабела. Когда сидишь под грушей, смотря на небо, в душе возникало странное чувство, что в этом мгновении уже присутствует все, что было и то, что еще только будет. И все далекие дороги, и вечерний свет над Днепром, и каневская Чернеча гора, и бучацкие леса, и прозрачность вод, и темная синева неба, и светлое золото песка... Жаркий полдень и глоток холодной воды в тени под горой или из запотевшего глиняного кувшина в прохладе сельской хаты... И, наконец, - само чувство счастья, которое не может надоедать и утомлять. А если способно утомлять - значит, это не счастье. Потому что счастье - единственное в жизни, что не утомляет никогда...

Так шли дни, безмятежно и незаметно, как плывущие в небе летние облака, и счет им был утрачен. Экспедиция жила своей жизнью - ученые мужи спорили о древних черепках, молодое поколение пило вино у костра, завязывались быстротекущие романы и по ночам в кустах была слышна возня парочек. Мы же с Виктором в этой жизни не принимали участия - образ трахтемировского посвящения, познанного в прошлом году, не покидал нас, и наш интерес был направлен на одно - мгновение Великого Полдня, мгновение самой короткой тени...

В середине июля мы решили исполнить давний замысел - подобно древним монахам-отшельникам выкопать пещеру на склоне горы над развалинами Зарубского монастыря. Взяв топор и лопату, под каким-то предлогом мы откололись от компании и полезли на гору - а жара в тот день была нестерпимой. Наконец мы нашли то, что искали. В укромном месте рядом росли берест и дикая груша. Их ветви переплелись и образовали над склоном нечто вроде навеса, а корни могли удерживать грунт над входом. Обрубив несколько мешающих веток, мы начали рыть и к вечеру была готова небольшая пещерка.

Потом мы наносили туда сена и в час полдня, когда от жары неохота было выходить из тени даже на берег, часто сидели под грушей у входа в пещеру, глядя на небо и разговаривая о разных эзотерических вещах.

Однажды мы услышали от пастуха рассказ об источнике, бывшем высоко над Монастырком, на Марковой горе. Трудно было поверить, что почти возле самой вершины горы мог быть родник, но пастух уверял, что это правда. Тогда мы решили отправиться на поиски источника и, пройдя через поле, оказались на Марковой горе с плоской вершиной, где росло несколько раскидистых старых маслин и полузасохшая дикая груша.

Рассказывают, что на этой горе когда-то давно жил козак Марко и там же он был похоронен. Над его могилой был насыпан курган, а на его вершине стоял "Маркiв хрест", вытесанный из песчаника. Сейчас этого креста уже нет, да и сам курган почти незаметен. От него мы и начали свои поиски, спустившись вниз по узкому оврагу, на дне которого виднелась синяя глина и ржавые камни. За поворотом яра в траве слышался плеск - из-под обрыва вытекал сильный ручей. Такого сильного источника мы еще не видели в этих горах - видимо, это и было то самое "джерело", про которое рассказывал пастух.

На следующий день мы взяли лопаты и решили расчистить родник. Через пару часов русло ручья было расширено, а сам источник обложен камнями.

Потом мы не раз в жаркие дни, идя по душному полю, сворачивали в тенистый овраг, чтобы в час полдня выпить холодной воды.

Но вот настали странные дни - поднялся сильный ветер с востока, и тогда иной ветер, невидимый ветер начал свой танец во мне. Все так же пекло солнце, ветер гнал пыль, а на возвышавшемся за полем холме, где стоял топографический маяк, отмечавший высоту +223,6, появились какие-то незнакомые люди. С лодки, приставшей на берегу в Монастырке, они выгрузили огромный ящик и потащили его на гору, обливаясь потом и остервенело ругаясь. Рядом с маяком они поставили большую палатку, выгоревшую до белизны, а рядом с ней антенну высотой метра четыре.

Мы копали землю, ветер нес пыль и сверкало солнце. А возле маяка хлопала на ветру палатка и медленно вращалась антенна - и в полдень, и вечером, когда в небе горела заря и зажигались первые звезды.

Так и осталось неизвестным, что они делали на горе - занимались радиолюбительством, слушали электронные шумы космоса, или были просто шпионами.

Через несколько дней эти люди незаметно исчезли и на вершине уже не было ничего, кроме обрывков изоленты, кусков провода и следов костра.

А ветер все продолжал дуть, не переставая ни днем ни ночью. Этот ветер разбудил во мне странное настроение беспричинного счастья - может быть, именно его я и ждал... Оно приходило то по утрам - откроешь глаза, а над яром и над зелеными горами сияет яркая синева небес; то в звуках музыки, случайно найденной, когда крутишь ручку приемника...

Утомленный горячим ветром с востока, после конца работы я сбегал на берег, где под белым песчаным обрывом бросался в прозрачную воду и жадно пил ее, уходя в глубину... там переворачивался и медленно, с раскрытыми глазами всплывал вверх, глядя через воду как все ярче становится желтоватое пятно солнца. Мне казалось, что в это мгновение меня касается некая сила, разбуженная ветром с востока. "С каждым глотком ты проникаешь все глубже и глубже в меня... с каждым взмахом рук я погружаюсь все глубже и глубже в тебя...". А когда выходишь из воды в сверкающий свет темного полуденного солнца, становится холодно от ветра. Но это только на краткий миг - потом сворачиваешься, как зверь, на белом песке, осыпающемся с горы, и солнце сразу согревает. И ничего тогда не надо - только жгущее солнце, блеск света на воде и ветер с востока...

С каждым днем все больше темнела кожа, уходила из тела влага, сменяясь аскетической сухостью; все четче проступали под кожей мышцы и ребра, и просыпалась где-то в глубине странная сила, похожая на скрученную пружину.

Так голод, зной, яркий свет и эфедрин сделали свое дело - сила, принесенная ветром с востока, вошла в меня.

А потом настал день, который запомнился мне больше всего. Третьего августа утром было объявлено, что сегодня мы поедем в Бучак, на Бабину гору. Этой поездки я давно ждал, ибо дух бучацкого посвящения все сильнее и сильнее влек меня. Доктор Максимов сел в кабину "Урала", а мы с Виктором и остальной компанией полезли в кузов большого трехосного грузовика.

Полевые дороги бежали под колеса машины, бил ветер в лицо, в кузове трясло и бросало в разные стороны, а мы впятером стояли, держась за передний борт; над головами у нас было высокое небо и впереди - сверкающее солнце. Казалось, что ветер с востока нарушил какое-то глубинное основание - и души, и самой реальности. И тогда весь мир пришел в движение, став не имеющей конца дорогой.

Может быть, именно ради этого мы с Виктором сидели все время в Зарубе, никуда не выходя оттуда, чтобы потом в одно мгновение весь мир стал бесконечной дорогой, раскрывшейся перед нами.

По крутому спуску машина спустилась в село Бучак. Из-за заборов высовывались дети - наверное, их воображение поразила огромная машина и странная живописная компания в кузове. Проехав через село, освещенное ярким солнцем, мы стали подниматься наверх по дороге, ведущей между куполовидных гор, заросших лиственным лесом. Позже я узнал, что эта дорога вела на гору Виху - самую высокую точку бучацких гор.

Выехав из леса и миновав поле, машина по размытой дороге спустилась на берег, к Бабиной горе. Доктор Максимов стал осматривать остатки древнего поселения, а я поднялся на вершину горы и сел в траве, скрестив ноги. Там ко мне и пришло в первый раз то чувство, которое потом мне не раз приходилось испытывать здесь. Я не знаю, как назвать его - разомкнутость мира? Бесконечность дали? Вкус реальности? Но это, несомненно, был дар силы.

После полудня мы обедали в тени грузовика. Доктор Максимов долго рассказывал про греческий остров Кос и про то, как две тысячи лет назад вино с этого острова везли по всему миру на кораблях в амфорах из розовой керамики, обломки которых, найденные сегодня под горой, были разложены перед нами на траве. Неторопливо тек послеобеденный разговор, и так же медленно неторопливо плыли в небе летние облака, а я сидел, облокотившись спиной на колесо грузовика и смотрел на вершину горы, думая о том чувстве бесконечной дали, которое коснулось меня сегодня там.

Однако настало время возвращаться, и мы поехали обратно в Заруб. Снова неслись мимо желтые поля, машина то спускалась в низины, то поднимались на вершины холмов... Вот этот день и запомнился, как самый яркий из всего лета. Навсегда в памяти осталось чувство мира как дороги, чувство бесконечности и далекого пути; навсегда запомнилось яркое солнце и ветер, бивший в лицо; и как стояли мы в машине у переднего борта - справа от меня Виктор, а слева Макс; а дороги летели навстречу, как будто пути этому не будет конца.

Как и следовало ожидать, после такого сильного ветра, принесшего дар силы, погода переменилась и на следующий день небо заволокло облачной мглой. Взяв лопаты, мы отправились на другую сторону яра, где в акациевой роще рассчитывали найти древние погребения. И там со мной произошло нечто странное. В какой-то миг я молча отложил лопату, отошел в сторону, сел в высокой траве и не отрываясь стал смотреть на куст перед собой и на ползущую по нему божью коровку. Казалось, что и этот куст, и божья коровка, и воткнутая в землю лопата, и серое небо - все это перестало быть мертвыми, посторонними предметами внешнего мира, а стало продолжением меня самого, ничем не отличаясь от моей руки или ноги. Как будто исчезла некая стеклянная оболочка, прозрачная и почти незаметная, а все вещи мира стали близкими и живыми, объемными и яркими, совершенными в своей красоте.

Казалось, что в изяществе и совершенстве линий и засохших травинок было что-то настолько значительное и грандиозное, что все остальное - воспоминания, мысли, дела и заботы - стали ничтожно мелкими и нереальными.

Поток мыслей прекратился.

Да и зачем думать, если нет теперь последней стеклянной перегородки и можно раствориться во всем - в сером небе, в колышущейся траве, в запахе ветра... Тем более, что теперь все это уже не чужое, находящееся вне, а нечто родное и близкое - продолжение меня самого. Так я сидел, глядя на ползущую божью коровку, которую в народе называют "сонечко", не узнавая ни ее, ни травинки, по которой она ползла, настолько живее и ближе стало все это, чем еще минуту назад, когда вокруг меня была прозрачная оболочка.

Обычно ведь мы не воспринимаем мир таким, каков он есть на самом деле, видя его через своего рода разноцветные стекла своих состояний, определяющих угол зрения и на бытие, и на нас самих в нем. Эти цветные стекла, через которые воспринимается реальность, могут быть искривленными и мутными - тогда картина восприятия искажается до неузнаваемости. А могут быть прозрачными, идеально отполированными многолетним самосовершенствованием. Но все равно они оказываются прозрачным барьером, оболочкой между "Я" и Миром, между "зрящим" и "зримым".

А может быть... может быть, даже и самого "Я" вообще нет и это только иллюзия, освободиться от которой мешает прозрачная оболочка индивидуальных границ, из-за которой заключенный в нее "зрящий", этот свидетель потока бытия, становится отделенным от мира. И если "Я" - лишь волна того безбрежного моря, которое называется "существование", то пока эта волна замкнута в оболочку индивидуального бытия, какой бы удобной и привычной ни была эта оболочка, все равно временами посещает стремление к чему-то иному, не имеющему границ и безбрежному.

В тот августовский день прозрачная оболочка исчезла для меня. И тогда вошел в меня серо-желтый свет Великой Пустоты. Я с изумлением смотрел на привычные вещи вокруг, отмечая про себя, что нет больше ни "внутренних пространств", ни точек зрения на мир, а есть только то, что есть: процесс существования, не имеющий ни начала, ни конца. Свистящий ветер на серой горе под серым небом, засохший ковыль и кустик перекати-поля... Как совершенны формы его веток и колючек; тонкие линии желто-зеленых прожилок и неповторимость цвета. "Где вкус твой, реальность?"...

Кто сказал, что в мире самое совершенное - тело женщины? Разве эти засохшие веточки менее прекрасны? Зачем теперь искусство, знание и ум и вообще вся человеческая культура, если этот кустик, который вчера вырос, завтра будет сорван ветром и унесен с горы, оказывается совершеннее и значимее? И, главное - он настоящий.

Я понял, что произошло именно то, что должно было произойти. Это был вкус реальности.

Экспедиция уже заканчивала свою работу и на следующий день я уехал в Канев, а оттуда в Киев. Так закончилась удивительная эпопея того лета - лета ветра силы.

Солнечная Дорога В начале сентября мне снова довелось оказаться среди этих гор и яров.

Осенние небеса были безоблачны и в час полдня свет солнца сверкал, как никогда. Я шел по берегу там, где было когда-то село Зарубинцы. Здесь, за мысом, река поворачивает на юг, и когда идешь вдоль воды, обходя коряги и глыбы камня, солнце все время светит прямо в лицо. Впереди открылся вид на горы правого берега, изгибавшиеся огромной дугой и синевшие вдали в солнечном мареве полдня. Погруженные в глубокую тень, громоздящиеся застывшими волнами вокруг главной вершины, Вихи, эти горы притягивали к себе мой взор и поражали воображение какой-то загадкой, которую невозможно объяснить словами. Они давно уже влекли меня и я не раз предвкушал путешествие к ним, но все время откладывал этот властный зов на потом, как встречу с роковой женщиной, которая одновременно и манит к себе, и пугает.

Я еще не знал, что здесь, на этом мысу, откуда открывается мир таинственных гор, заканчивается для меня путь Великого Полдня и начинается нечто иное - бучацкое посвящение, посвящение Тени, посвящение Ночи, которая глубже, чем свет полдня и даже чем белый, как алмаз, мед солнца.

И вот сейчас, когда я смотрел на далекие горы и гладкая темная вода простиралась передо мной как бесконечная зеркальная равнина, залитая ослепительным солнечным светом, передо мной вдруг раскрылся некий неведомый и огромный мир, казавшийся не имеющей конца Солнечной Дорогой.

Мне сразу вспомнилась наша поездка на машине в Бучак - туда, к синеющим вдали горам - когда мир стал казался бесконечным путем. И вот, через месяц, это чувство снова вернулось ко мне. Медленно я шел вдоль берега, бредя по прозрачной прохладной воде, и так же медленно текло время. Над головой раскинулось синим сводом огромное небо, а впереди простиралась фантастическая Солнечная Дорога, зовущая к далеким горам, погруженным в марево ослепительного света Великого Полдня.

А мысль и мечта уносились вперед, обгоняя меня самого и обгоняя время - как будто там, среди тех гор меня ждет все, чего только можно пожелать. И этот миг все длился и длился - как будто по Солнечной Дороге можно идти без конца; как будто мне всегда только двадцать лет, а жизнь ласкова и послушна, как самая верная из всех женщин.

Казалось, я вижу себя со стороны - маленькая человеческая фигурка, потемневшая от солнца, как кусок дерева, который выбрасывает на песчаный берег волна...

Подобно безымянному странствующему геологу, подобно всем иным современным отшельникам, этим бродягам двадцатого века, уходящим из мира цивилизации в поисках иных стилей жизни, в поисках своей силы и своего кайфа - в поисках свободы для себя, свободы от себя - я шел по берегу все дальше и дальше, погружаясь в глубину миллионолетий, и следы мои заносились песками минувших геологических эпох - песками морей, давно высохших в своих берегах.

Голубая звезда Морозной ночью в конце декабря грузовик, тяжелый трехосный ЗИЛ, переваливаясь на замерзших ухабах, пробирался по заснеженной дороге, и луч фар то освещал колею впереди то, как сигнал в бесконечность, пропадал в небе.

Черное небо было усеяно россыпью неправдоподобно ярких звезд, а над темной грядой угадывавшихся на горизонте бучацких гор вставала голубая звезда, большая, как жемчужина, как капля лунного света. В эту морозную ночь она затмевала собой все остальные звезды холодного неба и временами казалось, что от ее света образуются тени. Это был Арктур, альфа Волопаса.

Машина остановилась на вершине горы, через которую вела дорога в Трахтемиров, и я на вылез из кабины в холод морозной ночи. Глухо бормотал двигатель - если бы не этот звук, меня окружила бы космическая тишина, которая бывает только такими морозными ночами Теперь ничего постороннего нет между нами; теперь ничто не мешает быть нам вдвоем, без свидетелей - неуклюжему человеку в нелепых валенках, толстых ватных штанах и ватнике, боящемуся за свое слабое замерзающее тело, созданное из воды и белка, и холодной далекой голубой звезде над горой Вихой - ярчайшей звезде сегодняшнего неба.

Этого мгновения я ждал давно, ждал все прошедшее лето, посвященное ветру силы, но я думал, что это будет луна. А это оказалась не луна, а нечто гораздо более далекое - ярчайшая голубая звезда, свет которой летит до нас, может быть, сотни лет...

Так завершается давно начатое - космическое посвящение. Не вдаль, а вглубь. В глубину, за основание всех вещей...

Через час, уже поздно ночью, я пришел к порогу трахтемировской хаты.

Луна заливала своим светом заснеженную дорогу и голые ветви деревьев в саду, покрытые пушистой изморозью. Дул холодный ветер и высоко над головой в самом зените чертил свой серебристый след самолет, уходящий за темную гору, за край неба и за Полярную звезду - в ночь. А на юге, над яром и над заснеженными горами были видны яркие звезды Ориона. Казалось, что он - такой же охотник за силой, как я и - размашисто шагает куда-то на юг, в сторону Канева; в неведомое будущее.

Открыв скребущую по земляному полу старую некрашеную деревянную дверь с прибитой на ней подковой (Дороги? Доля?) и написанными ниже строками: "Пiснi мо… - над рiкою часу калиновий мiст", я зашел в хату, пахнущую сыростью и мышами. Повесив керосиновую лампу на гвоздь у окна, я растопил печь припасенными акациевыми дровами - они будут греть меня на протяжении долгой и холодной зимней ночи. В печи загудел огонь и от вмурованной в нее железной плиты начало распространяться тепло.

Выпив воды и поев промерзего хлеба, перед сном я вышел во двор. Небо было усеяно яркими звездами, переливающимися, как тлеющий костер.

Запрокинув голову, я долго рассматривал их знакомый, но все равно каждый раз поражающий воображение мерацющий узор. "Стожары" - вспомнилось украинское название...

Закрыв дверь и погасив лампу, я подбросил еще дров и лег спать под печью, накрывшись ватником и прижавшись спиной к горячим камням, за которыми слышалось гудение огня. В памяти всплыло мгновение на горе, когда меня коснулся луч голубой звезды, а потом стали вспоминаться впечатления прошедшего лета (Ветер силы... Мир как дорога... Вкус реальности...) и простая мысль "Что еще с нами будет!" наполнила душу радостью.

Сколько раз я выходил по утрам за порог этого дома и передо мной простирались дороги в неведомое. Синева утренних небес, зеленые кроны деревьев над дорогой, холодная роса под ногами, алые капли вишен среди листьев... И непередаваемое чувство чуда - что еще будет сегодня! - чувство, столь часто возникавшее в начале всякого далекого пути. Километры дорог под ногами, какие-то новые селения, в которых раньше никогда не был;

новые горы в солнечной дымке полдня; ветер и блеск; купание в жару под обрывом в прозрачных волнах и поездка на белой "ракете" - все равно куда, в Бучак или Пекари, в Канев или Прохоровку...

Когда я путешествовал по дорогам лета, во мне не раз вознкало чувство радости, подобное теплому солнечному шарику в сердце - как капля ртути, капля жидкого опалового света, сладкая на вкус голубая жемчужина... А может быть, это сверкающий свет Великого Полдня обладал способностью сгущаться, материализовываться в радужный солнечный сок и входить в сердце, становясь голубой звездой, в которой был сжат в одну точку весь мир и вся зовущая в себя даль...

Странствуя в поисках ветра силы, я был свободен и счастлив, как никогда, имея возможность возвращаться к порогу трахтемировской хаты - сесть на камне в тени под ясенем, выпить кружку холодной воды в жаркий летний день. Или смотреть ночью на неподвижное пламя свечи, вспоминая впечатления от пройденных дорог...

Так продолжалось два года, пока в январе 1984 хату не сожгли - люди намекали, что это было дело рук одного местного жителя по прозвищу "Цапок", сильно переживавшего из-за того, что в эту хату ездят всякие "бородатые придурки". Стоя у пожарища и глядя на остатки печи, я вспоминал слова древнего эллинского мудреца, Эпиктета: "Может ли кто-нибудь выгнать меня из мира? Я иду, куда мне хочется. Повсюду одно солнце, одна луна, звезды, сны, пение птиц"...

А когда через пару недель в Трахтемирове сожгли еще одну хату, и я понял, что трахтемировский период жизни для меня заканчивается. К чему сожалеть о том, чего все равно уже нет. Необходимо искать новое в том, что есть. Солнечная Дорога звала меня дальше, в иные места и на иные пути.

Впереди было неведомое.

"Назавжди" Ранней весной 1984 года, когда подули первые теплые ветры и только что растаял снег, я приехал в Трахтемиров и, сидя на скамейке возле хаты деда Прокопа, слушал разные сельские истории, которые рассказывала мне баба Антонина.

"...Теперiшнi коти в нас недавно - оцей, Юзек, жирний та круглий, наче гарбуз; лiнивий, сiрий та дурний, та маленька кiшечка Муха - та, що не ночу† вдома. А до того був Рижик. Та такий же був красивий, весь рудий, наче лис, пухнастий, а груди бiлi. Його привела стара кiшка, що вже померла, отут у цiй хатi вiн вирiс, а тодi настало одне лiто, гаряче дуже, i Рижик десь зник. Потiм за п'ять днiв прийшов худий, я його погодувала.

По…в вiн i виходить з сiней. А я йому кажу: ти ж дивися, повертайся додому. А вiн тiльки подивився на мене, пiшов i не вертався вже нiколи.

Через рiк чи через два бачила я його за горою, гукаю: "Рижик, Рижик", а вiн тiка†, i худий же такий - от зараза! У хатi вирiс, годували ми його молочком, i на печi спав, а тодi закортiло йому тi†… свободи, одцурався людей, здичавiв i зiйшов з дому у яри та лiси назавжди. Хiба я знала, що вiн вже не вернеться нiколи?".

Ввечерi того ж дня у присмерку я сидiв пiд старою акацi†ю, а з-за Днiпра налiтав вiтер i шумiв у деревах. Слухаючи той вiтер, я раптом подумав, що може i мене вже нема†... Як того кота - назавжди... Пiшов, щоб не повернутися нiколи...

зник, щезнув, як тане сiль у морi.

"У склянцi золотавий чай. Так хочеться опертись об край вiкна i мiцний, терпкий, синiй пити холод дивитись, як сумна зоря останнiм поцiлунком проща†ться з сестрою, що …й в зореколi не сяять вже бiльше нiколи-нiколи..." Богдан-Iгор Антонич (1935) Може саме в цьому щастя - чи свобода? - пiти i вже не повертатися нiколи.

Розчинитися в довколишньому свiтi, як цукор у склянцi чаю; розтанути, як бiла хмара над далекою горою Вiхою...


<< предыдущая страница   следующая страница >>