А. П. Груцо воспоминания и размышления о прожитом и пережитом (в назидание потомкам) Минск, 2008 - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Н. А. Лактионов «Наше поколение живет воспоминаниями» Воспоминания... 2 634.3kb.
Карл Густав Юнг Воспоминания, сновидения, размышления 14 4359.2kb.
Министерство здравоохранения республики беларусь 15 5067.18kb.
Министерство здравоохранения республики беларусь 14 4679.6kb.
Частное предприятие «Золотой глобус» Почтовый адрес 1 21.49kb.
Во славу прошлого, в назидание будущему 1 169.27kb.
Проезд в крым (Южное побережье) минск- симферополь- алушта- гурзуф-... 1 40.5kb.
Как воспоминания о прошлых жизнях влияют на вашего ребенка Перевод С. 14 4468.49kb.
Александр Алексеевич Алексеев Воспоминания артиста императорских... 5 1915.64kb.
Блаженный старец Иоанн Оленевский-Краткое жизнеописание. Воспоминания. 2 985.02kb.
М. В. Ломоносова А. А. Кокошин Размышления о Карибском кризисе в... 1 236.59kb.
Конкурс исследовательских краеведческих работ «моё красноярье» 1 193.49kb.
- 4 1234.94kb.
А. П. Груцо воспоминания и размышления о прожитом и пережитом (в назидание потомкам) - страница №2/6

Глава II. Война и служба в армии.

С утра 22 июня 1941 года в Пищиках свадьба пела и плясала, женился Алексей Морячков по фамилии Янченко на моей троюродной сестре Екатерине Михайловне (Каци Гарбацикавай). О войне узнали около 12 часов дня, когда вернулись односельчане, ездившие в Дубровно на рынок. Царившее веселье как рукой сняло. Под вечер состоялось собрание с выпивкой в связи с проводами запасников первой категории. Мобилизована была также грузовая колхозная автомашина вместе с шофером. Проводы со слезами состоялись утром следующего дня. Помню, я старался утешить бывшего соседа по хутору Трофима Платоновича, который, видимо, предчувствуя неминуемую гибель, рыдал как ребенок.

В связи с изменившейся обстановкой встал вопрос, как быть дальше? На семейном совете было решено, что мне надлежит ехать к брату Владимиру, который заведовал шахтой в поселке Ирша под Иркутском. В этой связи прежде всего надлежало раздобыть денег на билет и получить аттестат об окончании средней школы, задержка с выдачей которого объяснялась отсутствием бланков, подлежащих заполнению. Немцы в соответствии со своими планами, к сожалению, наступали без задержек. Когда в очередной раз я пришел в школу за аттестатом, они, по сообщению директора, слушавшего радио, были уже в Борисове. Аттестат выписывал обладавший хорошим каллиграфическим почерком одноклассник и секретарь комсомольской ячейки Кытько Николай. Часть наших выпускников, не позаботившихся своевременно получить аттестаты, находили их в куче бумаг, выброшенных немцами из школьной канцелярии. На следующий день я вместе с другими односельчанами был направлен на строительство оборонительных сооружений. У деревни Бахово нам встретилась воинская часть, которая заняла оборону в лесных массивах у деревень Бородино и Сватошицы, и принявшая на себя чуть позже основной удар наступавших немцев. Работали мы около полутора суток у д.Понизовье ниже Орши по течению Днепра, укрепляя его левый берег, чтобы сделать его недоступным для прохода танков. Здесь я в последний раз встретился со своим добрынским дядей Афанасием Тарасевичем, который, а равно как и другие, числившиеся в запасе второй категории, с опозданием был направлен в тыл, но перехваченный немцами погиб как не обмундированный военнопленный.

Когда я возвратился домой, мне рассказали, что в лесу возле соседней деревни Волево несколько вооруженных немцев сделали, как полагали, смертельный укол наткнувшейся на них девушке. На смерть перепуганная, прибежав домой, она рассказала об этом односельчанам. Не спеша предпринятая облава, оказалась безрезультатной. Позже, сопоставляя факты, я пришел к выводу, что это была разведка, целью которой было установить, насколько проходима дорога для автотранспорта у так называемого «польского моста». Как труднопроходимое гиблое место, он упоминался французами, по слухам, наступавшим по этому маршруту во время Отечественной войны 1812 года.

Днем позже к соседке Семчихе, жившей напротив через улицу, приехал муж ее сестры из Станиславова (по местному Слепцы) и привез полбочки спирта из ликвидированного спиртзавода. Кроме того, он сообщил, что его выпущенного из чанов, назапасили все, кому не лень. Не отреагировать на такое сообщение показалось мне недостойным. Вместе с Петром (Петраком) Кабушем, сыном двоюродной сестры, мы запрягли лошадь, взяли пустой бочонок и направились в Станиславово. Как осужденный за потрошение посылок, доставляемых из станции Осиновка в почтовое отделение, он прибежал за трое суток из Минска, где отбывал наказание, сначала в Дубровно, затем в Пищики. По приезде зашли в помещение завода, но так как было темно, Петр наклонившись над чаном зажег спичку. Взорвавшимися парами спирта он был отброшен от чана. Как очумелые, мы выскочили из помещения завода. Оглядевшись, я обратил внимание на ямки у фундамента завода, наполовину заполненные какой-то жидкостью. Обмакнув палец и облизав его, убедился, что это спирт. Мы набрали полный бочонок и в придачу еще ведро, которое наполовину расплескалось по дороге. Удивительно, что нас, проезжавших в оба конца по лесу, в котором располагалась воинская часть, почему-то не задержали. Вернувшись домой, мы разделили спирт пополам. Скорее всего, на следующий день примерно в обеденное время, односельчане обратили внимание на сильный пожар, просматривавшийся несмотря на ярко сиявшее солнце. Предположения относительно того, какая деревня горит, оказались ошибочными. Дотла была сожжена деревня Ланенка в отместку за то, что подходившая к ней немецкая разведка попала в засаду и была перебита.

Утром одного из следующих дней меня разбудила мать и сообщила, что солдаты в клину (часть Боярской дачи между руслом Росасенки и дорогой на д. Чирино) просили привезти питьевой воды. Я запряг лошадь в пожарную бочку о двух колесах, натаскал из колодца воды и поехал в лес. На пригорке у поворота дороги вдоль леса стояло противотанковое орудие, возле которого суетились трое солдат. Въехав в лес и оставив бочку с водой на попечение набиравших ее в фляги, я сунулся к орудию, но меня к нему не подпустили. Вдруг раздались один за другим несколько орудийных выстрелов. Стреляли из Кардашева моха Неготинской дачи через наше поле. Одновременно выстрелила и отмеченная противотанковая пушка. Началась интенсивная ружейная и пулеметная пальба у начала дороги от Макарова моста в направлении деревни Волево, находящейся за лесом. Как потом выяснилось, немецкая колонна, двигавшаяся в направлении деревни Чирино, с левого фланга была внезапно атакована и с большими потерями отброшена до д. Пневичи (по местному Панявiчы). Вся дорога от Боярской до Липецкой дачи была завалена в основном сгоревшими машинами. В кабинах двигавшихся во главе колонны машин, в сидячем положении находились по два-три обгоревших трупа. Не содрогаясь смотреть на все это было невозможно. Не случайно отец и соседи по поселку Влас (Аўлас) и Игнат, выпив для храбрости спирта, привезенного мною накануне, отправившись обозреть поле боя, после увиденного разбрелись в разные стороны, блуждая по лесу.

Возвратившись с полупустой бочкой, я застал на выгоне посреди деревни подводу с жителями деревни Волево, которые суетились, успокаивая убитую горем женщину. Оказалось, что ее муж, заехавший на грузовой машине домой, заснул за рулем и в таком положении был застрелен наехавшими немцами, которые, скорее всего, не предполагали, какая участь их ждет впереди.

Вечером после боя в поселок забрели три солдата, конвоировавшие пленного немца. Они остановились на ночь в крайней избе упомянутого выше Игната. Хозяева, естественно, разбрелись по соседям. Уже впотьмах на выгоне, где я в то время находился, остановилась колонна машин Первой пролетарской мотострелковой дивизии полковника Я.Г.Крейзера. Я рассказал о случившемся одному из младших командиров. Взяв с собой нескольких солдат, он приказал мне сопровождать их. Ворвавшись в избу с оружием на изготовку, они арестовали и немца и пленивших его. Допрос учинили, доставив всех на выгон. Прежде всего немца, унтер-офицера обыскали, обнаружив в его брючном кармане заряженный пистолет. Пленившие его солдаты оправдывались как могли. В вину им, кроме потери бдительности, ставилось то, что они отбились от наступающей части. Отправляясь в сторону деревень Сова, Зубри, Тушевая, мне выдали в награду совершенно новые неношеные ботинки. Я хорошо знал дорогу в указанном направлении, так как в д.Гривец проживала семья сестры моей матери, и предлагал показать, как лучше туда проехать, но от моих услуг отказались.

Позже один из дубровенских полицейских забрал эти ботинки, хотя к немецкому обмундированию они не имели никакого отношения. Буквально среди бела дня посреди улицы разули старика-отца, вдобавок выстрелом из винтовки перебили левую переднюю лапу нашей собаке. Болтавшуюся нижнюю часть ее отрубил топором по моей просьбе Володька Игнатов.

Отмеченная выше отвратительная картина сгоревших в разгромленной немецкой автоколонне человеческих тел предстала нашему взору, когда вдвоем с Егором Сергеевичем мы тоже отправились посмотреть, как влетело немцам на Липецкой дороге. На подходе к кургану с сгоревшими автомашинами мы наткнулись на труп лежащего на спине немца. Егор похлопал по карману его брюк и сказал: «Ничего нет, я пойду направо, а ты спускайся вниз».

Спустившись я очутился у несгоревшей машины, остановившейся на месте, где ранее находился упоминавшийся выше «польский мост». Рельеф местности изменился, и только во время снеготаяния и обильных дождей это место было труднопроходимым. Прежде всего, я обратил внимание на два винтовочных штыка в ножнах. Прихватив их и кое-что из лежавшего на машине солдатского барахла, и прождав некоторое время так и не появившегося Егора, я отправился домой.

Как потом выяснилось, он все-таки достал из кармана убитого пистолет, а также нашел полевой бинокль. По возвращении домой я бросил прихваченные трофеи в сарай, где уже лежали оставленные матери голодавшими солдатами за несколько буханок хлеба две плащ-палатки. Штыки, смазав маслом из оружейной масленки, положил на прислоненное к стене у ворот корыто для сечки капусты.

Не знаю, как развивались бы события, но опять-таки к счастью, несчастье помогло. После проигранного немцами боя наступило относительное затишье. Немцы нащупывали место для нанесения полу окруженным нашим войскам (к тому времени уже был захвачен Смоленск) решающего удара. В деревне Сватошицы, находившейся на нейтральной полосе, появилась немецкая разведка. Сбив замки с кооперативной лавки, немцы прихватили несколько бутылок водки и на сей раз благополучно унесли ноги. Остатки товара растащили жители, в том числе и отец принес 40 пачек махорки. В результате, несмотря на возражения отца, я приобщился к курению табака. Мне льстило, что солидные дядьки просили у меня закурить.

Но не все коту масленица. Следующая разведка из восьми человек напоролась на засаду и была захвачена в плен. Племянник отца Поликарп Евдокимович случайно оказался свидетелем разговора старшего лейтенанта, который спрашивал вышестоящего начальника, как быть с захваченными в плен. На что последовал приказ: «В расход!». Пленных расстреливали опьяневшие от побед немцы, их тоже не щадили, несмотря на постановления разных международных конвенций. Несчастных вывели за Боярский мост и расстреляли в лесу слева от дороги. Уже после того как, деревня была оккупирована, похоронить их было поручено Ковалеву Родиону, у которого из-за болезни пропал нюх.

Что касается погибших на Липецкой дороге немцев, то, поскольку эта дорога проходила по чиринскому полю, их хоронили уроженцы деревни Чирино. По слухам, набросали в полузаплывшие колодцы бывших липецких хуторян. Естественно, снимали кольца, нательные кресты и другие украшения, за что несколько жителей позже были расстреляны. Жизнь человека (военного или штатского) на войне не стоила ломаного гроша и всецело зависела от Его Величества случая, несмотря на то, что, как говорится, береженого и Бог бережет.

Заодно, во время отмеченного разговора решался вопрос о зачистке оставляемой территории от «ненадежных», на что присутствовавший при разговоре председатель сельсовета Храмцов Павел заявил, что этот вопрос он, как оставляемый в качестве одного из вожаков партизанского отряда, решит сам. Во исполнение принятого им решения вместе с упомянутым старшим лейтенантом, он явился к нам с обыском. Отца дома не было. Прежде всего обратили внимание на лежавшие на виду два немецких штыка. Забрали их, а также плащ-палатки и прочее барахло. Две немецкие шинели валялись после оккупации деревни под навесом у колхозных амбаров, а потом как сквозь землю провалились. Все-таки кое-что у меня осталось, а именно сапоги на ногах, за что я чуть не поплатился.

Учитывая предстоящие бои, жители стали строить убежища. На улице напротив избы я выкопал яму глубиной около метра, длиной в два метра и шириной метр с четвертью. Сверху положил оставшиеся от строительства избы бревна и присыпал их землей. Сосед Влас с женщинами готовили такое же убежище, но более крупного размера. Однако его пришлось оставить, так как один из двух пролетавших самолетов накренившись, засек строившееся сооружение. Эти два самолета через несколько минут разбомбили эшелон с боеприпасами на перегоне Шуховцы – Осиновка. Бомбежке подверглась также колонна автомобилей, обслуживавшая батарею крупного калибра, расположенную в лесу возле деревни Коровино. По дороге на Чирино за Боярским мостом справа и ныне сохранились следы этой бомбежки.

В эти же дни деревня осталась без руководства, так как разбушевавшийся бык, оставшийся без стада, отправленного в тыл, изрядно помял назначенного в качестве председателя колхоза Леонова Филиппа Мироновича. Быка затем прирезали на пропитание солдатам, а угнанное стадо было перехвачено наступавшими немцами. Стада некоторых колхозов вернулись обратно, а ответственный за угон нашего Янченко Стефан (Морячок), чтобы поскорее возвратиться домой, «подарил» его одному их колхозов на Смоленщине, заручившись пустопорожней бумажкой с гербовой печатью. В результате, наложенную примерно через год контрибуцию, в размере 20 голов скота с деревни, пришлось выплачивать не из общественного стада, а за счет ее жителей, а потому и наша семья в числе других осталась без коровы.

В колхозной канцелярии разместился госпиталь. Раненых было не много. Примерно в конце первой недели июля врач в чине капитана (по одной шпале в петлицах) осматривал на выгоне трех раненых. Один из них был ранен в живот тремя пулями и просил врача скорее его прооперировать. Врач ответил, что до вечера оперировать нельзя. Во время операции солдат умер и был похоронен санитарами за глухой стеной помещения.

Когда после описанного боя стабилизировалась линия обороны, с отступающим подразделением на выгоне верхом на лошади появился начальник высокого ранга. На войне – не на параде, чтобы не оказаться мишенью для снайпера, командиры как наши, так и немцы рядились под рядовых. Обрадованный, что встретил тех, кого ему нужно было встретить, он из рук в руки передал мне повод оседланного коня и сказал: «Береги до востребования». После оккупации по осени одноглазый Яков Храмцов (по матери Самарихин, а по кличке Мага) явился ко мне с письменным повелением из волости сдать седло. Пришлось подчиниться. Но как потом оказалось, ему из седла сшили сапоги. Возле волости он вертелся не случайно. После того как ранней весной 1942 г. были ликвидированы колхозы и стали делить землю, он был назначен старостой.

С утра 20 июля, а не после обеда, как ошибочно указано в книге «Память» по Дубровенскому району (см. кн. 1, стр. 264. Минск, 1997), немцы перешли в наступление на позиции 97 стрелкового полка, занимавшего оборону фронтом на запад от деревень Бородино и Сватошицы. После захвата д. Бородино бой продолжался почти до вечера в Бородинском лесу, где находился штаб 18 стрелковой дивизии К.В. Свиридова.

Только после прорыва танков по окраине Бородинской дачи наши отступили отчасти по открытой местности через пищиковское поле, отчасти через негатинскую дачу в лес на восток от д. Пищики. Занимавшие оборону на подступах к нашей деревне отступали через наш поселок в направлении д. Быстриевка. Раньше других в этом направлении уходили легко раненые. Задержавшись на перекур возле нашего убежища, они делились мнениями о ходе боя и воспоминаниями о боях, участниками которых они были. Командир пулеметной роты, раненый при передвижении ползком в выпуклость, из которой растут ноги, рассказывал о бое при переправе через Днепр. Он сдерживал своих пулеметчиков, стремившихся прежде времени открыть огонь по сосредотачивавшимся для переправы немцам. Переправа была сорвана, противник понес большие потери.

Ближе к обеду через поселок на передовую проследовало до взвода подкрепления. Солдаты спрашивали меня, далеко ли немцы, а командир в этой связи неистово матерился. Осознавая, что по-настоящему запахло жареным, я перебрался в убежище, где, кроме родителей, находилась соседка Смоленская Наталья с дочкой Валей и сыном Эдиком. Сестра Валентина находилась в землянке на скате возвышенности вместе с соседями. По предложению учительницы Анны, падчерицы Власа, у входа в землянку посадили бабушку Марзейку, мать Дарьи Алешиной с тем, чтобы она прикрывала всех остальных в случае, если в сидящих в землянке начнут стрелять (случалось и такое).

Когда я в очередной раз высунулся из окопа, перед носом прожужжало несколько пуль, которые, перебив две частоколины рядом находившейся изгороди, зарылись в землю. После этого я не высовывался даже тогда, когда мимо неслись отступающие. Тотчас с верха нашего убежища стал строчить пулемет. После того, как окончилась стрельба, раздался трудно передаваемый возглас. Отец, обратив на это внимание присутствовавших, несколько раз перекрестился. Выглянув в щель между не плотно лежащими бревнами, я вздрогнул, так как на нас двигалась цепь немецких автоматчиков. Несколько из них проследовало мимо убежища прямо в избу. Опорожнив три кринки топленого молока, стоявшие на подоконнике, немцы подошли к входу в убежище. Сдернули мой картуз и, убедившись, что шевелюра на месте (солдаты были стрижены наголо), велели вылезать вон. За мной последовали и все остальные. Было приказано в убежище больше не прятаться.

Прежде всего бросилось в глаза, что немцы поголовно курили сигареты. Один из них, по обмундированию не отличавшийся от других, давал указания, где окапываться пулеметчикам, где стоять автомашинам с боеприпасами и пр. Один из солдат поднял ручной пулемет, лежавший возле сраженного в десяти шагах от нашего убежища пулеметчика. Немец стал бить прикладом о бревно, чтобы привести пулемет в негодность, но у него ничего не получилось. Не знаю почему, я поднял и подержал в руках этот пулемет. Подошедшие два немца, видимо из другой команды, повернули лежавшего ниц пулеметчика (им оказался татарин), достали комсомольский билет и ушли. В наступивших вскоре сумерках немцы на соседнем поселке продолжали тушить загоревшуюся от ракеты избу Ивана Ивановича, умершего одновременно с моим дядей по линии отца Сергеем Павловичем накануне войны. Необычно было слышать, раздававшиеся в нашей деревне в связи с тушением пожара громкие гортанные команды на немецком языке, которым, по мнению М.В. Ломоносова, прилично говорить с неприятелями.

Постелив плащ-палатки, немцы улеглись спать на полу, а мы каждый на своем месте. Ранним утром меня что-то кричавший немец стащил с кровати. Оказалось, что по бляшкам, которыми для прочности были подбиты подметки, он определил, что у меня на ногах немецкие сапоги. Возле, размахивая руками суетилась мать. Урезоненный то ли сослуживцами, то ли командиром, который еще вчера показался мне порядочным человеком, он меня оставил в покое. Мать стащила с меня и бросила сапоги в угол около устья печи. Провалявшись минут 10-15 и придя в себя, не отдавая отчета о случившемся, я опять натянул сапоги и вышел во двор. Приставив лестницу, один из немцев забрался на крышу с биноклем и стал обозревать окрестности. Отец в этой связи заявил, что, заметив наблюдателя, наши откроют артиллерийский огонь. Взяв корову, он погнал ее на пастбище, а немцы отправились не на юг в сторону Липецкой дачи, а на восток через Боярский лес в сторону деревень Коровино и Юково. Проходивший мимо офицер, из ночевавших в избе соседа Власа, обозрев меня, заметил: «Наши подошвы» - и прошел мимо. Только теперь я понял, в чем дело, и сняв сапоги, забросил их в картофельную борозду. С ними пришлось расстаться несколько позже. Летом 1942 года я косил клевер у большака Дубровно-Баево. Проезжавшие мимо полицейские, конвоировавшие уроженцев д. Слатовщина, арестованных за связь с партизанами, подъехали ко мне и велели разуваться. Так я остался без сапог, которые начальник отряда передал своему холую.

Только 23 августа, понеся большие потери, 18 дивизия, переправившись через Днепр, вышла из окружения. Убитый татарин-пулеметчик вместе с его пулеметом был сначала захоронен нашими соседями в готовившемся в качестве убежища окопе за околицей поселка, а затем, в числе 73 павших преимущественно в бою за деревню Бородино и в Бородинским лесу, в братской могиле возле школы в деревне Сватошицы. В другом конце деревни в упор были расстреляны трое солдат, которые шли сдаваться в плен. Не понимая по-немецки, вместо того, чтобы поднять руки и бросить оружие, они тащили с собой винтовки. Их похоронил Алексей Янченко опять-таки в окопе возле моста. Кроме того, в результате очистки захваченной территории от враждебных элементов днем позже полевыми жандармами были расстреляны трое военнослужащих. Двое молоденьких лейтенантов из их числа, встретили смерть крепко обнявшись.

Общеизвестно, что наступающая сторона несет более ощутимые потери, нежели обороняющаяся без паники. О значительных потерях немцев уже говорилось выше. Потери их в последнем из описанных боев также были большими, так как им пришлось штурмовать не только полусожженную деревню, но и хорошо укрепленные позиции в прилегающем лесу. Преимущество их как наступающих заключалось также в том, что своим раненым они немедленно оказывали необходимую медицинскую помощь, а убитых для захоронения с воинскими почестями отправляли по месту рождения.

Из односельчан погибли две женщины, а именно: жена Никиты Янченко, оставившая убежище во время обстрела, и жена Павла Студнева, убитая автоматной очередью вместе с грудным ребенком. Когда их извлекли из убежища, односельчане обратили внимание немецких солдат на такое кощунство, но те, оправдываясь, заявляли, что в этом виноваты отступавшие русские. Как говорится, с больной головы на здоровую. Хоронили их на деревенском кладбище с заупокойным пением. В исполнении односельчан, большинство из которых были участниками церковного хора, оно трагически-торжественно разносилось по окрестностям, как бы напоминая о наступившем лихолетье.

Попутно следует заметить, что нельзя обрекать себя на заклание, за свою жизнь надо бороться до последней возможности. При этом нельзя заранее все предусмотреть. Упоминавшийся Егор Сергеевич перед войной построил новую избу, которая единственная в деревне была покрыта гонтом. Корову сестры Марфы Сергеевны он закрыл в сарае, а свою оставил под навесом, полагая, что если загорится сарай, то его корова сможет убежать. Немцы, обстреливая деревню, исходили из предположения, что в единственной крытой гонтом избе должен проживать кто-то из местного руководства. Снаряд разорвался во дворе, между избой и сараем. Хозяйская корова была убита, а корова сестры вопреки прогнозу не пострадала.

Более того, перед возможной смертью принято надевать не только чистое белье, но лучшее из одежды. Такими оказались синие галифе с красным кантом, вытащенные, как об этом говорилось выше, его племянником из распотрошенной почтовой посылки. На эти брюки немцы не могли не обратить внимания. Но поняв, в чем дело, Егор Сергеевич сумел улизнуть, спрятавшись в соседнем схроне, а племянника Петра прихватили и заперли в амбаре на выгоне. Вместе с ним находился человек средних лет, растерявшийся и считавший себя обреченным. Улучшив момент, когда часовой уселся перед дверью, Петр оторвал потихоньку одну из половых досок опустился вниз и через просвет между бревнами и землей вылез вон и прибежал на наш поселок. Встретив меня, рассказал о случившемся. Я посоветовал ему спрятаться на чердаке у Агафьи, сестры его матери. Он предлагал убежать и находившемуся с ним в амбаре человеку, но тот наотрез отказался и в результате наступившей ночью был расстрелян неподалеку от деревни.

Через пару дней жандармерия и другие тыловые подразделения немцев ушли за передвигавшимися вперед регулярными частями. Наступило безвластие. Некоторые из моих сверстников обзавелись найденными револьверами и пистолетами, что мне никак не удавалось. Осматривая возвышенность между Пищиками и Бородино, бывшие со мной подростки в одной из стрелковых ячеек обнаружили выпиравший из земли надетый на ногу ботинок. Возникло подтвердившееся подозрение о захоронении арестованного немцами Янченко Т.А. Обратившемуся ко мне в этой связи его меньшему брату Алексею, я объяснил, как найти место захоронения, заодно расспросил его о случившемся. Из его рассказа следует, что к злополучной карте, которую нашли и принесли дети брата и из-за которой его ошибочно причисли к героям (см. Книга «Память», 1. стар. 264, Минск, 1997), он не имел никакого отношения. Поводом для расправы послужили обнаруженные у него при аресте документы партизана периода гражданской войны.

Накануне решающего боя в Пищиках, на подворье Егора Сергеевича остановилась подвода с вещами семьи директора Дубровенской десятилетки Комара Митрофана Андреевича. С ним была жена, дочка и своячница, рыжеволосая (по-белорусски: што рыжэй, то даражэй) дивчина, которую я раньше не встречал. Я находился на дороге в Боярский лес, когда подъехавшая ко мне на велосипеде эта девушка, очень взволнованная, с ходу выпалила: «Поедем в лес, потешимся (по современному «трахнемся») все равно погибать». После такого столь откровенного предложения при том исходящего от девушки любой мог опешить. Я, однако, сделал вид, что вполне понимаю ситуацию и разделяю ее мнение, но задал встречный вопрос: «А как ехать?». Она предложила мне садиться на велосипед и крутить педали, а сама предполагала усесться возле руля на раму. Я заметил, что из этого ничего не получится, так как я ни разу не ездил на велосипеде. В результате переговоров я постарался ее успокоить, и, оставив велосипед, отправиться в лес пешком. Она согласилась, заодно я попросил ее передать поклон Митрофану Андреевичу, который недавно вручил мне аттестат за десятилетку. Мое сообщение, по-видимому, смутило ее, в результате она передумала и не появилась.

Прождав какое-то время, я отправился к себе домой. Поразмыслив на досуге, я пришел к выводу, что в любой ситуации нельзя с ходу с головой бросаться в омут (не зная броду – не суйся в воду). Больше я ее не встречал. Возможно, что она нашла себе более решительного утешителя и ушла вместе с отступающими. Что касается ее родственника, то он появился зимой вместе с полицейскими и потребовал возвратить подаренный Петру Кабушу фотоаппарат. По слухам, он уехал с семьей на родину в Брестскую область, где учительствовал после войны.

На непродолжительное время сложилась патовая ситуация: советская власть в связи с оккупацией была ликвидирована, а немецкая еще не появилась. Объявились уцелевшие и избежавшие плена окруженцы. Одни из них осчастливили засидевшихся в девках местных «красавиц», в свое время не востребованных по разным причинам; другие, присоседившись, помогали хозяевам по хозяйству, третьи пошли служить в полицию. Более сознательные пробивались к своим. К сожалению, таких было не много: никто не хотел умирать. Кроме того, до поражения немцев под Москвой исход войны был непредсказуем, а потому «здравомыслящие» боялись прогадать.

Двое окруженцев (один русский, второй чуваш) обосновались на нашем поселке. Беседуя со мной и убедившись, что я не верю в окончательную победу немцев, они стали советоваться, как лучше спрятать полковое знамя. Я посоветовал положить его в пчелиный домик, но такое предложение было начисто отвергнуто, так как любителей полакомиться сладким было предостаточно. Тогда я предложил зашить знамя в подушку под наволочку, с чем они согласились. Но спрятанного ими в лесу знамени на месте не оказалось. Раздосадованный русский вскоре куда-то ушел, а чуваш Алексей пристроился примаком к племяннице отца по женской линии Любовицкой Федоре (Хадоре), с которой прижил сына. Из его рассказов мне запомнилось то, что родился он в окрестностях железнодорожной станции Тюрлема, имел высшее образование и, следовательно, являлся офицером запаса. В 1942 году он ушел в партизаны, а вместе с ним татарин Андрей, Авдотьин примак, крымский грек примак Веры Груца и примак Храмцовой Авдотьи. К сожалению, имена их запамятовались. Примак Авхимьи Шашкиной, называвшийся Константином Кочкиным, чтобы не идти в партизаны, отрубил себе три пальца левой руки. После воссоединения упомянутый Алексей, много сделавший для организации партизанского движения (мне он велел спрятать валявшийся на выгоне ручной пулемет, который затем был передан мною партизанам), был осужден, скорее всего, за утерю знамени и расстрелян.

Сын его, окончивший Витебский ветеринарный институт разыскал мать и сестру отца, но был холодно принят ими и вернулся раздосадованный. Заходил он и ко мне во время моего отпуска, учитывая то обстоятельство, что я уважал его отца, но, не зная сути дела, я не смог по-настоящему его утешить. Уже сказанное выше убедительно свидетельствует о том, что жизнь продолжается несмотря на сопутствующие трудности и осложнения.

Приближалась уборка озимых, а колхоз, как об этом говорилось выше, остался без руководства. На собрании односельчан, состоявшемся утром возле колхозных амбаров с молчаливого согласия бывшего руководства сельсовета, председателем колхоза был избран отец. Я опоздал на собрание, так как проспал. Узнав о случившемся, я настаивал на том, чтобы отец отказался от такого предложения. Мотивировал свои возражения тем, что война еще продолжается и неизвестно, чья сторона возьмет верх. Кроме того, я заметил, что старший брат Владимир, как и я, не одобрил бы такого решения отца. Но он возражал, что жить надо, а в трудную минуту народ доверяет ему.

Негативные последствия принятого решения не замедлили сказаться. Из Дубровно на грузовой машине появились немцы и потребовали у отца указать, у кого из жителей можно конфисковать свинью. Отец оказался в затруднении. Пока он размышлял, Сулимов Василь, почувствовав неладное, погнал свою свинью в Бородинский лес. Заметившие это немцы, оставили отца, настигли убегавших. Пристрелив свинью, погрузили ее на машину и уехали, а отец оказался в положении без вины виноватого. На следующий день появившиеся немцы на пароконном фургоне, прихватив без объяснения причины отца, уехали в направлении деревни Чирино. Оказалось, что они направлялись в деревню Ирвеницу. Их интересовал уроженец этой деревни, по фамилии, если память не изменяет, Иванов, находившийся во время Первой мировой войны в немецком плену и, по-видимому, завербованный немцами.

Вскоре он объявился в качестве одного из руководителей оккупационной администрации. Поскольку вопреки их ожиданиям мост через Росасенку оказался целым и, следовательно, отпала необходимость искать объезд, отца отпустили. У нас этот новоиспеченный управитель появился в связи с взиманием контрибуции с нового урожая. Дело в том, что градом была отбита окраина житнего поля, расположенного вдоль Барбакова болота. Обозрев этот участок, во время выпивки у нас в избе этот Иванов распорядился составить письменное заявление о случившемся, в связи с чем выплаты наложенной контрибуции удалось избежать. Что касается изъятия фургонов, то, несмотря на карантин из-за чесотки лошадей, их было приказано вывезти за околицу. Оставленные возле кладбища они были увезены по распоряжению волостной администрации.

Рожь сжали по старинке серпами. Определенную инициативу по организации жатвы проявила Акулина, жена прежнего председателя колхоза. Что касается овса, то сжали его мы вдвоем с окруженцем Алексеем, используя жнейку-самосброску. Обмолот ржи был организован по- колхозному, так как в нашей деревне сохранился зерновой комбайн, приводившийся в действие трактором. Как оказалось, один трактор, на котором работал наш односельчанин Артем Порфененко, сохранился в деревне Коровино. В этой связи объединение усилий двух деревень по молотьбе было предопределено. Остановка была связана с отсутствием топлива и смазочных материалов, которые было решено выменять у немцев на шпик и яйца. С этой целью специально снаряженную команду отправили в Оршу. За старшего был назначен Ковалев Родион, который как бывший военнопленный, мог объясняться по-немецки.

Вопреки многим сомневающимся и неверующим гешефт состоялся. Три дня я вместе с Володькой Игнатовым отвозили намолоченное зерно в амбар. На третий день он предложил мне сбрасывать по мешку зерна ежедневно, проезжая мимо его и моей избы, на что я, не привыкший воровать, не согласился. На следующий день он в свою очередь отказался работать со мной на пару. Обиженный, я посчитал непорядочным для себя докладывать о его предложении даже после того, как он с заменившим меня Константином Студневым украли спирт у бабы Семчихи. Остановившись у ее избы, они стали о чем-то спрашивать, а когда хозяева ушли обедать, стали топать под навесом, чтобы узнать, где закопана бочка со спиртом. Обнаружив ее под наложенными поверх досками, обрадовались и не обратили внимания на меня, подошедшего со стороны улицы. Ситуация прояснилась только на завтра, когда выяснилось, что почти весь спирт был извлечен из бочки с помощью резинового шланга.

Обоснованные подозрения не вызвали сомнения, но опять-таки я предпочел промолчать, не пойман – не вор. Баба Семчиха прокляла виновников, и ее проклятия сбылись. Примерно на Масленицу отец Володьки Игнат на пирушке у своего зятя Семена Леонова хватил не разбавленного спирта, обжег внутренности и умер еще до наступления весны. Оба инициатора содеянного погибли во время наступления в Пруссии перед окончанием войны. При этом накануне Володька вынес с поля боя раненого в ногу своего соседа Петра Кабуша.

Остановлюсь еще на одном случае, из которого следует, что доверяя – проверяй. Накануне Нового 1942 года Владимир Игнатович и Петр Денисевич, оба Храмцовы, предложили мне выгнать в складчину из ржаной муки самогонки. Я принял предложение и оказался в дураках, так как жидкую брагу, содержавшую перебродивший спирт, они сцедили. В оставшейся гуще спирта почти не осталось, и притом она оказалась подгоревшей. Суть этой махинации мне потом объяснил отец.

Поскольку комбайн и трактор увезли коровинцы, не обмолоченный овес зимой разделили снопами. Сев озимой ржи также провели по- колхозному, однако оставшихся лошадей распределили по дворам. К сожалению, они дохли, как мухи. В этой связи в начале зимы в деревне появился Дубровенский комендант в светлой дубленке, который кричал что-то по-немецки. Он зашел в нашу избу, постоял у порога с интересом рассматривая подростков, игравших в подкидного дурака, и ничего не сказав вышел. По его распоряжению было произведено в специально сделанной камере окуривание серой всех оставшихся лошадей и упряжи. Заодно дубровенский ветеринар с этой целью передал отцу добротного мерина, которого год спустя забрала полиция. В качестве компенсации выдали клячу с побитыми гноящимися плечами, которую отец безуспешно пытался вылечить.

Примерно к этому времени относится неблаговидное, достойное порицания событие, дающее ответ на вопрос, так заинтересовавший моего племянника Владимира и сына Игоря: «Почему их бабушку в деревне звали ведьмой?». Во-первых, так её обзывали такие же тёмные, необразованные люди, как и она сама. Представители старшего поколения, а также их необразованные потомки продолжали слепо верить в нечистую силу, разных домовых, водяных и прочих её представителей. Например, считалось, что если у соседа утащить цедилку, то своя корова станет давать больше молока за счёт сокращения удоя соседской. Именно такое идиотское утверждение сыграло свою роковую шутку. Мать зашла к соседу Власу, и, увидев повешенную для просушки цедилку, решила воспользоваться сложившейся ситуацией. Она прислонилась неподалёку возле печи. Хозяева разгадали её намерение, но сделали вид, что ничего не заметили. В результате пойманная за руку мать была выпровожена вон. Об этом стало известно всем соседям, а также сестре Валентине, которая в слезах прибежала домой и всё рассказала мне.

Я был взбешён от негодования и с сарказмом спросил у матери, стоила ли овчинка выделки, а заодно, как нам, опозоренным детям, жить дальше. Отцу решили не говорить, зная его крайне негативное отношение к таким поступкам. Правда, в глаза меня никто не называл сыном ведьмы, потому что я за словом в карман не лез, всегда был готов на достойную отповедь. Однако это умение достойно отбрить всякого, так или иначе посягнувшего на мою честь, не раз сыграло со мной злую шутку. По возможности я старался сдерживать себя и не лезть на рожон без достаточных на то оснований.

Ранней весной 1942 года колхозы на Витебщине были ликвидированы. Вместо прежних председателей появились старосты. В Пищиках исполнять обязанности старосты был назначен уже упоминавшийся ранее Храмцов Яков Гаврилович.

С наступлением весны активизировалось партизанское движение. Когда однажды я набирал воду у колодца посреди деревни, обратившийся ко мне прохожий спросил, как пройти к Храмцову Павлу Максимовичу, бывшему председателю Сватошицкого сельсовета. Я объяснил, что сворачивать следует именно здесь, у колодца. Стоявший через дорогу у своего дома Сидор (Лёксочкин), работавший охранником фабрики «Днепровская мануфактура» (охрана должна была составить костяк партизанского отряда) спросил меня, знаю ли я, с кем разговаривал. Я пожал плечами, а он сообщил, что это Максименко, работавший первым секретарем Дубровенского райкома.

Отмеченный визит его не был случайным. Состоялось партийное собрание в лесу у деревни Посудьево, но не в конце 1941 г. (см. «Памяць», кн. 1, Минск, 1997, стр. 288), а в апреле 1942 г. По слухам, С.С. Максименко с протоколом собрания был арестован у себя на квартире. Во время проведения немцами облавы были арестованы все участники собрания. В Пищиках дело обстояло следующим образом. Появившийся в избе возбужденный отец заявил, что немцы собирают всех мужчин на бывшем заброшенном кладбище посреди деревни. Я на ходу схватив шинель бросился бежать в направлении Липецкой дачи, но был остановлен сватошицким полицейским из окруженцев, который безуспешно пытался стрелять по убегавшему в том же направлении упоминавшемуся Сидору Янченко. Клацая затвором, так как не мог вытащить из патронника застрявшую гильзу и обругав меня, он отправился на соседний поселок, а я перемахнув через курган побежал низиной в направлении на восток, в сторону урочища Боярщина. Как только я выскочил на возвышенность над головой прожужжали две пули, а третья пролетела буквально у правого уха. Спасло то, что оказавшись в следующей низине, а впереди была очередная возвышенность, я понял, что убежать невозможно.

Сбросив шинель, я направился на встречу гнавшимся за мной немцам, которые обыскав меня, повели на кладбище, где бывший коммунист полицейский допрашивал арестованного патриота коммуниста, дубася его палкой. Арестованным оказался упоминавшийся выше сельсоветский председатель Павел Храмцов. Он успел спрятаться (ради его ареста и была проведена отмеченная акция) под кучей хвороста позади Микодихиной избы, но был обнаружен опытной ищейкой.

После того как меня доставили, полицейский, оставив допрашивать Павла, спросил у меня, почему я пытался убежать. Я ответил, что испугался стрельбы и так как побежали другие, я тоже побежал. На что последовал совет: «Иди домой и больше не бегай». Впервые этот полицейский, впоследствии убитый где-то на Витебщине во время облавы на партизан, появился в Пищиках зимой в связи с изъятием у парней и сверстников раздобытых ими пистолетов и револьверов. К сказанному следует добавить, что в присутствии наблюдавших за происходящим стоявших на улице женщин и детей, отец при каждом по мне выстреле осенял себя крестным знамением. Не исключено, что именно поэтому предназначенные мне пули пролетели мимо.

Проведенная экзекуция получила следующее продолжение. Полицейский, который играл в ней не последнюю роль, повел отряд не прямиком на Сватошицы, а в обход с выходом на Глебовскую дорогу. Остановившись возле урочища Облоги он велел Янченко Вассе (Васюте), которая позволяла себе нелестные замечания о случившемся (вместе с ней следовала Смоленская Наталья, родная сестра арестованного), встать на колени и просить прощения. В итоге, задрав юбку (деревенские женщины в то время под ними ничего не носили) и под гогот немцев, ударив несколько раз палкою, велел возвращаться домой и впредь не болтать лишнего. Изрядно избитого на допросах Павла, как не принявшего активного участия в партизанском движении не без обильных подношений удалось выгородить, т.е. избавить от наказания. Высланный с семьей из деревни в числе других беженцев он умер в конце 1943 г. В упоминавшейся книге «Памяць» (кн. 1, стр. 400. Минск, 1997) он ошибочно числится как погибший на войне.

Немного раньше, а именно во второй половине марта окруженцы, осевшие в Пищиках и окрестных деревнях, но не из числа примаков, были отправлены в Германию. Принудительный вывоз гражданского населения на каторжные работы практиковался немцами вплоть до освобождения. Летом 1943 года в числе других односельчан должна была отправиться и сестра Валентина. В Дубровне ее заплаканную взяла под свою опеку бывшая любовница коменданта, заявившая, что ей нужна прислуга. Через несколько дней отец отвез откупного пуд пшеницы и сестра возвратилась домой. Другие, чтобы избежать отправки стали срочно жениться. Семейные в то время еще не подлежали угону. Не раз упоминавшийся сын двоюродной сестры Петр Кабуш расписался в волости с Ефросиньей Храмцовой, а его родная сестра Вера оформила брак с Петром Денисовичем Храмцовым, который ранее «добровольно по принуждению» был зачислен в полицию. У него появился наган без патронов.. Патроны от немецкого автомата не входили в ствол, а потому он стал опиливать их. Это стало известно немцам, которые возмущенные таким варварским новаторством, забрали наган, а его владельца угостили палками. В связи с непредсказуемостью такого служаки, его выгнали из полиции, чему, конечно, нельзя было не обрадоваться.

Соседка Семчиха, чтобы избежать отправки дочери Ольги, обратилась к отцу с предложением, пусть, мол, Алексей распишется с Ольгой, а ее брат Николай с нашей Валентиной. Я уверенный, что из этого предложения ничего путного не получится, все же с интересом ожидал, что скажет отец, но он после минутного раздумья развел руками и этим было все сказано. А ведь можно было безболезненно выйти из создавшегося положения, заключив так называемый фиктивный брак, о сущности которого у деревенских жителей не было ни малейшего представления. Упомянутая Ольга в конце войны вышла замуж за голландца, уроженца Амстердама, и вместе с мужем, сыном и дочерью приезжала потом в нашу нищую, забытую богом деревню. Советские полонянки, как представительницы победившего народа, пользовались на Западе определенным успехом.

Самым важным, определяющим событием ранней весны 1942 года был раздел земли в зависимости от количества душ в семье. Как в доколхозной деревне появились разной ширины полосы (их у нас называли резами) До осени 1943 года мне приходилось пахать, бороновать, молотить, косить и др. Лишь сеять отец не доверял.

Война шла своим чередом. Если после разгрома под Москвой немцы еще язвили, мол, измученные большевики взяли Вязьму, то после Сталинграда мало кто сомневался, что победы немцам не видать как своих ушей. Опасаясь повторного окружения, немецкое командование стало на подступах к Москве выпрямлять конфигурацию линии фронта. В этой связи во время весенней распутицы были мобилизованы все транспортные средства для эвакуации гражданского населения из оставляемых захватчиками территорий. В Пищиках и окрестных деревнях разместились беженцы преимущественно из в конец разоренной несчастной Смоленщины.

О положении на фронте в Пищиках знали из первых рук: у Сидора Янченко сохранился радиоприемник, иметь который запрещалось под страхом смерти. Предлагалось держать его у нас, но наша изба, как и изба Сидора, находилась в окружении близко расположенных соседских, а потому конспирация как таковая исключалась. Выход был найден. Радиоприемник разместили у Храмцова Евдокима, изба которого находилась на значительном удалении от других.

В ходе обсуждения того, как будут в перспективе развиваться события на фронте, один из собеседников заметил, что скоро каждому придется давать отчет о поведении во время оккупации. Высказанное предположение оказалось пророческим. В этой связи я заметил, что не знаю, как отчитаться за порученного мне до востребования коня с седлом. Конь находился у бывшего председателя сельсовета, а седло, как всем в деревне было известно, обманом выуженное у меня, староста перешил на сапоги. Об этом разговоре услужливые друзья не замедлили ввести ему в уши. Недаром говорят, что услужливый дурак опаснее врага. Через несколько дней я вместе со Студневым Михаилом и Кабушем Николаем был отправлен на Осинторф рубить лес. Заготовленную древесину по узкоколейке отправляли в Оршу. Примерно через неделю на взорванном партизанами рельсе застрял мотовоз, упершийся передним колесом в поврежденный взрывом рельс. Прибывший из Орши немецкий офицер допрашивал ни в чем не виноватого перепуганного машиниста, а всем рабочим было приказано выстроиться на улице у бараков. Предчувствуя неладное, я затаился в уборной, находившейся с противоположной стороны. Также поступил и мой однокашник Студнев Михаил Яковлевич, тогда как односельчанин Кабуш Николай Васильевич вместе с большинством других был отправлен в Оршу, откуда ему удалось бежать. Когда все успокоилось, я с Михаилом вернулись в барак и попали в руки добровольцев, охранявших лагерь. Последние наотрез отказывались отпустить нас домой. Так как нас наряжали на неделю, а задержали дольше. Назавтра в лагере появился мой отец и брат Михаила Евмен, привезшие нам продукты. Обрадованные добровольцы, забрав продукты, проводили нас за охраняемые часовым ворота.

В начале лета 1943 г. меня опять отправили в Дубровно перегружать вывозимую немцами мебель. Чтобы не уехать вместе с мебелью куда-нибудь подальше, я уклонился от работы, за что был оштрафован. Штраф пришлось уплатить советскими деньгами. Встретившись потом на улице с этим одноглазым старостой, я с вызовом посмотрел на него, а он, смутившись, отвернулся. За свои художества по отношению к односельчанам он получил сполна от возвратившихся живыми соседей-фронтовиков и потому сидел взаперти, не показываясь на людях. Такова горькая участь не только проходимцев и пройдох, но и многих не виноватых. Каждый из смертных самостоятельно несет свой крест на Голгофу.

В это же время произошла передислокация партизанского отряда с Заднепровья в лесной массив в районе деревень Сова – Зубри. Немцы засекли маршрут движения и устроили облаву. Для перехвата в Пищики со стороны Сватошиц прибыла немецкая команда с комендантом, ехавшем на лафете противотанковой пушки. В качестве проводника был задействован бывший лесник Любовицкий Владимир Иванович. Были последовательно прочесаны полукругом окаймлявшие деревню Бородинская, Негатинская и Боярская дачи, но партизаны как в воду канули. Под вечер, когда немцы убрались восвояси, партизаны не таясь проследовали через Пищики в указанном выше направлении. Оказалось, что они залегли во ржи слева от дороги на Пищики на опушке Неготинского леса. Участником этого рейда был доцент, доктор экономических наук, заведующий кафедрой политэкономии нашего университета Янченко Стефан Ефимович, уроженец деревни Антипенки, с которым мне довелось побеседовать на эту тему.

К этому периоду относится следующее событие, скорее всего связанное со сбором сведений о партизанах. На нашем подворье появился служивший в полиции мой соученик по Дубровенской десятилетке Николай Королев с двумя подростками. Фамилия одного из них была Стрижка. Переночевав на сеновале, утром они голодные ушли в Дубровно. Выправив фамилию Королев на Ковалев, Николаю некоторое время удавалось избегать наказания. Будучи изобличен, он не избежал своей участи, получил заслуженный «червонец», то есть десять лет тюрьмы.

Из односельчан в партизанах был только Груца Леон Федорович, который был седьмым единственным потомком мужского пола. Когда утром у его малолетней сестры Феодосии (Хадоссi) соседи спросили: «Кто у вас родился?», она ответила: «Не знаю», но потом добавила «Девочка с доўгай курiцай».

Так как слово курица при переносном словоупотреблении в местном говоре употреблялось в значении «женский половой орган», отмеченное высказывание намертво приклеилось к имени несчастного парня. Помню, что ему, как отслужившему перед войной действительную службу, по возвращении домой пришлось сдавать в военкомат комплект форменного обмундирования. Отмеченная дикость была отменена сразу же после начала войны. Призванный из запаса он попал в плен и находился в г. Орша, о чем передали его родственникам. Сестрам удалось вызволить его из плена с помощью Евфимьиного примака Константина Кочкина.

Преследуемый за связь с партизанами он стал помощником Александра Кудряшева, оставленного в тылу для организации партизанского движения. В течение трех лет его специально оборудованное убежище находилось в Липецком урочище. Пока в деревне находилась семья Леона, его сестры снабжали их продуктами. После эвакуации немцами жителей деревни для них был оставлен в сарае сестры Анны Ермолаевой запас картошки, за которой они попеременно приходили. Во время одного из визитов Леон был схвачен патрулем и расстрелян. После освобождения по предложению не раз упоминавшейся моей двоюродной сестры Марфы Сергеевны могилу вскрыли, но сестры захороненного в ней не признали братом. Могилу опять засыпали. Однако на следующий день она оказалась вскрытой, а труп исчез. Не знаю, какими соображениями руководствовались мать и сестры погибшего, похоронив его тайком во дворе возле избы, и разбив на могиле цветочную клумбу. Ещё неостывший труп Кудряшева А. был обнаружен в бункере жителями Пищик сразу же после освобождения деревни и с почестями захоронен на деревенском кладбище. Рядом с ним как партизана следовало похоронить и его напарника Леона Фёдоровича Груца. Но этого не случилось. Пути провидения неисповедимы, каждому свое.

Из осевших в Пищиках окруженцев-примаков в живых остался только татарин Андрей, с которым я встречался дважды. Первый раз когда во время весенней распутицы в конце марта-начале апреля 1943 года партизаны наведались в деревню, чтобы забрать ранее собранное и припрятанное в Максимовом гумне оружие. Тогда и я сдал хранившийся у меня ручной пулемет. В партизаны тогда брали с оружием. Так как я оказался без сапог, меня пообещали забрать позже. Второй раз Андрей, поддерживавший связь с приютившей его на первых порах семьей Студневых, появился у меня на квартире по улице Одоевского, когда перегонял машину скорой помощи из Латвии в Казань. В качестве шофера такой машины он несколько раз бывал на квартире опального Василия Сталина с стоявшем на видном месте бюстом его отца. Андрей предлагал засвидетельствовать мою связь с партизанами, но я посчитал, что сделал недостаточно для того, чтобы считаться участником партизанского движения, и потому отказался.

После отмеченного рейда партизан я беседовал с бывшим председателем колхоза, на редкость рассудительным и порядочным человеком Леоновым Филлипом Мироновичем, которому партизаны, приказали зарезать овцу на мясо, забранное ими на пропитание. На мое замечание, что нужно подаваться в партизаны, Миронок заметил, что тебе у них несдобровать, во-первых, потому, что отец был репрессирован при Советской власти, а во-вторых, потому, что во время оккупации он полгода исполнял обязанности председателя колхоза.

Аналогичная ситуация имела место у моей первой жены Лешко Юзефы Станиславовны. Ее подруга Кизилло Лидия Дмитриевна, работавшая после войны в должности прокурора, во время войны находилась в одном из партизанских отрядов, дислоцировавшихся под Минском. Наведываясь в Минск, чтобы запастись продуктами и искупаться, она случайно встретилась с моей Юзей, которая вознамерилась пойти вместе с ней. Однако потом передумала, учитывая то обстоятельство, что к детям репрессированных «врагов народа» отношение было предвзятое.

После поражения на Курской дуге немцы стали отступать. Появившееся в связи с рекогносцировкой команда определила, что в нашей избе будут находиться добровольцы, присматривавшие за лошадьми, которых, в свою очередь, предполагалось разместить в сарае и под навесом, огороженным частоколом.

Предстояла эвакуация. В этой связи я поехал в д.Добрынь и договорился с женой дяди Аксиньей о переезде к ним. В начале я правильно рассудил, что как бы ни сложилась моя судьба, старики родители и сестра останутся с родственниками. Как оказалось, это было наиболее правильное решение. Однако, увлеченный всеобщей эйфорией, мол, немцы больше трех дней у нас не задержатся (задержались они на десять месяцев) я решил выжидать. Не последнюю роль в этом отношении сыграло то обстоятельство, что я не представлял, как перевезти домик с пчелами. Очень дельными в этом отношении оказались бы советы отца, но он замкнулся в себе, устранился от дел и все время проводил в лесу.

Не учитывать реально сложившееся положение дел было непростительной ошибкой, за которую пришлось расплачиваться в течении всей оставшейся жизни. После окончания войны, проживавшие на оккупированной территории, а тем паче вывезенные на принудительные работы, считались людьми второго сорта. При решении их участи некоторые из «власть предержащих» в отношении их поступали, ориентируясь на Крыловского осла: «И я его лягнул, Пускай ослиные копыта знает». Такое отношение к себе я испытал не единожды. Даже несмотря на перевыполнение поручений по учебной и особенно по научно-исследовательской работе я в конце декабря 2006 г. был уволен в связи с истечением срока договора, тогда как некоторые участники войны числятся состоящими на службе без определенных занятий. О прочих более серьезных моментах отмеченной дискриминации будет сказано ниже.

Через пару дней нагрянули немцы. Всем было объявлено собираться для эвакуации на выгоне. Поднялась паника, удирали кто как мог по разным направлениям. Дело усугубилось, так как через деревню в это время проезжали эвакуированные из Слатовщины. У нас с соседом Власом была одна повозка, нагруженная самым необходимым. Мы направились в Липецкую дачу, укромные места которой были хорошо знакомы соседу, так как хутор его находился рядом. Остальные пожитки, преимущественно обмолоченное зерно закопали в специально оборудованные ямы. В лесу мы, как и другие односельчане, подготовили укрытие в виде окопа без насыпи, которую не успели соорудить, потому что конная полевая жандармерия стала прочесывать лес. Пришлось срочно выбираться из него. Обосноваться в Добрыни, где разместился немецкий госпиталь, уже было невозможно, так как выселенные из изб жители, ютившиеся в разных пристройках, были переписаны, чтобы избежать наплыва беженцев из соседних деревень.

Все пищиковцы постепенно стекались на один из поселков, отведенных для их размещения. В одной избе оказалось по 50 и более человек. За время нашего трехдневного отсутствия погреб был вскрыт, а находившиеся в нем пожитки расхищены. Пчел добровольцы залили водой, а мёд утащили. Жизнь стала смахивать на езду по ухабистой дороге. Не успел я осмотреться, как оказался в числе отправленных на строительство укреплений под деревней Коршиково. На третий день земляных работ (копали яму под блиндаж для артиллеристов) находившаяся по соседству зенитная батарея в числе других объектов подверглась бомбардировке примерно полутора десятков самолетов. Один из них был подбит, но, видимо, дотянул до своего аэродрома. Находившиеся возле батареи парни из односельчан рассказывали, что после каждого разрыва их лежачих подбрасывало. Чуть позже перед ямой для бункера, не долетев до нее около ста метров, разорвалось два снаряда. Заслышав их свист, работавшие с нами немцы, попадали на дно ямы, а мы без понятия стояли, как ни в чем не бывало. Для себя я сделал вывод, как следует поступать в подобной ситуации.

Перспектива быть убитым да еще своими меня не устраивала, а потому я предложил Храмцовым Петру Николаевичу и Владимиру Игнатовичу бежать подальше от линии фронта. Они согласились. На ночевку нас вывозили в д.Чирино. Улучив момент, когда охранявший нас немец зазевался, мы выскочили из избы. Завернув за сарай, перепрыгнули через Росасенку, подались в Липецкий лес. В наступивших сумерках, не подумав о последствиях, разожгли костер. Скоро по хрусту ломавшихся под ногами веток поняли, что к нам кто-то подкрадывается. Оказалось, что это двое вооружённых полицейских, которые, как и мы, приняв желаемое за действительное, вместо того чтобы согласно приказу отправиться в тыл под Борисов, обосновались в лесу. Они надеялись, что фронт, проходивший по притоку Днепра Мерее, продвинется в Оршанский район на речку Крапивенка, где у немцев была оборудована запасная линия обороны. После того как полицейские ушли мы погасили костер и перебрались на опушку леса, ближе к деревне и на утро были дома.

Очищая прифронтовую полосу, немцы, прежде всего, стали эвакуировать многодетные семьи, которые не могли быть использованы на разных работах. Многие из таких многосемейных возвратились из беженцев бессемейными или малосемейными. Матрена Кабуш, уехавшая с пятью детьми, возвратилась одна, Дарья Алешина, похоронив в беженцах три дочери, сына и старуху мать, вернулась с одним сыном.

Моя двоюродная сестра Агафья Сергеевна похоронила в беженцах малолетних сына Аркадия и дочь Евгению(Женю). А семья двоюродного брата Егора Сергеевича вернулась без средней дочери Валентины.

Злоключения беженцев начались сразу по выезде. Уже на полпути из Пищиков в Сватошицы, в Глинище, когда обоз поднимался на косогор левого берега Дубровенки, с подводы Николая Храмцова упало небольшое корыто для сечки капусты. Старшая дочь хозяина Фёкла на ходу пыталась пристроить его на подводу. Взбесившийся жандарм из конвоя пнул ей ногой в живот, отчего она, как мне рассказывал её брат Пётр, скончалась на одном из привалов на пути следования обоза.

В целом война обошлась нашей деревне в одну треть ее довоенных обитателей (в том числе три десятка военнослужащих, преимущественно, солдат).

В результате эвакуации, проведенной в несколько этапов, деревня опустела больше чем на три четверти. Оставшиеся жители были задействованы на различных работах: строили из жердей кольев и соломы шалаши для автомобилей. Возле быстриевского дуба копали ямки для захоронения убитых немцев, приводили в порядок дорогу, идущую к фронту и т.д.

Кроме упомянутого выше Коршикова, работать приходилось в деревнях Путятино, Чирино и др. Так, при строительстве бункера для дивизионного штаба, расположенного в путятинской школе, слева от нее у спуска к руслу Росасенки (справа находился блиндаж генерала, охраняемый часовым в каске) на плечах пришлось таскать бревна срубленных в парке лип для настила.

Во время боя 12 октября 1943 г. под Ленино, где наряду с частями Красной армии впервые участвовала 1-я польская дивизия имени Тадеуша Костюшко, я находился в д.Чирино. Весь день явственно слышалась артиллерийская канонада, только под вечер добровольцам из обоза стало известно, что атака отбита. В напечатанных и разбрасываемых затем листовках попавшие в плен поляки вынуждены были обращаться к своим соплеменникам с предложением переходить на сторону немцев.

Нельзя также обойти вниманием и такой из ряда вон выходящий факт, смахивающий на провокацию специально разработанную жандармами. В первой половине дня группу в составе около двадцати взрослых и подростков направили без особой на то надобности поправить только что выставленную вдоль дороги изгородь от снежных заносов. На подходе к лесу нас нагнал ехавший на санях безоружный плачущий немец. Так как упряжка его лошади почти рассупонилась, я стал исправлять положение, подкручивая гужи. В это время инвалид (у него не было одной ноги) из окруженцев, обосновавшийся в д.Слатовщина и временно проживавший в Пищиках с другими уроженцами выше названной деревни, предложил прихлопнуть этого шваба и забросать снегом. Охотников поддержать такое безумное предложение (и без бинокля местность просматривалась со всех сторон), к счастью, не нашлось. Явно не приспособленный для войны сопливый солдат поехал дальше в направлении д.Чирино.

Дальнейшая эвакуация из прифронтовой полосы связана с угоном в Германию всех лиц мужского пола, которые могли после освобождения территории пополнить ряды призванных на воинскую службу. Примерно в середине декабря 1943 г. всем оставшимся мужикам (около 15 человек) было приказано запастись продуктами на трое суток и приготовиться к отправке на установку изгородей, предохранявших дороги от снежных заносов. Для пущей убедительности (в истинности сказанного было основание сомневаться) надлежало прихватить с собой топоры.

Нас доставили на добрынский тракт у выхода на него дороги из д. Посудьево, откуда вскоре подъехала грузовая машина. Топоры было велено оставить у дороги, а самим погрузиться в машину. Сомнений не оставалось в том, что уезжать придется далеко и надолго. В это время подъехала машина из Добрыни, в которой находилось до 40 таких же бедолаг, в том числе и моих знакомых. Сопровождавший их конвоир находился в углу кузова, а потому наш конвоир предпочел забраться в кабину. Во время следования у спуска с возвышенности на подъезде к Баховской водяной мельнице добрынская машина обогнала нашу и, поднимаясь в гору, скрылась.

Решение пришло мгновенно. Обуреваемый бесшабашностью, я перевалился через задний борт машины. Вслед за мной успели выскочить Петр Ковалев, Николай Сольский, Константин и Алексей Янченко. Мимо Баховской мельницы по проселочной дороге мы прибежали в д. Бородино и обосновались в одной из изб. Явившийся солдат, присматривавший за пустующей деревней, стал придираться к Алексею Янченко, взрослому мужику, а на нас подростков не обращал внимания. Когда, отправившись за оружием, солдат вышел, я посоветовал Алексею забраться на чердак и лежать там спокойно, что и было сделано. В наступивших сумерках мы с Константином прямиком через заснеженное поле пришли в избу Ефима Любовицкого (Аухима), где проживали наши семьи.

Но шила в мешке не утаишь. Через пару дней мы оказались за решеткой. Избежал ареста только Алексей Янченко, который своевременно сумел с семьей смыться. Изба двоюродной сестры Агафьи, приспособленная под тюрьму, находилась в родном поселке. В ней обитали беспризорные дети, а в числе взрослых Володька по матери Тацянкин из Сватошиц, который наставлял нас, как вести себя на допросе с пристрастием. Правда, до этого дело не дошло. Сестра Валентина заходила к переводчице, которая проживала в нашей избе. Однажды она не удержавшись от искушения повязала голову шелковым платком, который выменяли за пуд ячменя у голодающего украинца. Платок понравился переводчице, и она настояла на обмене его на две ленты, заплетавшиеся в косы. Сестре «добровольно по принуждению» пришлось уступить. Опростоволосившаяся сестра бросилась выручать меня, обратившись в этой связи к переводчице, которой симпатизировал шеф жандармов в чине обер-лейтенанта. Он распорядился отпустить нас не битыми.

У немцев не принято оставаться без дела, а потому Петр Ковалев был направлен фельдшером в один из трудовых лагерей. Вместе с его заключенными он вскоре был вывезен в Германию. Меня с Костиком Андреихиным, Аркадием Ивановичем Груца и несколькими женщинами отправили на работу в д.Путятино. Николай Сольский остался помогать жене Татьяне, которая была занята изготовлением самогонки для жандармов.

Кстати, в этой тюрьме содержалось пять полицейских, уроженцев д. Сватошицы, которые остались дома вместо того, чтобы по приказу отправиться в тыл. Выданные немцам старостой деревни Сергеевым (после объявился в Штатах) они были расстреляны на опушке леса слева от дороги на Глебово. Вместе с ними был казнен несовершеннолетний брат Василия Кабрука, командира полицейского отряда, размещавшегося в д. Добрынь, а затем с частью отряда и вооружением перешедшего к партизанам. После освобождения района могила была вскрыта женами и родственниками и каждого из них похоронили отдельно на деревенском кладбище.

Из других событий, связанных с пребыванием в д. Путятино, припоминается, как однажды, когда мы работали по благоустройству дороги, поднимавшейся в гору к расположенной в парке школе, на машинах и мотоциклах стали съезжаться немецкие офицеры разных рангов. Не трудно было понять, что именно в путятинской школе находился штаб крупного воинского соединения, скорее всего дивизии. Данное предположение подтверждается также тем, что рядом с парком находилась посадочная площадка. Работая однажды по благоустройству бункера для солдат хозяйственного взвода, я обратил внимание на то, что у самолета, кроме обслуги находились два генерала. У одного из них не смотря на мороз вместо зимней шапки была надета фуражка с красным околышем.

После полуторамесячного пребывания в Путятино девять наших женщин взбунтовались и заявили, что им необходимо дома помыться в бане. Их поддержали Аркадий и Костик. Мои увещевания не дали желаемого результата. Сознавая ответственность за самоволку, я вынужден был на нее согласиться. Вечером мы (всего 12 человек) отправились домой по дороге на Чирино. Примерно на полпути впереди послышался шум подъезжающей санной упряжки. Я бросился в сторону от дороги и завалился в снег. Остальные последовали моему примеру, и на этот раз пронесло. Обходя Чирино слева, мы вышли на пищиковское поле и по глебовской дороге пришли в деревню.

Через сутки нас собрали для отправки обратно. В общем и целом отделались легким испугом, только Аркадий, как самый высокий, схлопотал удар старой частоколиной, которая при этом переломилась. По-видимому, был правильно понят и учтен отмеченный выше женский вопрос. Но все же сопровождавшему на санной повозке конвоиру было приказано гнать нас в назидание рысцой до места назначения. Только после боярского моста возмущенные женщины, понося конвоира, перешли на шаг. Последнему пришлось уступить, хотя он ссылался на полученный приказ. Десятерых отправили назад в д. Путятино, а меня и Аркадия оставили в Чирино заготавливать дрова и разжигать кухонные котлы, чтобы облегчить жизнь покладистых девиц, которые, кроме кухни, обслуживали не только немцев-поваров, но и других иже с ними. Большинство, конечно, составляли неподдающиеся. Одна из таких вышвырнутая за дверь со слезами на глазах драила котел походной кухни, тогда как отвергнутый домогатель, стоя на крыльце наблюдал за ней, а потом вернулся к веселящейся компании.

Скорее всего, в начале февраля 1944 г. односельчанин Никита Янченко из Заднепровья привез в Чирино немецкого офицера, после появления которого начался форменный переполох. Устно и по телефону отдавались различные приказы, в числе которых меня прежде всего заинтересовал случайно услышанный об отправке 12 цивильных в д. Клены, где находился один из трудовых лагерей. Я понял, что речь идет о нашей команде, а потому поздним вечером вдвоем с Аркадием мы отправились к себе домой. Назавтра с утра стало известно, что и остальные десять из д. Путятино, почувствовав неладное, тоже оказались дома, следуя по ранее опробованному маршруту. Но вместо того, чтобы радоваться, пришлось не единожды прослезиться.

В середине следующего дня, появившиеся жандармы велели всем жителям следовать в д. Негатино. Говорят - скорый поспех людям на смех. Запряг искалеченную лошадь и взвалив на сани кое-какие пожитки, я вместо того чтобы выждать, когда жандарм бросится на перехват семьи уезжавшего в сторону Сватошиц Ковалева Родиона, направился в сторону Глебово. Не отъехав и ста метров, мы были остановлены жандармом, который, выхватив пистолет, по-русски заявил мне, что в следующий раз за ослушание я схлопочу пулю. Мы поехали по указанному маршруту, следом за нами, не успевший улизнуть Родион со своими домочадцами и еще несколько семей. По выезде из деревни мы наблюдали, как несколько семейных односельчан, преследуемых жандармом, удирали по дороге на Бородино. Как только они скрылись в лесу, преследование прекратилось. После ночевки в Негатино нас погнали в Дубровно, а затем по правобережью Днепра в Оршу. Во время переправы по льду через Днепр в Кобыляках произошла заминка. Спускаясь с крутого берега, повозка Родиона опрокинулась, а пожитки рассыпались. Остальные подводы, поддерживая, спустили зигзагом. Поздним вечером нас измученных и голодных пригнали в переполненный лагерь, если не ошибаюсь, на месте бывшего Кутеинского монастыря. Через пару дней добровольно по принуждению ограбили, забрали коров и лошадей, которых нечем было кормить, рассчитавшись для видимости оккупационными марками.

Здесь я встретил одноклассника по Дубровенской десятилетке Константина Прокопенко, который с двумя другими парнями был приставлен следить за порядком. Позже он был вывезен на принудительные работы в Австрию. В их каморке я скрывался от периодически появлявшихся разных охотников за рабсилой преимущественно из молодых парней и девчат. Однажды появилась и вышеназванная переводчица, проживавшая в нашей избе. Сестра просила ее помочь нам в беде, но она ничем не могла посодействовать. Скоро голодавших людей стали эвакуировать из лагеря. Наши старики во главе с Родионом Ковалевым, который, как отмечалось ранее, говорил по-немецки, обратились с просьбой, чтобы нас, уроженцев одной деревни, не разлучали. Шесть наших семей были погружены в один товарный вагон и вечером эшелон уже был возле Минска, а на следующие сутки нас выгрузили на станции Граево в Польше.

В лагере, куда нас поместили, оказались беженцы из других районов, чаще упоминались Микошевичи. С ходу началась санобработка. Раздетых осматривал обрюзгший в три обхвата врач с безразличным тяжелым взглядом. По его указанию отбирали молодых и еще способных работать, а немощным ставили несмываемыми чернилами клеймо на лоб. Такие, как оказалось, были обречены на смерть в крематории. Я боялся за своего отца, которому шел 69 год, но, к счастью, его пропустили. После проведенного отбора нас опять погрузили в вагоны и втрое увеличившийся эшелон покатил на запад. В этом я убедился, когда проезжая по железнодорожному мосту, громко спросил у проходивших мимо, какой город? Мне ответили: «Торунь». Через некоторое время мы оказались в Лерте под Ганновером. Но так как пересыльной лагерь был еще занят нашими предшественниками, эшелон проследовал до города Папенбург возле голландской границы. Нас на три дня выгнали из вагонов в бараки, а потом тем же эшелоном вернули обратно в Лерте, где мы пробыли около месяца. Кроме первой санобработки с дезинфекцией всех вещей и пожитков, последовала повторная, так как обнаружились неединичные случаи заболевания сыпным тифом со смертельным исходом особенно среди прибывших с юга Белоруссии. Из наших умер лишь отец бывшего полицейского из д. Савино. Только 15 марта 1944 г. нас определили на работу в деревню Гюфер в районе Ильцена на хозяйство бауэра-фюрера Генриха Бишфа, у которого, кроме нас, работали поляк Стефан, польки Гелена и Марыся, немец Виллем и подросток Рихард, из родственников хозяев, стажировавшийся на бауэра.

Итак, почти в одночасье наша семья лишилась всего честным трудом нажитого. Осталось в мешке примерно полтора пуда пшеницы, из которой по возможности варили кашу. Принимая судьбоносное решение нельзя выдавать желаемое за действительное и надеяться на русское авось. Нужна тщательная и всесторонняя оценка принимаемых решений. Однако пути провидения неисповедимы, так, дети мои, судьбы не обойдешь и конем не объедешь.

Наступивший очередной этап в жизни прежде всего отличался потерей свободы, как способности человека распоряжаться самим собой по-своему усмотрению. В этой связи работать по принуждению приходилось не разгибаясь, от зари до зари. Некоторым утешением в этом отношении было то, что сами немцы работали, как одержимые, без перекуров и излишней болтовни. Мне больно было смотреть на семидесятилетнего старика отца, который, пока не привык, не мог работать без передышки. Распорядок дня был как нельзя строгий и соблюдался неукоснительно. До завтрака и перед ужином уход за скотиной и ее кормление. После завтрака и обеда полевые и другие работы по хозяйству с двумя пятнадцатиминутными перерывами на подкрепление бутербродом с черным кофе, приготовленным, если не ошибаюсь, из ячменя.

До нас в деревне уже больше года работали две семьи: Родины из Смоленщины (отец, мать, две взрослые дочери от первого брака отца и двое малолетних, мальчик и девочка дошкольного возраста, которые, к моему удивлению, лучше взрослых изъяснялись по-немецки, и Кирилловы из-под Ржева (отец, мать, сын подросток, и две взрослые дочери, у старшей из которых была малолетняя дочка). Элиту остарбайтеров составляли поляки в основном бывшие военнопленные. Некоторые из них к нам советским относились предвзято и свысока. Большинство поляков, как сербы и другие выходцы из Югославии, а также разоруженные солдаты-итальянцы сочувствовали без предвзятости. Отказавшиеся от физической работы итальянские офицеры были из деревни отправлены в лагерь. Отношение же немцев менялось в зависимости от приближавшегося конца войны и неизбежного краха третьего рейха. Это касалось и нашего хозяина, который как военнопленный находился в Сибири и, следовательно, хорошо знал почем фунт лиха.

Несколько слов о событиях, имеющих непосредственное отношение к описываемому периоду. Буквально через несколько дней после того, как мы обосновались на новом месте, я работал вне помещения и прислушивался к доносившейся из затянутого облаками неба трескотне орудийных и пулеметных выстрелов. Неожиданно из облаков с надрывным воем вывалился и упал в лес на окраине деревни тяжелый бомбардировщик союзников. Поскольку ожидавшиеся парашютисты не появились, гибель экипажа не вызывала сомнения, что и подтвердилось на следующий день, когда было приказано на подводе с ящиком солидного размера прибыть на место падения самолета. Вместе с Стефаном и мной туда отправились наш хозяин, как деревенский староста и какой-то чин местной фашистской администрации. Я ожидал увидеть обломки разбившейся машины, но весь металл до винтика был уже собран и увезен. Лежала лишь куча из останков погибших членов экипажа. Увидев их, наш хозяин, схватившись за живот (его чуть не стошнило), направился в сторону. Я в свою очередь со слезами на глазах – в другую, несмотря на крики разбушевавшегося фашиста. Запомнилось, как он притоптывал на крышке ящика, чтобы плотнее прижать ее. Мое участие в происходящем свелось к тому, что я помог погрузить ящик с останками летчиков на подводу, а потом вместе со Стефаном опустить его в могилу на деревенском кладбище.

Немцы в захоронении останков экипажа сбитого, как оказалось американского самолета, участия не приняли, видимо, являясь представителями «цивилизованной» нации «постеснялись». На самом деле, как призванные господствовать над всем миром, о чем недвусмысленно сказано в официальном гимне, посчитали для себя зазорным. Не случайно, что воспитанные в таком духе, очумевшие от официальной пропаганды, некоторые из них позволяли себе, как было отмечено выше, варварски кощунственное отношение к останкам поверженного противника.

Через несколько дней мне и отцу было поручено разбрасывать какое-то очень вредное, по утверждению поляков, химическое удобрение. За обеденным столом в этой связи висела гнетущая тишина, как проявление солидарности по отношению к нам со стороны поляков. Этого не могли не почувствовать хозяева и их немецкие прислужники.

Через поляков хозяин вскоре узнал, что у нас сохранилось примерно пуда полтора пшеницы и вознамерился посеять ее. Ему, конечно, хотелось определить разновидность сорта. Опять-таки через Стефана нам поступило соответствующее предложение. Пока мы совещались, как нам быть, ведь это было все, что у нас осталось. Скитаясь по лагерям, мы питались не только вареной кашей, но и приходилось жевать сырое зерно, хозяин передумал. Его взбесило промедление с ответом, а сочувствующие нам представители разных национальностей расценили это, как нежелание помогать враждующей стороне.

Последствия не замедлили сказаться. Вместо того, чтобы вместе с другими ползком на коленях прорывать посеянную сеялкой сахарную свеклу, мне было поручено бороновать участок, на котором предполагалось посеять пшеницу. Необычность поручения объяснялась также тем, что на лошадях работал Стефан. Бесцельно кружась на небольшом участке, я, не успев во время повернуть лошадей, заехал на край засеянного соседнего участка. Это не преминул заметить подросток Рихард (за доносы хозяевам поляки называли его «малое щанё») и тотчас доложил хозяину, который, рассвирепев, забрал у меня вожжи, наградив зуботычиной, велел отправляться домой и готовиться к отправке в лагерь.

Оскорбленный, я явился на подворье и решил, дождавшись ночи бежать на железнодорожную станцию, чтобы, спрятавшись в вагоне, пробраться на родину. Оказавшись возле кладки со жмыховым кормом для крупного рогатого скота я от нечего делать взял заостренную лопату и стал отрубать его с тем, чтобы, нагрузив на тачку, затем отвезти в хлев. За этим занятием и застал меня досрочно явившийся хозяин. Посмотрев на меня, а также на лопату в моих руках, он повернулся и ушел. Я, естественно, продолжал начатую работу, так как именно это входило в круг моих обязанностей. За обедом опять-таки воцарилась гнетущая тишина. «Доброжелательные» поляки настойчиво рекомендовали мне бежать, тогда как сами годами терпели подобные незаслуженные оскорбления.

Восстановить статус-кво помог случившийся на следующий день массированный налет союзной авиации. Возвращающиеся обратно «летающие крепости» и другие типы самолетов в течение 15-20 минут сплошным потоком на бреющем полете летели на запад справа от деревни. От некоторых из них стали отделяться падающие предметы, принятые мною за бомбы. Забежав для предохранения в упоминавшуюся каменную кладку для силоса, я был изумлен тем, что они кувыркались в воздухе без характерного для падающих бомб свиста. После окончания налета я осмотрел некоторые из упавших поблизости. Оказалось, что это были металлические баллоны для дополнительного запаса горючего, по выработке которого они как ненужные сбрасывались. В одном из них еще оставалось около литра бензина. В приподнятом настроении озорства ради мне хотелось притащить такой упавший с неба подарок, положить его к парадному входу в хозяйский дом и заодно предупредить осторожно, мол, бомба. Но, вспомнив о зуботычине, посчитал за лучшее оставить шутки в сторону.

Не поздоровалось бы и в той связи, что все упавшие баллоны были собраны специальной командой и увезены. Если перед хозяевами можно было оправдаться, приволок мол для того, чтобы использовать в хозяйстве и таким образом отделаться легким испугом, то шутить с администрацией было опасно, можно было загреметь в концлагерь или того хуже. Наблюдая за пролетавшей армадой, я обратил внимание на то, что один двухмоторный самолет, скорее всего истребитель, тянул на одном моторе. Вокруг него, предохраняя от атаки с земли и воздуха, сновали такие же самолеты, т.е. проявлялся незыблемый закон солдатской солидарности на войне: сам погибай, но товарища выручай.

Поскольку некоторые баллоны упали возле рыбного садка, мне впервые в жизни представилась возможность наблюдать живых рыб, плотно прижавшихся одна к одной. Непрерывно поступавшая проточная вода, медленно переливаясь через заднюю стенку садка, скатывалась в речку.

Несколько позже, но именно в мае во время обеда мне представилась возможность подслушать разговор хозяев с зашедшим к ним соседом, самым богатым из жителей деревни. Уже в послевоенное время, сопоставив услышанное с реально произошедшим, я пришел к выводу, что речь шла о разделе Германии между союзниками по решению Ялтинской конференции. Хозяйка отчасти успокоилась только тогда, когда выяснила, что округ Ильцен отойдет к английской зоне оккупации.

Так как открытие второго фронта ожидалось давно, состоявшаяся 6 июня 1944 года высадка союзников в Нормандии не произвела на немцев должного впечатления. Они слепо уверовали в то, что высадившихся союзников, как англичан в 1940 году, обязательно сбросят в море. Иначе было воспринято заставившее немцев переполошиться успешное наступление Красной Армии через Белоруссию и Прибалтику на Вислу и к границам Восточной Пруссии.

Немцы основательно просчитались, ожидая главного удара с территории Украины в направлении на Люблин-Варшаву с выходом к Балтийскому морю. Наступление через Белоруссию считалось неперспективным, а потому некоторые части снимались с белорусского направления, тогда как другие передислоцировались, занимая освободившиеся участки. Именно в связи с передислокацией жители Дубровенщины в своем подавляющем большинстве, в том числе и наша семья, потеряли свободу, все свое имущество, а многие, преимущественно старики и дети, лишились жизни.

В конце июня 1944 года вместе с батраком Виллемом (младший сын его погиб в 1941 году под Киевом, а старший при освобождении Югославии) копали дренажную канаву на сравнительно небольшой поляне посреди леса. Во время второго завтрака он, достав бутерброды, завернутые в газету, и протянул ее мне, хотя раньше такое категорически запрещалось. Бегло прочитав первую страницу, я понял, чем была вызвана проявленное отступление от строжайшей установки. В газете сообщалось, что Витебск, Орша и Могилев оставлены немцами, что бои ведутся под Минском и Бобруйском. Стало ясно, что немецкий фронт развалился. Я сказал Виллему, что Орша находится в двадцати восьми километрах от нашей деревни. На это он заметил, что ныне там вместо деревни остались лишь обугленная земля. За обедом, улучив момент, я рассказал обо всем родителям и полякам, которые, как оказалось, уже знали о случившемся, но почему-то не спешили поделиться услышанным с нами.

Предстоящее освобождение Польши рассматривалось многими поляками, приверженцами Лондонского правительства, как большевистская оккупация. В этой связи была предпринята так называемая авантюра Комаровского. Получив непроверенное сообщение, что советские танки подошли к предместьям Варшавы, поляки 11 августа 1944 года подняли вооруженное восстание. Оно было преждевременным, так как предместье Варшавы Прага было занято советскими войсками только 14 сентября. Кроме того, восстание не было согласовано с советским командованием, а потому войска, форсировавшие Вислу 14 сентября не удержались на ее правом берегу. К концу сентября восстание, целью которого было освобождение столицы, а, следовательно, считай и всей Польши самими поляками, было окончательно подавлено. В этой связи на нас, выходцев из Советского Союза посыпались незаслуженные упреки и даже угрозы.

Приостановка наступления была оправдана. Надо было пополнить поредевшие части, доукомплектовать их, наладить подвоз боеприпасов и продовольствия, т.е. избежать «чуда на Висле», когда неучтенные отмеченные предпосылки способствовали успешному контрнаступлению поляков в 1920 году.

Поздней весной и летом обусловленная увеличением продолжительного светлого времени суток заметно возросла рабочая нагрузка. Сначала, поскольку в хозяйстве было три лошади и пара волов, я работал с упряжкой конь Флёк и вол Морис, управление которой было сопряжено с определенными трудностями. Особенно тяжело было на уборке картофеля и сахарной свеклы, так как мне на станции Весте приходилось грузить картофель внутрь вагона, а сахарную свеклу забрасывать внутрь вагона через верх его. После такой изнуряющей работы болели руки, ноги, ныла спина и, конечно, душа. Не хотелось ни есть, ни пить, тянуло выпростаться и лежать не шевелясь. Кстати, чтобы так работать нужно было и питаться надлежащим образом. В этом отношении наши хозяева в отличие от других оказались человечными. Еда готовилась женщинами под руководством хозяйки одинаково для всех с той только разницей, что немцы-хозяева и работники питались за отдельным столом.

Осенью ситуация несколько изменилась. Одна лошадь была взята для нужд армии. Моя упряжка, при виде которой поляки, работающие на лошадях, от души потешались, распалась. Но хозяйская кобыла, оказавшись в упряжке с другим конем, стала трудно управляемой. Стоило Стефану чуть-чуть зазеваться, как она срывалась, увлекая за собой всю запряжку. Несколько раз ему пришлось гоняться по полю за упряжкой. Об этом видевшие доносили хозяину, у которого в конце концов истощилось терпение. В результате бразды управления упряжкой были поручены мне. Так как я не курил и все время был начеку, три дня прошли вполне благополучно. К концу четвертого дня, нагружая фуру на резиновом ходу ботвой от сахарной свеклы, я положил вожжи рядом с повозкой и только взял в руки вилы, как кобыла рванула с места. Успев перехватить вожжи я удержал лошадей, но ступня правой ноги попала под резиновое колесо, и я захромал. После возвращения домой раздосадованный хозяин обо всем подробно расспросил присутствовавшего при сем подростка Рихарда, меня же не стал упрекать, но и не проявил никакого сочувствия.

Назавтра утром я с распухшей ногой упросил поляка Вилема Каминского, отвозившего бидоны с молоком вечернего и утреннего удоя на переработку, подвезти попутно и меня к врачу в Бевензен. Меня принял стройный седой старик, осмотрев ногу и расспросив о случившемся, написав пару слов на клочке бумаги, и велел передать хозяину, что и было сделано. Прочитав написанное хозяин хмыкнул, а я хромая направился домой долечиваться. На обед меня не пригласили, а ранее во время завтрака было заявлено: кто не работает, тот не ест. Провалявшись не евши три дня, если не считать крох, которые выделялись родителями и сестрой из своих пайков, я опять отправился к врачу. На этот раз пришлось ковылять пешком, так как ехавший впереди Вилем то ли не слышал, то ли не захотел услышать. Увидев меня у себя в приемной, врач так гаркнул, что сопровождавшая его молодая ассистентка испуганно отшатнулась, а я поспешил убраться. Проковыляв обратно семь километров, я приступил к работе по заготовке корма для крупного рогатого скота. Вернувшись с поля, на меня накричали сначала хозяин-барин, а затем холуйствующий немец-батрак. Я не огрызался потому что, во-первых, не все понимал, а во-вторых, брань на вороту не виснет.

В результате отмеченного общения с немецкой медициной я получил подтверждение о перерыве в работе в связи с нетрудоспособностью с 23 по 30 октября 1944 года. Именно на основании этого свидетельства Информационного консультативного ведомства Уэльцина (Т/Д 1687017 от 02. 08. 99) удалось установить, что наша семья действительно была занята на работе в Германии с 15.03.1944 по 28.05.1945). До этого четыре попытки, от 12 января, 7 февраля, 6 июня и 5 сентября 1944 года, предпринятые, чтобы установить факт угона на принудительные работы, оказались безуспешными. По видимому, это объясняется тем, что как явствует из указанной справки, мы были ошибочно зарегистрированы, как проживающие в Польше». Найти концы было затруднительно и в той связи, что вывезли нас не непосредственно из Белоруссии, а из Польши. Кстати, по справке значится, что я не работал целую неделю, тогда как на самом деле всего три дня. Только 25.10.2001 было принято решение о назначении мне и сестре через Белорусский республиканский фонд «Взаимопонимание и примирение» компенсационной выплаты за принудительный труд в период национал-социализма. Родители померли без компенсации, мать в 1957 году, а отец в 1961.

Из других событий запомнилась организованная с немецким размахом охота на расплодившихся за год зайцев, что ежегодно проводилось в каждой деревне в заранее определенный день. Собравшиеся охотники из всей округи располагались на границе участка с полем соседней деревни. Загонщики из работников разных национальностей, сходясь полукругом к центру, гнали несчастных зайцев под выстрелы охотников. Так практиковалось на всех участках поля принадлежавшего деревне. Исключения составляли лесные участки, так как там, кроме зайцев, обитали лани и косули. На поле деревни было добыто около 30 зайцев. При этом бросалось в глаза, что в порядке подхалимажа право произвести выстрел предоставлялось более влиятельному из охотников.

В конце октября 1944 года в деревне появились немецкие солдаты, которые почему-то размещались не в жилых, а в различных подсобных помещениях. После ночевки и завтрака они уходили на полевые занятия и возвращались в потемках. Похоже, что в связи с развернувшимся вскоре контрнаступлением немцев в Арденнах, скрытно готовились команды диверсантов. Вначале операция развивалась достаточно успешно, и местные обыватели уповали на повторение Дюнкерка. Но ситуация изменилась после известного обращения Черчилля к Сталину о немедленной помощи союзникам, в связи с чем запланированное на 20 января наступление советских войск с Вислы началось на восемь дней раньше.

Не знаю, по каким каналам, хозяевам стало известно, что их сын, исполняющий обязанности шофера ротного командира, вместе со своей воинской частью спешно перебрасываемой на восток в одну из ночей будет следовать через Бевензен. Однако рассчитывавший на встречу раздосадованный хозяин вернулся ни с чем, так как воинские эшелоны следовали без остановок.

С сокращением светлого времени суток сократился и объем работ, особенно полевых. Вечерами мы обычно собирались у Родиных. Сестры Кирилловы, за каждой из которых было по одному аборту, сначала предпочитали поляков, а затем переключились на появившихся полицейских, с которыми они, скорее всего, куда-то иммигрировали. Во всяком случае, возвращаться с нами на родину решился оставивший семью только их старик-отец.

Иногда заходили пленные итальянцы, один из которых обладал хорошим голосом и исполнял итальянские песни, в мелодическом отношении чем-то напоминавшие наши украинские. Он был католическим священником, но в связи с прелюбодеянием загремел в солдаты, т.е. был разжалован, лишен сана и призван на воинскую службу. Поляки в этой связи шутили, что ксендзам разрешалось иметь сношение с женщиной лишь один раз в году. Однако конкретный срок не указан, а потому ему вольно поступать по своему усмотрению, но не попадаться с поличным. После окончания войны он зазнался, стал смотреть на нас свысока, за что Настя Родина обозвала его фашистом. Оскорбленный до глубины души он как мог старался доказать, что у него нет и никогда не было ничего общего с фашистами.

Приходили иногда и парни из соседней деревни Весте, изловчившиеся гнать самогон из используемых на корм скоту сушеных жмыхов сахарной свеклы. Ничего удивительного в этом нет, если вспомнить всученный Остапом Бендером американцам рецепт «табуретовки» или ликер-шасси из кинофильма «Хроника пикирующего бомбардировщика». Один из них, а именно друживший с Настей украинец Николай Швед помог нам после окончания войны перебраться от бауэра в лагерь советских военнопленных, с ними мы через Фалимбостоль переправились за Эльбу в районе Бранденбурга. Однако, когда я после службы в армии оканчивал пединститут, на наш деревенский адрес пришло от него полученное сестрой письмо, в котором сообщалось, что он, расставшись с Настей, работает сталеваром на Урале.

Встреча нового 1945 года не произвела заметного впечатления, хотя с наступлением его связывались положительные перемены в нашей судьбе. Было как-то тревожно, особенно в связи с распропагандированным применением неизвестного дотоле оружия огромной разрушительной силы, о чем неустанно бахвалился выкормыш гитлерюгенда Рихард. Верилось с трудом, но и не верить было нельзя, так как разные ФАУ летели через пролив Ламанш на Лондон.

Несмотря на войну, жизнь шла своим чередом. В начале весны внебрачная жена Стефана родила сына. Однако несчастный сосущий младенец, привалившийся к груди задремавшей по утру неопытной матери, задохнулся. Скорее всего, это случилось по её неосторожности, хотя преждевременная смерть ребенка не вызвала особого огорчения у родителей. На похороны для отпевания был приглашен ксендз. Запомнился мне этот случай в той связи, что гроб был опущен в могилу не так, как следовало. Мне по просьбе Стефана пришлось спуститься в могилу и переставить гроб. Похороны состоялись на деревенском кладбище возле могилы похороненных годом раньше американских летчиков. Сразу после похорон пришлось отправиться на полевые работы, в связи с чем поляки открыто возмущались.

Само собой разумеется, что неудачи на фронтах негативно отражались на жизни в деревне. Появились беженцы, семейная пара бюргеров из Пруссии. Хозяевам пришлось уступить им одну из комнат. Обосновались также немцы, бывшие колонисты из Украины и так называемые фольксдойче, т.е. потенциальные немцы. Однажды, на небольшой привал остановилась группа девушек из Литвы, которые по непонятным для меня причинам стремились подальше уйти на запад и тем самым избежать встречи с наступающими советскими войсками. Позже других появились громко горланящие голландцы. Поляк, у которого я спросил, чем объясняется их галдеж, ответил, что они выясняют межпартийные пристрастия: одни отстаивают пронемецкую ориентацию, тогда как другие предпочитают союзников.

Примерно в конце первой декады апреля 1945 года в деревне на трое суток задержалась отступающая с запада немецкая воинская часть. Солдаты тоже о чем-то громко шумели, но мне было не до выяснения сути происходящего, так как остановившийся на подворье хозяина офицер, пытаясь выместить свою злобу, стал придираться ко мне. У появившегося, к счастью, хозяина он в этой связи что-то спросил, но после резкого ответа, смутившись, оставил меня в покое. Я в свою очередь старался больше не попадаться ему на глаза. Воинская часть ушла из деревни, а офицер и его солдаты, переодевшись в цивильное под навесом возле конюшни, оставили два пистолета, которыми завладели Стефан и Рихард, и легковой автомобиль.

О переодевании с последствиями, когда мы собрались на ужин, рассказал мне Стефан, наблюдавший за происходящим из своей жилой коморки на втором этаже хозяйского дома. Естественно, я поспешил под навес, но там ничего не было, кроме гражданских брюк и светло-голубой рубашки. Она оказалась как нельзя кстати, так как за время изложенных выше мытарств, я изрядно поизносился. Воинская часть, о которой упоминалось выше, обосновалась лагерем в 5-6 километрах от нашей деревни и через пару дней сдалась англичанам.

Я и Стефан ходили туда посмотреть, как чувствуют себя немцы в плену. Когда мы проходили мимо пленных офицеров, один из них попытался, опередив нас, улизнуть, но был остановлен охранявшим их часовым из негров. Стефан преследовал и другую цель. На обратном пути при подходе к нашей деревне признался, что он и Рихард прихватили пистолеты, оставленные немцами на подворье под навесом. Не имея понятия как с ним обращаться, он попросил меня помочь ему в этом разобраться. Взяв пистолет, я осмотрел его, дослал патрон в ствол и стал стрелять в дерево примерно с десяти шагов. При этом дважды попал, а один раз промазал. Поняв, как это делается, Стефан поспешил забрать у меня пистолет, пока я не расстрелял все патроны.

Вечером 14 апреля 1945 года несколько ранее обычного мы возвратились домой после полевых работ. У въезда в деревню со стороны Бевензена на двух джипах появились английские солдаты в темно-вишневых беретах. Мы приветствовали их, они помахали нам в ответ и поехали не по главной улице, а параллельно ей, возвратившись обратно тем же путем. После ужина некоторые из поляков гурьбой отправились на запад, навстречу союзникам. После ужина женщины, собравшиеся возле помещения, в котором находилась кухня для скота, собирались ради спасения от обстрела залезть в подвал. Тучная хозяйка, которая в этой связи не могла пролезть через подвальный лаз, расплакалась. Проходя мимо, я посоветовал женщинам оставить эту затею, так как такое ненадежное укрытие может оказаться могилой. В случае обстрела я посоветовал им прятаться за каменными стенками рядом расположенной кладки для силоса. Назавтра еще до обеда в деревне остановилась на непродолжительное время механизированная колонна союзников, буквально запрудившая машинами улицы, дворы и закоулки. С оккупацией было покончено. Несчастные остарбайтеры и другие подневольные труженики разных национальностей наконец обрели долгожданную свободу. Вопрос о прекращении выхода на работу был принят единогласно без голосования. С питанием все осталось по-прежнему, т.е. лозунг «кто не работает, тот не ест» временно был снят.

По отношению к немцам, особенно после обнародования выявленного ужаса концлагерей, администрация союзников поначалу объявила бойкот, распространявшийся на всю «арийскую» нацию, как не отвечающую требованиям цивилизации. Немцы были в шоке, к работникам подневольного труда отношение было сочувственным с покровительственно-снисходительным оттенком. Но все довольно быстро возвратилось на круги своя. С Анной Родиной сожительствовал работавший у того же хозяина поляк Стахов из военнопленных. Сорвавшись, он поколотил стерву-хозяйку и заодно отвесил пару оплеух старику хозяину. В связи с жалобой последних он был арестован и увезенный американцами больше в деревне не появлялся. Побитая немка, воспрянувшая духом, стала кричать, что по отношению к быдлу независимо от национальной принадлежности иначе относиться нельзя, что нужно карать каждого раба, посмевшего поднять руку на хозяина, что каждая такая свинья должна знать, как хвост держать, и где ее корыто. Воистину ворон ворону глаз не клюёт.

Когда я проходил мимо деревенской пивной, один симпатичный солдат-англичанин предложил мне зайти и выпить бокал пива в связи с окончанием войны. Когда мы зашли в пивную, он обратился в этой связи к одному из своих товарищей. Последний, смерив меня изучающим взглядом и не дождавшись в этой связи холуйского подобострастия с протянутой для пожатия рукой, отменил мероприятие. Нагло улыбнувшись в ответ, я повернулся и вышел. В другой раз ситуация повторилась, когда ребята из деревни Весте познакомили меня с английским солдатом, хорошо говорившим по-немецки. Моя манера держаться независимо тоже пришлась ему не по вкусу, и он к недоумению ребят стал разносить мою одежду. Оправдываясь, пришлось внести соответствующие коррективы, которые ему не совсем понравились.

Научившись ездить на велосипеде, который брал без разрешения хозяев, я стал объезжать окрестные деревни в надежде разыскать односельчан, но безрезультатно. Эти поездки оказались полезными в том отношении, что именно они помогли определиться, как быть дальше, хотя на этот счет у меня не было сомнений. Я мечтал продолжить учебу, что было возможно только после скорейшего возвращения на родину. Другие выжидали, тогда как третьи, у которых совесть была не чиста (их было не много), предпочитали остаться на западе или эмигрировать хоть к черту на кулички, но только подальше от родины. Некоторым, как выяснилось потом, путь домой был явно заказан. Это коснулось работавших по соседству в лесу крымских татар. Обозленные они гурьбой направились к участковому полицейскому, вывели его из дома, подняли на руках вверх и бросили на землю, после чего он не мог вставать на ноги.

Разумеется, я не мог не интересоваться девушками. Одна из них брюнетка из Ростова, дочь профессора и сама учительница, прославившаяся на всю округу тем, что наотрез отшила домогательства всех польских кавалеров, мне понравилась. Когда я спросил, чем объясняется такое ее поведение, она со смехом ответила, что начитавшись Гоголя и Достоевского о заносчивости, спеси, неистовстве и жестокости поляков, считает за благо держаться от них на расстоянии. С произведениями Достоевского я тогда не был знаком, но повесть Гоголя «Тарас Бульба» знал неплохо. Кроме того, она считала, что отца уже нет в живых, и потому возвращаться нет смысла. Вопреки полякам, я в этой связи не стал домогаться ее расположения, отчасти потому, что мне приглянулась красавица-блондинка из-под Курска. Явившись к ней, чтобы познакомить с моими родителями, о чем была предварительная договоренность, я не застал ее в комнате и стал искать на подворье. Прислушавшись, я стал невольным свидетелем любезного разговора молодой пары, то есть моей разлюбезной и работавшего у того же хозяина советского военнопленного, о том, какое прекрасное будущее их ждет в Соединенных Штатах Америки. Плюнув с досады, я возвратился домой. Кстати, именно такой урок женского коварства потом преподнесла мне и моя первая покойная жена.

Перед отъездом я зашел попрощаться со Стефаном Марчинским, выходцем из окрестностей Иновроцлова и Крушвицы, первой польской столицы. Прослышав о нашем отъезде, к нему собрались почти все поляки, обитавшие в деревне. Со всеми ими я простился по-братски, обменявшись рукопожатием. Они мне завидовали, а я им сочувствовал, так как репатриация их откладывалась. В связи с переездом в лагерь военнопленных я обратился к хозяину с просьбой выделить подводу, что и было сделано. Однако вместо своих лошадей были взяты лошади немцев-беженцев. Видимо, он побоялся, что на его лошадях мы отправимся прямо за Эльбу. Хозяйка через полячек передала, что разрешает взять с собой постельные принадлежности. Мать обрадовалась, но я ее огорчил, заявив, что мы не нищие, а ограбленные немцами. Подачек от них нам не нужно, с чем нас привезли, с тем мы и уедем. Домочадцы со мной согласились.

Комендантом лагеря военнопленных был малограмотный солдат, сумевший сохранить в плену медаль «За отвагу». По нашем приезде негласным руководителем стал бывший старший политрук, пытавшийся организовать еще до освобождения подпольную ячейку. Предложение вступить в ее члены, было мною отвергнуто, потому как войне конец не за горами, а под занавес неудобно примазываться к чужой славе. Посмотрев на меня с издевкой, он спросил, не собираюсь ли я донести о его деятельности. На это замечание я ответил, что не следует по себе судить о других. В дальнейшем он меня избегал и репатриироваться не решился.

Не знаю почему, но в лагерь стали стекаться поляки из окрестных деревень, которым осточертело быть безработными нахлебниками бывших хозяев. Отношение их к советским подданным всегда было отрицательным. В один из дней оно проявилось в том, что, оказавшись в обеденное время на опустевшей площади, двое из них попытались спустить наш красный флаг. Заметив это, я поднял крик. Испугавшись они поспешно нырнули в барак к американцам, охранявшим лагерь. Набежавшие наши ребята опять подняли полуспущенный флаг. Именно по инициативе бывшего политрука (имени его я не помню) состоялась встреча нашей делегации во главе с комендантом с представителями американской администрации, на которой было решено эвакуировать советских поданных в более крупный лагерь в г. Ильцен. После того как мы уехали, в лагерь наведался Стефан и другие поляки из числа работавших в деревне Гюфер.

Кратковременное пребывание в г. Ильцен ознаменовалось встречей с советской делегацией, нелегально появившейся из-за Эльбы. Вшестером мы отправились из лагеря в город. По пути нас окликнули из следовавшей за нами легковой машины. Сидевший в ней лейтенант и двое рядовых, представившись поинтересовались, как в лагере обстоит дело с репатриацией. Пришлось вернуться в лагерь, чтобы связаться по этому вопросу с администрацией. Двое из нашей команды в этой связи ушли с прибывшими, а трое бывших военнопленных стали обсуждать случившееся. Обмениваясь мнениями, собеседники пришли к выводу, что двое из рядившихся под рядовых, на самом деле замаскированные офицеры разведки чином не ниже майора.

Такое выходящее из ряда вон событие заинтересовало многих. Вскоре перед собравшимися выступил подвыпивший лейтенант с призывом не медлить, а скорее возвращаться на родину для восстановления разрушенного войной. Заодно был показан новый армейский офицерский мундир с золотыми погонами. Однако отмеченная демонстрация не произвела на присутствующих ожидаемого впечатления, потому что каждый думал о том, что ожидает его после возвращения. Результатом данного визита явилось то, что всех пожелавших возвращаться вскоре отправили в лагерь для советских военнопленных в г. Фалимбостоль, где-то в районе, если не ошибаюсь, Зальцведеля. Из знакомых в Ильцене встретился только работавший у Бауэра по соседству итальянец, который возвращаясь из города, сообщил, что за ночь с немкой успел трахнуться шесть раз. Неудивительно, что изголодавшиеся за войну люди наверстывали упущенное как по взаимному согласию, так и «добровольно по принуждению», но уличенные в изнасиловании в советской зоне оккупации предавались военно-полевому суду.

В этом, третьем по счету лагере мы наконец встретили своих односельчан, одновременно с нами вывезенных на принудительные работы. Это была семья Янченко (мать, дочь и сын) и семья Казаковой Акулины с сыном Василием, которые уже готовились к отправке. Акулина сообщила, что три семьи из нашей партии уже были отправлены. С семьей Янченко, кстати с Константином мы работали до высылки в деревне Путятино, решили держаться и отправиться вместе. Однако предполагавшаяся отправка семейных задерживалась в той связи, что руководство прежде всего было заинтересовано в отправке пополнения для армии. Была сформирована дивизия, в состав которой вошли прежде всего подлежащие мобилизации. Походным порядком она отправилась за Эльбу, так что многим нашим красавицам пришлось расстаться со своими сужеными. В семейном лагере меня нежданно-негаданно назначили политруком роты, в связи с чем пришлось ходить на инструктаж, а заодно на строевые занятия. Свободного времени было предостаточно и я посещал непрерывно демонстрировавшиеся фильмы «Жди меня» и, по-моему, «Радуга». В этом лагере находилась также семья из соседней с Пищиками деревни Неготино, а также военнопленный из деревни Путятино, в которой мне пришлось работать, о чем я ему рассказывал. У него дома оставалась мать, которой он просил сообщить о себе, так как, поддавшись уговорам, решил эмигрировать. При этом он отдал отцу брезентовый плащ-дождевик, а сам остался в поношенной форме советского солдата. Исполнить его просьбу я смог только после демобилизации из армии в марте 1947 года. Из беседы с путятинцами выяснилось, что его мать не вернулась из беженцев.

Наконец подошла очередь на репатриацию семейных и одиноких женщин и девушек. Мы погрузились по сорок человек в одну грузовую машину марки «студебеккер». Не доезжая Эльбы, наша колонна остановилась на ночевку в деревне, в которой находились другие ранее доставленные репатрианты. Назначенная на завтра переправа задержалась примерно на два часа, так как вооруженные немецкими автоматами наши ребята, помогавшие американцам охранять переправу и вылавливать разбежавшихся нацистов, перед отправкой подожгли два небольших одноэтажных дома, в которых они размещались. Ответная реакция «братьев по оружию» свелась к тому, что их немедленно обезоружили и арестовали, а мы лишний раз убедились, чего можно ожидать от бывших союзников.

С высоты левого берега Эльбы я впервые наблюдал переправу: первая машина, проехав по прогибающемуся понтонному мосту, выезжала на правый берег, вторая находилась на середине моста, тогда как третья только въезжала на него. Одну молодую пару вернули, так как женщине пришло время рожать.

Подавленное настроение, с которым мы расставались с чуждым для нас миром, на некоторое время улучшилось, когда нас стали приветствовать советские солдаты и офицеры. Обедню испортил один капитан, по-видимому, изрядно пьяный. Вместо того, чтобы помахать нам в ответ на приветствие, показал кулак, добавив что-то из нецензурной лексики. Ночевали под открытым небом на обочине железнодорожной насыпи, а наутро погрузив в товарные вагоны, через Бранденбург нас повезли в Померанию. Всех зачислили на довольствие и на сутки выдали сухой паек. Оказалось, что вместо отправки домой мы некоторое время должны обслуживать подсобные хозяйства на оккупированной территории. Прежде всего это касалось ухода за крупным рогатым скотом и свиньями и заготовки кормов.

Во время частых остановок на пути следования все старались выходить из душных вагонов. На одном из перегонов, прогуливаясь вдоль остановившегося эшелона, мы обнаружили на параллельной колее спящего пьяного солдата, голова которого покоилась на рельсе. Когда его перенесли на обочину, оказалось (воистину мир тесен), что это мой двоюродный брат из деревни Бахово Тропов Фалалей. Мы собирались взять его к себе в вагон, но не успели, так как наш эшелон тронулся, и все бросились по вагонам, подсаживаясь на ходу.

Нас высадили на станции Потангово (на пол пути между Слупском и Лемборком) и разместили в деревне того же наименования. Отца определили ночным сторожем на ферме крупного рогатого скота, а я в основном занимался заготовкой сена и другими работами по хозяйству. Питались в общей столовой, размещавшейся в бывшем господском доме. Так продолжалось до начала войны с Японией.

Из событий запомнился разговор бывшего члена партии из репатриантов. После опубликования в газете «Правда» статьи о реабилитации партийцев, находившихся в плену, окружении и т.п., он почувствовал себя на «седьмом небе», то есть прежним воротилой и стал раздавать работающим руководящие указания. Наблюдавший за происходящим комендант деревни из солдат спросил его, сохранил ли он свой партийный билет, и что в этой связи сказано в партийном уставе, который является незыблемым, невзирая на различные газетные публикации. Этого было достаточно, чтобы урезонить недалёкого из бывших.

Что касается коменданта, то до нашего приезда по рассказам он передержал в своих объятиях всех мало мальских подходящих для этого женщин, а позже, будучи женатым на родине, официально зарегистрировал брак и справил свадьбу с репатрианткой. Однако последняя, перехватив корреспонденцию, которая шла на его имя через канцелярию объединения, быстро вывела его на чистую воду. При его демобилизации родители обманутой девушки не подали ему руки.

С началом войны с Японией начался новый временной отрезок моей жизни. Меня освободили от работы, потому что за мной пришли три вооруженных автоматами солдата, которые сообщили, что мне надлежит следовать с ними в Лемборк в связи с призывом на воинскую службу. Я быстро собрался, домашние на дорогу мне всучили полбутылки разбавленного спирта и пару десятков немецких марок, которые мне не следовало брать. Испугавшись в связи с предстоящим обыском, их пришлось выбросить, чтобы не объяснять, откуда они у меня взялись.

Мы шли вдоль железнодорожного полотна, а за нами следовала мать, увязавшаяся меня провожать. Я настойчиво просил ее возвращаться, а она упрямо продолжала идти следом. Ее упрямство, мною унаследованное, стало меня раздражать. Я начал злиться, а сопровождавшие нас солдаты в свою очередь пытались меня урезонить. После того как мать повернула домой, мы пошли быстрее и очутились на усадьбе, где под руководством старшины производился обмолот ржи. Солдаты приветствовали его и заодно объяснили цель своего появления. На это он заметил, что война кончилась и нужно не маршировать, а работать. Я воспринял это как разрешение старшего начальника отправиться восвояси и повернувшись отправился домой, но был остановлен старшим команды. Последний заявил, что в таком случае я буду зачислен в дезертиры со всеми вытекающими последствиями. Смутившийся старшина промолчал, и мы отправились дальше. Впотьмах мы заблудились и, отмахав около тридцати километров, поздно ночью прибыли на место назначения.

На утро оказалось, что подлежащих призыву собралось около двадцати человек, и мне стало веселей. Так как, кроме меня, у других ребят тоже имелось припасенное горючее для внутреннего употребления, было решено в столовой устроить холостяцкую пирушку. Мне почему-то пить не хотелось, я сидел молча, прислушиваясь к происходящему. Моими соседями оказались двое из вчерашних сопровождавших, которые спрашивали, почему я не пью. Я отвечал, что переутомился, так как ходить по стольку мне раньше не приходилось. Они меня с издевкой поспешили обрадовать, заявив, то ли еще будет! Наконец старшим из команды сопровождающих был объявлен тост за здравие Верховного Главнокомандующего, товарища Сталина. Мне вспомнилась не состоявшаяся с ним переписка, и я промедлил поднять свой стакан. Произносивший тост, уставившись на меня, спросил – почему я не пью? Я ответил, что не пил потому, что переутомился (это подтвердили и мои соседи по столу) и к сказанному добавив, что за такой тост нельзя не выпить, опрокинул содержимое стакана по прямому назначению. Инцидент был исчерпан, но для себя я сделал вывод, что иногда промедление смерти подобно и его нужно избегать.

Нескольких новобранцев, понравившихся начальству, оставили в Лемборке, а остальных под конвоем отправили поездом, скорее всего в Слупск, где разместили в одном из пустующих домов с приказом далеко не отлучаться. Через пару дней все мы в том числе и оставленные в Лемборке оказались за колючей проволокой. Началась соответствующая проверка прежде всего с того, что пришлось сдать все имевшиеся документы. Меня почему-то пригласили на собеседование, точнее допрос позже других. Впервые оказавшись в таком положении, я изрядно волновался. Чтобы не выдать себя, сидя на стуле, засунул дрожавшие руки под ноги чуть выше колен. Старался отвечать на поставленные вопросы кратко и по существу. Примерно через полчаса меня отпустили. Из документов перед отправкой в часть мне вернули только аттестат за десятилетку и метрику о рождении. 15 сентября 1945 года на проходной 186 запасного стрелкового полка полковой писарь выписал мне красноармейскую книжку. Зачисленный в роту лейтенанта Поливцева я принял присягу и выполнял все, что положено солдату. Несколько смутило меня то обстоятельство, что принимавший у меня присягу ротный командир вскоре оказался в бегах, а ротный писарь был арестован. Они попались на распространенной по тем временам афере: писарь продавал полякам ротную клячу, а лейтенант в сопровождении вооруженных солдат через пару дней конфисковывал ее как уворованную. Такое повторялось несколько раз, пока обманутые не пожаловались своему начальству. Разразился скандал.

По-видимому, я был на особом счету как окончивший десятилетку, проживавший на оккупированной территории и даже побывавший «за бугром». Не исключено, что именно в этой связи мне было приказано явиться к начальнику финансовой части полка капитану Ефиму Шахновичу Геллеру. Доложив как положено, я обратил внимание на то, что у него, кроме меня, уже находился солдат помоложе. Капитан сообщил, что один из нас будет зачислен на должность писаря вместо накануне демобилизованного. Он предложил в этой связи написать на его имя заявление с просьбой о зачислении. Внимательно прочитав написанное, он решил на вакантную должность зачислить меня. Преимущества не замедлили сказаться, так как я освобождался от всевозможных побудок, поверок, «становись», «подтянись», «равняйся» и прочих прелестей жизни солдата-строевика. Через пару дней капитан, которому я на первых порах пришелся по душе, обратил внимание на мое невзрачное обмундирование из бывшего в употреблении и позвонил в хозчасть. Меня переобмундировали по-божески: выдали добротную кавалерийскую шинель длиною до пят, зеленого сукна пилотку без окантовки, ботинки по ноге с обмотками, сапог, к сожалению, не оказалось. Со своей стороны я старался не ударить лицом в грязь.

Прикомандированные по денежному довольствию офицеры запаса повадились от нечего делать изводить капитана различными досужими домыслами о поведении евреев на войне, рассказывали различные анекдоты, порочащие евреев и т.д. Оскорбленный капитан, пообещав написать о произошедшем рапорт, ушел в свою комнату. Довольная произведенным эффектом троица хулителей продолжала изощряться в том же духе, не взирая на мое присутствие. Не выдержав, я все же заметил, что издеваться над человеком негоже, это никому не делает чести. В этой связи меня обозвали жидовским холуем и рядом других не менее «лестных» нецензурных эпитетов. Рапорт капитаном был написан, но, видимо, дело замяли. Во всяком случае, меня в этой связи не допрашивали.

Чуть позже, прочитав полученное письмо из Киева, капитан пришел в отчаянии, непроизвольно у него вырывались какие-то непонятные еврейские междометия. Испугавшись, я как мог постарался его успокоить. Потом выяснилось, что друживший с его дочерью майор, добившись близости в сексуальном отношении, вероломно оставил ее. Отмеченных фактов оказалось вполне достаточно, чтобы убедиться в том, что представляет собой антисемитизм в его натуральном исполнении.

Вскоре капитан уехал в г.Щецинек, где развернулась деятельность финансовой части по выплате денежного пособия демобилизованным. Я оставался некоторое время на месте прежней дислокации, охраняя документацию и имущество. По-немецки деревня называлась Шпарзее. Корреспонденция, получаемая солдатами, оставлялась в расположенной по близости пустующей кирхе. В один из дней я обнаружил в ней три письма треугольника на фамилию Груца. Обрадованный я поспешил домой. Ознакомившись с их содержанием, я был несколько озадачен, так как письма предназначались не мне, а моему троюродному брату Груца Алексею Ивановичу, угнанному на принудительные работы летом 1943 года. Его сестра Вера сообщала о жизни в деревне, семейных делах, а также о судьбе многих односельчан, в основном призванных после освобождения и погибших незадолго до окончания войны. Письма я положил туда, откуда они были взяты, а сам стал выяснять, в каком из подразделений полка находится мой родственник. Мне посоветовали обратиться в канцелярию маршевого батальона. Когда на завтра я явился туда, мне сообщили, что два часа тому назад мой тезка, успевший получить свои письма, отправлен в г. Лемборк для прохождения дальнейшей службы. Допущенная нерасторопность лишний раз убедила меня в том, что не следует оставлять на завтра то, что можно и нужно сделать сегодня.

Заодно я заинтересовался судьбой солдата (фамилию не помню), с которым я познакомился при прохождении проверки перед зачислением на службу. Он иногда навещал меня, но был молчалив и задумчив. Однажды спросил меня, как ему быть, ибо он утаил во время проверки, что был на службе в полиции. Я посоветовал ему сознаться, все равно, мол, шила в мешке не утаишь. Мне сообщили, что и он отправлен вместе с Алексеем, из разговора с которым уже после его демобилизации, стало ясно, что, скорее всего, именно тот солдат по прибытии в часть повесился. Не каждому дано примириться со своей нечистой совестью.

В один из дней мне позвонили из строевой части штаба полка и попросили назвать себя, что и было сделано. При встрече с одним из писарей штаба я поинтересовался, в какой связи меня разыскивали? Оказалось, что капитан госбезопасности Лихачев приказал старшему писарю Баранову, во что бы то ни стало разыскать меня. Иначе ему грозили большие неприятности, так как в приказах по полку не было никаких сведений о назначении меня писарем финансовой части. Юридически я оказался исчезнувшим солдатом строевой роты. Случайная встреча в столовой, послужившая основанием для отмеченного телефонного звонка, помогла разрешить создавшуюся неприятную ситуацию. В дальнейшем я неоднократно замечал, что зачислен в списки особо опекаемых.

До расформирования полка в феврале 1946 года финансовая часть занималась выплатой денежного вознаграждения увольняемым в запас. В этой связи тщательно проверялись аттестаты на денежное довольствие с вычетом срока пребывания в окружении или плену. Заодно приводилась в порядок документация полка, подлежащая хранению в архиве. Жили мы одной семьей (капитан с ординарцем, старший лейтенант-кассир и двое писарей, я как один из них).Получали довольствие сухим пайком. Готовить помогали немки (молодая мать с дочкой примерно четырех лет и их бабушка). На втором этаже проживали две польки, одна из них с двумя детьми. К ним часто наведывались наши офицеры из числа любителей острых ощущений. Иногда в этой связи раздавались истошные призывы к нам о помощи, но мы по возможности старались соблюдать нейтралитет.

За молодой немкой настойчиво ухаживал наш капитан. Она, оговорив условие, что он поможет перебраться через польскую границу, не спешила удовлетворять его желание. Уступила накануне упразднения нашей конторы. Как потом рассказывал возвратившийся капитан, в купе несколько раз наведывались поляки, потрошители отъезжавших немцев, но, завидев советского офицера с ординарцем, откозыряв уходили прочь.

Как известно, именно финансовая часть подводит итог деятельности расформированного воинского подразделения. В этой связи была организована прощальная вечеринка, на которой после трапезы с выпивкой состоялась игра в фанты. В итоге оказались перемазанными больше всех сажей я и капитан. Подвыпивший, не соблюдая должной субординации, я поспешил умыться горячей водой, опередив при этом замешкавшегося капитана. К тому же на резонное замечание немок ляпнул: «Кто зевает, тот воду хлебает». Воистину длинный язык - враг, его лучше держать за зубами. Все, пожалуй, сошло бы благополучно, если бы не деланное возмущение свихнувшихся на чинопочитании немок. Капитану ничего не оставалось, как встать в позу. К сожалению, он не ограничился только выговором.

Подготовленную для сдачи в архив документацию расформированного полка надлежало отвезти и сдать в г. Бузулук, что было поручено мне и старшему лейтенанту Яровому. Поскольку было известно, что в связи с массовым расформированием воинских подразделений разного уровня, очередь на сдачу могла затянуться на неопределенный срок, постольку командировочные удостоверения нам были выписаны на 40 суток. Капитан с ординарцем и писарь Замковой, который обязан был сопровождать нас до Москвы, на такой срок отправлялись в отпуск.

До Бреста вместе с нами следовал ординарец одного из командиров полка, нагруженный мешками и сумками с трофеями, которые он должен был доставить в Москву. В Бресте скопилась масса отъезжающих, каждый из которых старался попасть в вагон. На прямой поезд Брест-Москва мы сесть не смогли. При посадке на поезд, следовавший через Лунинец, нас с нашими ящиками оттеснили в конец очереди. Только после гудка в тронувшийся поезд мы (я и Замковой) успели погрузить сопровождаемую нами документацию и заскочить сами. При этом мешок с трофеями старшего лейтенанта, который постарался раньше нас забраться в вагон, остался с вышеупомянутым ординарцем. Когда ситуация прояснилась, старший лейтенант, возвращавшийся в Брест, приказал нам ожидать его в Москве на вокзале. Через сутки он благополучно возвратился со своими трофеями, и мы направились в Бузулук, а Замковой к себе домой в окрестности Умани.

По приезде старший лейтенант, чуваш по национальности встретился с начальником архива старшим лейтенантом татарином. Из их разговора я понял, что, кроме сдачи документации, речь шла о продовольственном аттестате. Посмотрев друг на друга, два старших лейтенанта пришли к единому мнению, суть которого я уразумел позже. Было решено, что наши документы принимаются вне очереди, а потому я могу следовать обратно. Сначала я собирался в Сталинград, где к тому времени обосновалась со своими родителями и дочкой Элеонорой жена старшего брата Тамара Ивановна, но передумал и решил ехать обратно с заездом на родину навестить родных и близких.

На Белорусском вокзале возле эскалатора я был задержан комендантским патрулем за нарушение формы одежды. Вместо положенной шапки-ушанки у меня была кубанка. В комендатуре пришлось предъявить командировочное удостоверение, но чтобы зачислить задержанного на котловое довольствие потребовали предъявить продовольственный аттестат. Я объяснил, что таковой, выданный на двоих, остался у старшего лейтенанта в Бузулуке. Стало ясно, что я оказался жертвою надувательства. Но начальство комендатуры при решении вопроса пошло по линии наименьшего выяснения сути дела. Сославшись на то, что шапка-ушанка в моей красноармейской книжке не указана, меня отпустили. Возвращаться в Бузулук было бессмысленно. Из разговоров я знал, что старший лейтенант стремился увидеть своих голодающих детей, которых после смерти его жены приютила свояченица, и потому, скорее всего, был уже дома. По дороге домой я до Смоленска соснул сидя, а потом до Осиновки размышлял о случившемся. Сожалеть было ни к чему, что с воза упало, то пропало, но впредь следует смотреть в оба, иначе окажешься в дураках.

Оглядевшись по выходе из вагона, я обнаружил только стоявший перпендикулярно рельсам пустой товарный вагон, в котором и размещалась станция. Ни прежнего помещения её, ни деревенских построек не было и в помине. Следом за приехавшими женщинами я направился в Дубровно. На правом берегу Днепра чернели лишь отдельные избы тут и там, зато левобережная бывшая Березовская улица почти не пострадала. Я зашел к проживающему на этой улице Самуйлову Денису, женатому на старшей сестре уже упоминавшегося Алексея Ивановича Груца. У них ночевал и потерявший на войне левую ногу Кабуш Петр Фомич, проживавший с семьёй матери в нашей избе. С ними проживала и двоюродная сестра Агафья, изба которой, используемая немцами под тюрьму, не сохранилась. Сначала я зашел к двоюродному брату Егору Сергеевичу, у которого переночевал, а на утро явился на свое подворье. У Агафьи во время скитаний в качестве беженцев умер единственный сын, а у Егора – средняя дочь Валентина.

Вернувшиеся после демобилизации мужики занялись восстановлением колхозного хозяйства. Вспоминали о не вернувшихся с войны односельчанах. По нашей деревне их оказалось 40 человек. Все они в том числе шесть троюродных однофамильцев перечислены в упоминавшейся ранее книге «Память» на странице 400. По линии отца пропал без вести двоюродный брат Груца Илья Сергеевич, такая же участь постигла родного брата матери Тарасевича Афанасия Тимофеевича из деревни Добрынь и пяти родственников ее по фамилии Саляник из деревни Лысковка (стр. 399).

Переодевшись в гражданскую одежду, я отправился навещать родственников из других деревень. После двухдневного пребывания в Добрыни в семье Аксиньи, жены дяди Афанасия вместе с ее сыном Дмитрием мы отправились в деревню Лысковка и сначала остановились у тетки Февроньи(Ховры). В деревне, кроме двоюродного брата матери Соляника Сидора, мужчин не оказалось. По просьбе его жены мы перешли к ним. Их родной сын Николай Сидорович погиб при освобождении Литвы. Остались бездетными две дочери. Замысел старухи-матери их для меня прояснился, когда после ужина пришло время укладываться спать рядом с родственницами. При этом я постарался разместиться четвертым крайним. Мы потихоньку болтали о разном и постепенно заснули. На утро, убедившись, что ожидаемое не произошло, расстроенная старуха ушла куда-то без завтрака. После скудного завтрака ушел старик, а за ним девицы. Мы возвратились к тетке Ховре, которой так же дома не оказалось. Ее подрастающие дочери уходили в сени, оставляя нас наедине с возлегавшей на печи соседской девицей. Такое тихое помешательство на сексе, продиктованное из-за отсутствия мужчин вопреки всего и вся стремлением к продолжению рода, показалось мне на первых порах крайне непристойным, и мы поспешили уйти. Удивленная тетка Аксинья стала было интересоваться подробностями, но, взглянув на меня, прикусила язык.

На следующий день я направился в деревню Гривец, где проживали двоюродные Новиковы, мать которых Анисья являлась родной сестрой моей матери. Положение было удручающим, так как жили они (мать, братья Петр и Иван, а также сестра Ольга с ребенком) в шалаше из высушенной осоки. Побывавший после демобилизации отец семейства Василий укатил сначала на Урал, где у него оказалась подруга, и окончательно возвратился несколько позже. Кроме того, семья пережила трагедию, так как призванный в полицию старший сын Сергей был расстрелян зубревским комендантом по ложному доносу за связь с партизанами.

Трагической оказалась также судьба одного из родственников моей первой жены Антона Лукашевича из Ракова, подорвавшегося на партизанской мине, так как вместо разминирования дороги немцы гнали перед собой толпу местных жителей.

Дальше околачиваться у разоренных и страдающих от бесхлебицы родственников не имело смысла, и простившись я отправился для продолжения службы. За мной увязалась Студнева Надежда Григорьевна. Ее мать с двумя меньшими братьями и сестрой проживали в деревне. Старший брат Константин погиб в Восточной Пруссии, а отец после демобилизации работал поваром в столовой для проезжающих военнослужащих при минском вокзале. Мы вместе доехали до Минска, отобедали в названной столовой и расстались. Оставаться на некоторое время с ней на попечении отца я не посчитал уместным. Благополучно прошел проверку на границе (опоздавших без объяснения причин отправляли дослуживать на Курилы) я заехал к родителям, по-прежнему проживавшим на подсобном хозяйстве в деревне Потангово. Там я остался недели на три до истечения срока командировки. Будучи нахлебником трудового коллектива, я старался вести себя безукоризненно. Пристрастившись к охоте, убил из немецкой винтовки селезня (пуля оторвала ему голову) и одного зайца. Свои охотничьи трофеи я сдавал на обслуживающую весь коллектив кухню в счет частичной компенсации за котловое довольствие. Естественно, что мое затянувшееся пребывание на подсобном хозяйстве не могло не волновать его администрацию.

Незадолго до истечения срока командировки меня на охоте разыскал лейтенант, который потребовал предъявить документы, оказавшиеся в полном порядке. Возвратив их мне, он прицелился в пролетавший журавлиный клин и подстрелил ведущего вожака, который упал с простреленным клювом. Не нарушая строя, потревоженная журавлиная стая подняла громкий клик.

Чтобы избежать в дальнейшем непредсказуемых осложнений я досрочно отправился в часть. Сначала остановился у заведующего армейским почтовым отделением солдата-инвалида Сидорова, а затем согласно предписанию явился к начальнику финотдела армии (фамилию запамятовал). Жить пришлось в одной комнате с офицерами, сослуживцами данной части, и питаться в офицерской столовой. Конечно, в этой связи я чувствовал себя не в своей тарелке.

Вернувшийся из отпуска Замковой, как более опытный работник, был направлен начфином в одно из воинских подразделений. Мне же было поручено переписать набело отчет о финансовой деятельности, а затем оформленный надлежащим образом отвезти и сдать его в финансовую часть Северной группы войск, расположенную в городе Лигница. Пакет я держал на груди под застегнутой на все крючки и перепоясанной шинелью. Вдобавок мне был вручен средней величины пистолет с кобурой на ремне, так как другого оружия не оказалось, а отправлять безоружного с такой миссией по уставу не положено. Я успешно справился с заданием и, оформив как положено связанные с его выполнением документы, отправился обратно, опять-таки с заездом к родителям, чего не следовало делать.

Случилось следующее: во время прогулки ранее упоминавшийся Костик попросил у меня посмотреть пистолет и к моему удивлению стал стрелять. Я отобрал у него пистолет, отругал, на чем свет стоит, но три патрона, за каждый из которых солдат в ответе, как корова языком слизала. По возвращению в часть я доложил о выполнении задания, предъявил необходимые документы. Взглянув на сданный пистолет, подполковник и старший лейтенант переглянулись. Хотя в этой связи не последовало положенного взыскания, я понял, что вместо предполагаемой поездки в Москву с трофеями, мне предстоит нечто иное.

На следующий день мне было приказано явиться для прохождения дальнейшей службы в расположенной в 17 километрах 9-ый сборно-пересыльный пункт, выполнявший функции расформированного 186 запасного стрелкового полка. По прибытии меня оформили опять-таки писарем финансовой части, возглавляемой старшим лейтенантом Сергеевым. Между нами установились надлежащие деловые отношения. Во время отлучек по службе я даже заменял его. Вскоре у нас к моему удивлению появились вернувшиеся из отпуска и демобилизованные бывшие сослуживцы капитан Геллер и старший лейтенант Яровой. Они тоже смутились, так как не ожидали меня встретить. Оставшись ожидать старшего лейтенанта Сергеева, потому что только он мог рассчитать их как демобилизованных, они стали расспрашивать меня о посещении родных. Я подробно охарактеризовал крайне тяжелое положение страдающих от бесхлебицы жителей родной деревни и заодно заметил, что, оставшись без продовольственного аттестата, сам оказался в незавидном положении. При этом капитан взглянул на старшего лейтенанта, а тот отвернулся. Явившийся тотчас начфин Сергеев услал меня с каким-то поручением и, естественно, я не мог наблюдать, испытали ли они хоть какое-то угрызение совести в связи с допущенным ими по отношению ко мне вероломством.

В связи с перегруппировкой нам предстояло направиться в г. Явор вблизи Лигницы. Перед переездом меня обворовали солдаты строевого батальона, вытянули из правого брючного кармана красной кожи добротный кошелек и деньги, а документы, которые для меня были важнее всего, подбросили. Истинно нет худа без добра. На полпути из Померании в Силезию во время ночевки пришлось два часа отстоять в карауле, и заодно получить тумака от непосредственного начальника (назавтра он извинился), который, изрядно набравшись с начальником штаба лейтенантом Ивановым, принялся буянить по-русски: то есть «выпив на грош, вознестись на червонец».

В связи с объединением с 206 запасным полком поменялось начальство, а меня перевели писарем штаба пункта. На новом месте нам основательно не везло. Во-первых, сгорела кухня со столовой. От услуг прикативших на пожар польских пожарных отказались, потому что за это пришлось бы дорого заплатить. В итоге командир был уволен, но успел воспользоваться своим правом, предоставить наиболее отличившемуся на пожаре солдату десятисуточный отпуск. Во-вторых, ушедшего в самоволку солдата поляки зарубили топором. В-третьих, содержащиеся за серьезные преступления двое солдат на гауптвахте в подвальном помещении штаба, воспользовавшись подброшенной саперной лопаткой, проделали лаз и сбежали. За допущенные упущения по организации караульной службы и другие нарушения по головке не гладят. В числе других был уволен и наш непосредственный начальник старший лейтенант Логвиненко, который перед увольнением выдал мне соответствующую доныне сохранившуюся служебную характеристику.

Однажды, когда положение несколько стабилизировалось, ко мне как к дежурному писарю, подошел дежурный по части старшина и предложил прогуляться ненадолго в город. С нами отправился и младший сержант из калмыков. Оказалось, что целью прогулки было посещение девиц легкого поведения. Поскольку появляться в злачных местах с пустыми руками считалось неприличным, меня отправили в магазин купить водки. Поляки продавали водку только при наличии взамен пустой бутылки. Таковая нашлась у упомянутых девиц. Но покупка водки не состоялась, ибо я был арестован неожиданно появившимся старшим лейтенантом комендантом гарнизона и посажен на гарнизонную гауптвахту, о чем было сообщено по месту службы. Через пару часов за мной прибыл упомянутый старшина, которого, как и младшего сержанта, через три дня отправили в венерический госпиталь. Упомянутый притон разврата, расположенный на территории сопредельного государства, нам нельзя было ликвидировать, так как со своим уставом в чужой монастырь не суются. Для себя я сделал вывод, что береженого Бог бережет, а осторожность – мать мудрости.

На октябрьские праздники я попросил начальника части майора Борисова, неплохо относившегося ко мне, разрешить мне съездить на место прежней дислокации части навестить сестру. Ухмыльнувшись, он согласился. Поездка оказалась крайне неудачной, прежде всего потому, что остановка пассажирских поездов на станции Потангово была ликвидирована. Потому мною было принято непревзойденное по своей глупости решение: на ходу выпрыгнуть из вагона. Так как родители сменили место жительства, рисковать не было смысла, не зная броду – не суйся в воду. Переезд их был связан с тем, что во время проверки отец, как ночной сторож, заснул. Руководитель хозяйства унес положенную ему немецкую винтовку. В результате отец был расстроен до слез, а капитан, ответственный за хозяйство, пришел к выводу, что использовать его в качестве сторожа нецелесообразно. Он предложил отцу работать мельником на водяной мельнице, расположенной на полпути между Потангово и Слупском. Само собой разумеется, что отец принял такое неожиданно свалившееся предложение. Об этом я узнал на усадьбе у своих односельчан Янченко.

Прыжок обошелся мне ссадинами на лбу и левой руке. Могло быть гораздо хуже. Перед тем, как предпринять его, я перешел в задний вагон поезда, стал снаружи у задней двери на подножку и, проехав станцию, разжал кулак. Перевернувшись несколько раз в воздухе, удачно приземлился на левый бок. Осознание ненужности этого бесшабашного предприятия угнетало пуще всего. Положение усугублялось тем, что отъезжая с Костиком на велосипеде к родителям, я не учел, что разбавленный сахаром спирт от этого не теряет своей крепости. Хозяева об этом или забыли или, скорее всего, не захотели меня предупредить. Не доезжая мельницы, я почувствовал, что дальше ехать не могу, отдал часы Костику, а сам приземлился у обочины. Приехавшая с Костиком сестра отвезла меня к себе домой, где еле удержала, так как с балкона я пытался выйти на свежий воздух. На следующий день пришлось опять основательно приложиться к спиртному в результате все пошло кувырком, розовые надежды растаяли, как дым, как утренний туман. Хорошо, что удалось вернуть оставленные Костику наручные часы, которые этот прохвост пытался зажилить. Он сообщил мне, что часы остановились, и он отдал их в починку часовому мастеру из Потангово. Пришлось, оседлав велосипед, ехать туда.

Осмотрев мельницу, я обратил внимание на то, что отлучаясь отец, закрывает ее на ключ, невзирая на работавшую там немку. Я в этой связи заметил, что так поступать не положено. На это старик отпарировал: они, мол, не такое вытворяли. Кроме того, меня заинтересовала конструкция и принцип работы водяной мельницы. Оказалось, что падающая вода, приводящая в движения жернова, пропускается сквозь специальную деревянную решетку, предохраняющую механизм от поломки падающими с водой предметами, в том числе и рыбами. Поутру при мне мать сняла с решетки трех угрей. Казалось, все устроилось наилучшим образом. Возвращаясь в часть, поразмыслив, я пришел к выводу, что в перспективе лично для меня ничего стоящего не предвидится. Не за горами была демобилизация, объявленная через полгода. Оставаться после демобилизации на подсобном хозяйстве, что неизбежно вело к беспробудному пьянству, меня не устраивало. Записываться в поляки тоже претило, хотя по существующему положению такое не исключалось. Кстати, двоюродные братья и сестры моей первой жены из Ракова и Воложина воспользовались такой возможностью. Предлагали и ей поехать с ними, но у нее хватило ума отказаться. Упомянутая выше мельница тоже подлежала передаче полякам. Меня тянуло учиться, а потому я не очень сожалел, когда под Новый 1947 год с маршевым эшелоном был отправлен на родину.

В конце 1946 года начальником части был назначен подполковник, который начал с подкручивания гаек. Прежде всего, это коснулось работы канцелярии. Писарю Бойдулику из татар пришлось в книге приказов стирать ранее записанный текст и, как в старославянских палимпсестах, сверху писать новый. Я в основном занимался оформлением проездных документов. Вместе с ними у меня хранился список условных секретных слов (пароль-отзыв), составленный начальником штаба на целый месяц. У меня хватило ума перехватить его у проверяющего старшины и положить обратно в ящик письменного стола, где он хранился под замком. Но поскольку такие документы хранятся за семью замками, назавтра начальник забрал его у меня и куда-то унес.

В самом конце месяца к нам прибыл эшелон с осиновыми бревнами на топливо, при разгрузке которого соскользнувшее бревно ударило меня в ступню правой ноги. Почти в точности повторилось то, что имело место, как об этом говорилось выше, когда ступня правой ноги попала под резиновое колесо фуры. Назавтра, несмотря на строгий приказ выйти всем на работу по разгрузке, мне пришлось остаться в казарме. Хромая, я спустился в канцелярию и стал печатать письмо родственникам в Добрынь. За этим занятием и застал меня подполковник. Я объяснил, почему не вышел на работу, но это не было принято во внимание.

Через пару дней я был уже в эшелоне по дороге на родину. Во время одной из остановок я забежал в привокзальный буфет, чтобы поменять тысячу польских злотых на советские рубли, но не успел. Вернувшись в вагон, застал командира маршевой роты, который внимательно изучал мою красноармейскую книжку, видимо, полагая, что я сбежал. Я объяснил, в чем дело. Утром следующего дня в вагоне появились двое молодых людей, одетых в гражданскую одежду, которые заявили, что они готовы поменять злотые на рубли. Сделка состоялась, но она опять-таки навела меня на мысль, что все случившееся неслучайно. Вызвало подозрение то обстоятельство, что со мной в вагоне оказались старшина и сержант из Хакассии, с которыми я раньше сталкивался по службе, но где они подвизались в последнее время и чем вызвано было их перемещение по службе осталось для меня загадкой.

Накануне Нового 1947 года мы пешим ходом со станции Касмынино (вещмешки и чемоданы подвезли) оказались в Нерехтянских лагерях под Костромой в расположении 695 Варшавского артиллерийского полка. Сержант за мои деньги принес круглый котелок анисовки (в столовой полка в связи с предстоящим праздником она продавалась на разлив), и мы втроем по настоящему встретили Новый год. Наутро с похмелья я коряво заполнил какую-то принесенную старшиной бумагу, что, по-видимому, и определило мою дальнейшую судьбу. Кстати, через пару дней старшина и сержант исчезли не простившись, а я был зачислен разведчиком одной из батарей дивизиона стомиллиметровых минометов.

В суровых условиях зимы при скудном пайке служба оказалась тяжелой. В течение дня мы очищали от снега проездные дороги и пешеходные стежки, которые за ночь оказывались опять занесенными снегом. Почти каждую неделю ходили в караул. Однажды мне пришлось охранять автопарк. Меня предупредили, что среди ночи должна возвратиться одна машина, о прибытии которой в ночной тишине было слышно даже в Костроме. Поскольку я стоял, тихо приехавшие посчитали, что часовой заснул. Чтобы опровергнуть этот досужий домысел, я подал голос. Перетрусив от неожиданности, они стали оправдываться, а назавтра облыжно обвиняли меня, что я заснул на посту. Воистину, людскому коварству несть (не есть) предела.

Узнав, что командир дивизиона майор Королинский вместе с одним из сержантов отправляются в Москву, чтобы поступать в высшее учебное заведение на заочную форму обучения, я просил взять и меня с собою. Однако вместо Москвы я попал в Ковров, где отделение нашего дивизиона занималось очисткой от ржавчины металлических частей орудий и минометов. Вместе с нами работали молодые лейтенантские вдовы, достойные лучшей участи. Первого февраля 1947 года был обнародован Указ Президиума Верховного Совета об увольнении в запас солдат и сержантов срочной службы 1923-1924 годов рождения. Я оказался в числе трех сослуживцев отделения, подлежащих увольнению.

Накануне по настоянию хозяйки было решено в очередной раз отправиться за картошкой в расположенный невдалеке склад. После опубликования указа, о чем мы утром узнали по радио, двое отказались принимать участие, а я из солидарности с остальными солдатами согласился. Набрав пуда полтора картошки, мы благополучно возвратились. Мне пришлось стоять на стреме. Этого было достаточно, чтобы по суду получить определенный срок, а потому, принимая решение, нужно взвешивать его последствия. Дурное дело – не хитрое. Аналогичный поход солдат из соседней воинской части окончился трагически: один из них был застрелен часовым, поставленным на охрану склада. Скандал наделал много шума. Явившийся к нам командир батареи старший лейтенант Хает провел расследование, в результате которого выяснилось, что поход голодающих солдат за ворованной картошкой совершался неоднократно. Спешно нас отозвали, а 10 марта 1947 года в числе других уволенных в запас я был препровожден до станции Орша.

Добравшись в Дубровно, на Березковской улице встретил своего одноклассника Баранова Петра из Савино, который, как и я, собирался поступать в юридический институт. Проведав об этом, односельчане с легкой руки двоюродного брата Владимира Ивановича (по местному Ладимирюшки) в насмешку стали меня величать прокурором.

Итак, оказавшись с 20 июля 1941 года на оккупированной территории Беларуси и освобожденный в числе угнанных на принудительные работы 14 апреля 1945 года англичанами в Германии, я видел войну как бы со стороны, в боях не участвовал, минула меня чаша сия. Призванный на действительную воинскую службу в сентябре 1945 года был демобилизован в марте 1947 года. При этом как писарь финансовой, а затем строевой части штаба подразделения я пользовался определенными привилегиями. Таких в армии называют «придурками». Только под занавес пришлось основательно познакомиться с караульной службой и выполнять различные наряды, положенные солдату срочной службы. Воочию я убедился, что военная служба не сахар. Однако если бы мне представилась возможность поступить в офицерское училище, я не преминул бы ею воспользоваться. Но об этом можно было лишь мечтать. Реально оценивая свои шансы, я пришел к выводу, что надо получить высшее образование, иначе удачи в жизни не видать. Возвращаться к родителям в Польшу вряд ли было возможно, да и для осуществления моих планов нецелесообразно. Обосноваться в Москве с последующим поступлением в один из столичных вузов практически было невозможно. Пришлось демобилизоваться по месту рождения.





<< предыдущая страница   следующая страница >>