Зимнее время - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Зимнее время - страница №1/2

ЕГОР ЧЕРЛАК cherlak44@yandex.ru

ЗИМНЕЕ ВРЕМЯ

пьеса недавнего будущего в двух частях


Действующие лица:

– МИХАЛЫЧ, старый часовщик;

– ИРЭН, его внучка, учащаяся колледжа;

– ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ, давний приятель Михалыча;

– ДВАНОЛЬДВА, жена Михалыча;

– САНЁК, их сын.

А также: АНДРЕЙ, собака НОХЧА и ряд не идентифицированных автором фигур.
Часть первая
Тёмная сцена освещается. Точнее, луч прожектора выхватывает только левую часть сцены – здесь стоит паренёк в замызганном армейском комбинезоне. Танковый шлем на его голове сбит на затылок. Парень смотрит в зрительный зал и в то же время – куда-то мимо всех. Это Андрей.
АНДРЕЙ. Он как все: раздолбай, весельчак и не жмот,

Повод есть – по сто грамм не дурак.

Ну а если прищучит, а если прижмёт –

Улыбнётся: «Всё будет тик-так!»


Да, такой: без нужды не возьмёт лишний груз,

Не охотник до споров и драк…

Но попробуй, задень! Сразу губы в закус

И с прищуром: «А в тик, блин, не так?»


В штаб таких не берут. Пусть надёжен вполне,

Да не любит казённых бумаг.

Но когда на зачистку с таким на броне,

Чуешь кожей: прокатит тик-так.


…Мы до леса дошли, до раскидистых ив,

До опушки. А дальше – никак.

Пули ныли до боли знакомый мотив:

Тик и так, тик и так, тик и так…


Из-под каски взглянув на зарывшийся взвод,

Процедил он: «Отставить косяк!»,

И рванул с автоматом куда-то вперёд,

Чтобы сделать всё тик и всё так.


На вечерней поверке усталый комбат

После зычного: «Мать вашу фак!»

Закурил. И негромко спросил у ребят:

«Живы все? Ну и ладно… Тик-так».

10 часов 36 минут

Прожектор гаснет, пряча от нас Андрея. Зато загорается свет на правой стороне сцены. Мы видим стандартную кухню старой городской квартиры. Брежневки или хрущевки. Газовая плита, мойка, пара настенных шкафов… Между шкафами и холодильником – окно.

За застеленным клеёнкой столом сидит Михалыч. На лбу у него специальная лупа, которая обыкновенно бывает у часовщиков, через неё он разглядывает разложенные на столе детальки. Михалыч увлечённо их перебирает, чистит, что-то к чему-то прикручивает отвёрткой…

На плите греется чайник. Вот из-под крышки показалась струйка пара. Вот чайник запыхтел. А вот и заливистая трель его свистка. Но Михалыч не реагирует, он с головой ушёл в ремонт. Свист чайника всё нарастает. Когда он становится невыносимым, на кухню шаровой молнией влетает Ирэн. Это девушка не мелких габаритов с пирсингом и ярко-зелёными волосами. Ирэн с грохотом убирает с конфорки чайник, с силой поворачивает вентиль плиты.


ИРЭН. Дед, блин! Что за дела?! Чайник сейчас взлетит, а он… Сидит себе, в ус не дует! Оглох, что ли?
МИХАЛЫЧ (поднимает голову). А-а, Иришка… Ты это… Пришла уже?
ИРЭН. Полчаса уже как, вообще-то… Не слышал, дверь открывала?
МИХАЛЫЧ. Нет, не слыхал. Я тут, Бельчонок, это… Заколупался совсем. Видишь, какое дело…

(кивает на разложенные детали)

Резисторы ни к чёрту и контакты все окислились… Сижу, на время не смотрю…

(взгляд на настенные часы)


ИРЭН. Бельчонок! Опять ты со своим бельчонком, дедыч! Сколько раз говорила… Просила же: не называй так.

(критически осматривает себя, хлопает по животу, по бёдрам)

Ни фига себе бельчонок! С такой задницей ни в одно дупло не пролезешь.

(из вазочки на столе берёт конфету, отправляет в рот)

Что это у тебя?

(показывает на разбросанные детали)

Решил подпольное производство смартфонов замутить?

(достаёт из кармана сотовый, сверяет время с настенными часами)

У тебя, кстати, отстают.
МИХАЛЫЧ. Это у тебя спешат…

(стучит отвёрткой по столу)

Да это Прокопыч всё… Дядя Тигран… Приёмник мне притащил из своей кладовки. Он у него там столько лет висел – и ничего, а тут… Звука, говорит, не стало. Ну, глянул я – а контакты-то того, окислились… И конденсатор на честном слове… Вот, чиню сижу.
ИРЭН. Нормал! Класс!.. На той неделе ты ему микроволновку ремонтировал, до этого антенну настраивал…

(теперь она берет из вазочки сушку)

Дедыч, у тебя гордость есть? Нормальная человеческая гордость? Это… Как его… Достоинство, блин?

(с хрустом ломает в ладони сушку)

Его под жопу коленом, как последнее это самое… А он им: давайте я вам, грит, чего-нибудь просто так, за бесплатно сделаю. Ну, плиз! А писсуары, грит, вам в мэрии не помыть?..
МИХАЛЫЧ (хмурится). Ну, ладно, ладно! Включила шарманку… Мужу своему плешь грызть будешь, когда появится.
ИРЭН. Во-во, дяде Тиграну! Вот возьму и назло вам всем за него замуж выйду… Дед, ну по серьёзу. Не так, что ли? Кто с работы тебя турнул? Не этот ли любимый твой Тигран Прокопьевич? Не он разве?.. И после этого у него совести хватает тебе на починку разную хренотень тащить! Как ты его вообще на порог пускаешь…
МИХАЛЫЧ. Угомонись, Ирка! Не твоего это ума… Кому сказать: малявка деда своего учит... А! Дожил…

(сдвигает лупу с глаза на лоб)

А чего мне, подскажи, на пенсии еще делать? На диване, что ли, сидеть, на Малахова по ящику пялиться? Сериалы про Мухтара изучать?.. Не могу я без дела, понимаешь? Не могу без этого… Всякого-разного… А так и мне веселей, и людям польза.
ИРЭН. Людям! Да эти люди забили на тебя большой и толстый. Ты для них тридцать лет куранты городские чинил, стрелки переводил, лазил на эту башню как придурок. По винтовой лестнице – на десятый этаж почти! Снег не снег, ветер не ветер, ливень не ливень… А сколько раз ломались они… Ты же тогда целыми ночами там, в этом скворечнике, с тросами и шестерёнками – весь в гавне голубином… Не так?.. А они… Эти… Тебя – по собственному, без всяких премий и выслуги!
МИХАЛЫЧ. Если ты о Прокопыче, то зря. Он тут вообще никаким боком... Он кто? Простой завхоз: инвентарные номера там на стульях трафаретом набить, лампочки, где надо, вкрутить… Заявление моё управделами подписывал. Самолично.
ИРЭН (обмахивается телефонной трубкой словно веером). Какая разница? Все они одна шайка-лейка…

(оглядывает кухню)

Что душно-то у тебя так? Форточку открыл бы…
МИХАЛЫЧ. Не выдумывай, нормально… Терпимо… Вот и видно, что ты, Ириха, ещё салага совсем. Шайка-лейка… Ты пойми: управделами – это второй человек после мэра! Шишка – не нашему Тиграну Прокопычу чета…

(вздыхает)

Но я, Иришка, никого не виню. И всех этих… Я их очень даже понимаю. Решили там…

(палец к потолку)

Решили – всей страной раз и навсегда переходить на летнее время, значит, баста! Значит, назад дороги не будет… И, спрашивается, на кой я им сдался при таком раскладе? А? Зачем им целую штатную единицу держать, зарплату платить, если городские часы переводить больше не надо?
ИРЭН. На кой, на кой… На той! Да хотя бы из уважения к тебе! Ты им вон сколько лет отдал… А они… Справедливо разве?

(со злым хрустом грызёт кусочки сушки)

А накроется в курантах что-нибудь? Разве не было такого, а?
МИХАЛЫЧ. Было, как не было! И много раз – то противовес перекосит, то стрелки по осени к циферблату примёрзнут… Было… Я, Ириш, если по правде, к этим часам, как к живым относился. Да они и были живыми… И есть… Они ведь для нашего города – как сердце. Большое такое, сильное…

(чешет небритую щеку)

Да только мне тут Прокопыч по большому секрету проболтался, будто их реконструировать собираются. Мол, всю механику выкинут, вместо неё установят голую электронику. Да не какую-нибудь – импортную! А время… Время, слышь, Ириха, на особом табло высвечиваться станет. Понятно? И управлять всем этим будет компьютер.
ИРЭН (не очень уверенно). Компьютер, ничего себе!.. Ну, до этого, дедыч, дожить ещё надо. И вообще – вилами по воде… А пока…
МИХАЛЫЧ. Пока – намнут бока! Пока ты только языком чесать, болоболка... Нет, чтобы дедушку своего накормить по-человечески. Рассольничек какой-нибудь там сварганить, картошки пожарить…
ИРЭН. Ага! Бегу и падаю… Для рассольника у тебя жена есть. Пускай она и варит.
МИХАЛЫЧ (скептически). Ну-ну… Дождёшься от неё…

(изображает пальцами решётку)

Закрыли бабку нашу.
ИРЭН. Опять?!
МИХАЛЫЧ. Не опять, а снова… Десять суток. Одно слово – Дванольдва…
ИРЭН. Во, даёт! Я как чувствовала. Месяца не прошло, а она опять… Вскормлённый в неволе орёл молодой… Орлица, блин… За что хоть?
МИХАЛЫЧ (пожимает плечами). Не знаю точно. Вроде, за пикет несанкционированный какой-то – в защиту тополиной аллеи, что ли... Или дубовой рощи… Не помню я.
ИРЭН. Ну, пипец! Ну, бабулю бог послал – не соскучишься! То ей судьба гренландских китов заснуть не даёт, то какие-то исторические усадьбы, которые под снос, то дыра в озоновом слое… Теперь вот тополя спасает… Точно, Дванольдва!
МИХАЛЫЧ. Ну, тебе-то она бабушка родная, а не Дванольдва! Дванольдва – это её те прозвали… Которые… Ну, в общем… Есть такая статья в административном кодексе – за незаконное пикетирование: два ноль, пункт два – вот и прозвали.

(с грустью в голосе)

А в общем-то, Ирка, всегда она такой и была. Всегда, сколько помню… По молодости – то демонстрация в защиту мира, то сбор подписей за освобождение Анжелы Дэвис, то шествие против израильского сионизма. А теперь и вовсе…

(безнадёжный жест рукой)


ИРЭН. Ох, дождётся она когда-нибудь, ох, дождётся…
МИХАЛЫЧ. Типун тебе!.. Ляпнешь тоже… Ты, Ириш, вместо того, чтоб трепаться, ты бы лучше передачку бабушке сообразила. Чай там в пакетиках, доширак какой-нибудь, печенье... Всё ж-таки, десять дней ей в кутузке-то, на тюремной похлёбке. Не девочка уже.
ИРЭН. Ой, да ладно! Десять дней… Кому она там нужна – десять дней… Личность установят, через сутки отпустят, сколько раз уж так было… Деда, я колбаски отрежу?

(направляется к холодильнику)

…Сколько раз – и всё время досрочно выпускают. Штраф выпишут – и гуляй, Вася, жуй опилки! Да и некогда мне по отделениям бегать, передачки всяким узникам совести таскать.
Ирэн тянет за ручку холодильника, но дверца не поддаётся. Ирэн тянет сильнее – результат тот же. Она дёргает изо всех сил – бесполезно.
МИХАЛЫЧ. Некогда ей… Сильно деловая стала? С каких это пор?
ИРЭН. С недавних, дедыч, с недавних…
Девушка предпринимает ещё одну безуспешную попытку открыть холодильник. Ирэн хмыкает, пожимает плечами. Наливает себе чаю.
ИРЭН. У нас это… У нас по району конкурс объявили, на кабельное ведущая местных новостей требуется. Ну, понятно, чтобы голос, внешность, фигура… С внешностью и голосом у меня всё в поряде, а вот фигура…

(вновь – похлопывания по бокам и бёдрам)

Фигурой надо бы заняться. А то в экран, блин, не помещусь.

(прихлёбывает чай)

Я, дед, в фитнес записаться хочу.
МИХАЛЫЧ. Чего?
ИРЭН. В фитнес. Клуб такой, упражнениями там разными занимаются. Под музыку.
МИХАЛЫЧ. Дискотека, что ли?
ИРЭН. Какая дискотека, деда! Говорю же – фитнес. Это как бы спорт, только под музыку. Для фигуры полезно.
МИХАЛЫЧ. А-а, ну тогда поступай, записывайся. Раз спорт – ладно… Хотя ты и так девка ничего… Видная.
В разговоре возникает пауза. Слышится только позвякивание чайной ложечки.
ИРЭН. Там платно… Слышь, дедыч, там платная секция.
Молчание.
ИРЭН. У тебя же пенсия скоро…
Молчание.
ИРЭН. Мне не много и надо-то, деда. Пять тысяч у меня есть, пару штук добавить надо. А лучше – три… А?
МИХАЛЫЧ (кивает). Вон, крайний шкаф. Под банкой с гречкой.
Ирэн живо отставляет чашку, подскакивает к настенному шкафчику.
ИРЭН. Здесь?
МИХАЛЫЧ. Я же сказал – крайний! К плите который… Под банкой, где «Рис» написано.
ИРЭН. Ты же сказал гречка.
МИХАЛЫЧ. Написано «Рис», а лежит в ней гречка. Чего не понятно?
Ира копается в шкафчике, из него на пол падает тяжёлая связка ключей.
ИРЭН. Ой, ключи! Ключи какие-то упали… От гаража?
МИХАЛЫЧ (подбирает связку). Да нет, от курантов это. Запасные. Забыл сдать, когда обходной подписывал. Так и валяются…
Наконец, девушка находит нужную банку. Достаёт купюры.
ИРЭН. Ну, так я беру? Три, да, деда?

(прячет деньги в карман, целует деда в щёку)

Спасибочки! Респект и уважуха. Ты самый лучший дед в мире!.. А что небритый такой? Может, у тебя станки кончились? Давай, куплю.
МИХАЛЫЧ. Ишь ты… Куплю! У тебя же времени в обрез, некогда тебе…
ИРЭН. Да, точняк!

(смотрит время на сотовом)

Вообще зашиваюсь. Бежать, дед, надо – за фитнес заплатить, конспекты у Алинки забрать… В парикмахерскую ещё…
Общий свет на сцене гаснет, пряча от нас и дедушку, и внучку. Но зато яркий луч выхватывает холодильник, который вдруг начинает урчать. Мотор работает всё сильнее, холодильник подрагивает и гремит. Внезапно всё это прекращается, дверца холодильника распахивается и из него осторожно вылезает то ли человек, то ли робот. На человеке-роботе чёрный шлем, на его лицо опущено затемнённое полупрозрачное забрало. Его руки и ноги охвачены тёмными щитками, наколенниками, налокотниками. На груди – что-то вроде защитной кирасы. Тоже чёрной.

Выбравшись наружу, робото-человек несколько секунд стоит у холодильника. Оглядывается, словно обстановку оценивает. Затем решительным шагом направляется за кулисы.


Затемнение

13 часов 18 минут

Михалыч и Тигран Прокопьевич в гараже ремонтируют машину. Точнее, ремонтирует Михалыч, Тигран Прокопьевич солидно прохаживается рядом и развлекает друга разговорами. Время от времени он подходит к импровизированной «поляне», накрытой на верстаке. Наливает, выпивает, закусывает…

На Михалыче – заляпанная солидолом клетчатая рубаха, старые брюки. На лбу – знакомая нам лупа. Зато его приятель одет с иголочки: яркий красно-белый спортивный костюм с узорами и надписью RUSSIA на спине. Из-под костюма выглядывает большой галстук-бабочка золотого цвета.


МИХАЛЫЧ (копаясь под капотом). Нет, тут не в свечах дело. Не в свечах… И провода тоже ни при чём… Ну-ка, Прокопыч, дай ключ на двенадцать.
Тигран Прокопьевич подаёт Михалычу гаечный ключ.
МИХАЛЫЧ. На двенадцать я сказал, а не на четырнадцать! Вот… Сейчас топливопровод глянем.

(гремит под капотом чем-то железным)

Топливопровод, Прокопыч, это такая штука… От него чего угодно ждать можно. Вода попала, грязь какая-нибудь – и всё, пиши пропало!
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ (наливая себе из бутылки). Точно, точно, топлипровод это! У меня на него сразу подозрение. Про свечи это я так, на всякий пожарный… Бывает, что и свечи… Их тоже проверить бы, а Михалыч?
МИХАЛЫЧ. Проверим, проверим… Всё проверим…

(после паузы)

Как у вас там?
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ (выпивает). Где? На работе-то?.. Да нормально. Всё как при тебе, ничего нового. Работаем потихоньку.
МИХАЛЫЧ. Потихоньку? Это хорошо… Хорошо, когда потихоньку…
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Скажешь тоже! Чего хорошего, если потихоньку? Когда потихоньку – застой это называется. Надо, чтобы… Это… Бурлило всё… Развивалось… Тебе плеснуть?
МИХАЛЫЧ (отрицательно мотает головой). Ты это к чему? Ну, насчёт того, чтобы всё бурлило?
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. А к тому, что пора бы нам уже бросать эти рассуждения: потихоньку, мол, полегоньку… Потихоньку да на кривой козе мы далеко не уедем. Менять подход нужно!

(с аппетитом жуёт бутерброд)

Сейчас, Михалыч, всё надо в темпе, в темпе… Чтоб динамика была, драйв, как молодые говорят… Ну и результат, конечно! Время сейчас, Михалыч, такое наступает.
МИХАЛЫЧ. А что время? Какое – такое? Время – оно всегда время… Какую эпоху ни взять – в сутках 24 часа, 1440 минут, 86 400 секунд. Это я тебе, Прокопыч, как часовщик со стажем говорю.
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Э-э! Рассуждаешь, как это самое… Нельзя так, нельзя! Секунды, минуты, может, и те же, но наполнение, содержание у них иное… Вот летнее время навечно установили. Думаешь, просто так это? Прихоть чья-то, блажь? Нет!

(наливает, выпивает, закусывает)

Сигнал нам такой сверху: раз твой рабочий день теперь раньше начинается, значит, и успеть тебе надо больше… Наполнить своё рабочее время, так сказать, содержанием, смыслом… Вот тогда и в державе будет порядок, и лично у тебя – всё в шоколаде.
МИХАЛЫЧ (из-под капота). В точку!
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Ты со мной согласен?
Михалыч выбирается из-под капота, в руках у него топливный шланг.
МИХАЛЫЧ. В точку я тогда – насчёт топливопровода... В нём загвоздка.

(глядит в трубку на просвет)

Да тут места живого нет, грязью всё заросло. Глянь сам…
Михалыч показывает трубку Тиграну Прокопьевичу, тот без особого интереса заглядывает в неё.
МИХАЛЫЧ. Ты когда систему в последний раз проверял?
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Систему-то? Топливную?.. Не знаю… Не помню я… Да и вообще, при чём тут система? Я ж тебе о другом, Михалыч. Я в широком, так сказать, аспекте… Ты вообще-то согласен? В принципе?
МИХАЛЫЧ. С чем?
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Ну, с этим… Что нужны новые подходы, новые решения… Что отныне все как один, с удвоенной энергией… И, самое главное, – при непосредственном участии!
МИХАЛЫЧ (прищурился). Тебя что, на повышение? Должность новую дают?
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВЧ (поправляет бабочку). Должность, повышение… Разве в этом суть? Не место красит, как говорится… Дело-то не в том, какое кресло человек занимает, а в том, что это за человек. Какой у него административно-деловой потенциал.
МИХАЛЫЧ. Понял, понял… Ну, поздравляю с назначением!
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Погоди, рано ещё. Сглазишь… Да и назначения ещё нет, всё только в планах… Зреет, так сказать, соответствующее решение… Слухи ходят разные, но достоверные, имеющие под собой… Вот именно…

(отправляет в рот шпротину)

В кабинет управделами могу скоро переехать, вот как! Нынешний-то что учудил… Сидим мы тут на аппаратке, отчёты, сводки слушаем, ля-ля-кренделя… Треплемся меж собой в полголоса, кто о хоккее, кто о рыбалке. А этот возьми – и ляпни: с переходом на летнее время я, мол, сам не свой стал. Не высыпаюсь, говорит, ничего на работе не успеваю. Так вот буквально и брякнул: не успеваю ничего на работе! Ты можешь себе представить?

(отрезает себе сала)

Сам наш лично хоть этого и не слышал, но передали ему быстро. Стук, как известно, доходит быстрее звука… Ну и в тот же день управляющего к себе, на ковёр. Разговор был… Долгий… Рассказывали: вышел из кабинета – морда в пятнах, потный весь, глаза навыкате, как у рака…
МИХАЛЫЧ. Думаешь, снимут?
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Приказа пока нет, но… Что ещё с ним делать, не оставлять же… В то время, когда поставлены такие задачи, когда наметился коренной перелом… А у этого завал на работе. Не высыпается он ночью! Получается, он у себя в кабинете днём спит? И кому это надо?.. Я так понимаю: не справляешься с работой в новых исторических условиях – отойди в сторонку, освободи место для тех, кто… Ну, в общем… Других… И кемарь себе дома на здоровье.
МИХАЛЫЧ. Логично. Только я, Прокопыч, если честно, тоже всё никак к новому времени не привыкну. Столько лет два раза в год часы переводили, а тут… Херомантия какая-то выходит: утром встаю, а не по себе как-то, организм протестует…
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Херомантия – это, Михалыч, у тебя в гараже. Жара, как в плацкартном под Геленджиком…

(снимает спортивную курточку, остаётся в футболке с логотипом SOCHI-2014)

А ещё – в сознании не до конца перестроенном. От кого, от кого, а от тебя я меньше всего ожидал… Ты же вон сколько лет на такой ответственной работе… Был…

(предупреждая возражения собеседника)

Нет, нет, не спорь – на ответственной! Не кому-нибудь другому – тебе самые главные часы города поручены были. Ты же лично отвечал, чтобы они минута в минуту, секунда в секунду… Остановись куранты – и жизнь бы в городе замерла… Ну, ладно, не замерла, но осложнилась бы, перепуталась. Но ты такого ни разу не допустил. Ни разу, Михалыч! За что и был… И неоднократно… И в торжественной обстановке… Как сейчас помню: грамота к юбилею, в красивой такой рамочке. За это надо выпить.
Тигран Прокопьевич наполняет свою рюмку. Выпивает.
МИХАЛЫЧ. Ну-у, вспомнил… Когда это было! Сто лет в обед…
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Не важно, когда. Важно – с кем. И ещё важнее – что всё-таки было!.. Что, скажешь, плохо жил? Надо было тебе путёвку – пожалуйста! По профсоюзной линии, за пятьдесят процентов. Понадобились запчасти для курантов – нет проблем! Выписывали с лучших заводов, по каталогам… А когда годы эти настали… Смутные, непонятные… Я ж тебе продуктовые наборы – по первому списку. И видик, и комплекты постельного белья под зарплату, и пуховик китайский двухсторонний… Помнишь? Всё у тебя было… Да и сейчас… Бедствуешь разве?

(оглядывает помещение)

Вон у тебя гаражина какая! Квартира целая. Да тут жить можно…

(прохаживается)

Вилла, а не гараж! Потолок – ого-го!.. Стены под плитку… Ямы… Ямы две у тебя?
МИХАЛЫЧ. Смотровая и овощная.
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Вот! Две ямы…

(подходит к люку овощной ямы)

Овощную под кессон делал? Правильно, влага по весне проникать не будет. Она у тебя сколько метров?

(пробует открыть люк)

Она у тебя закрыта, что ли? На ключ крышку запираешь?

(снова тянет за ручку крышки, но та не поддаётся)

Нахрена ты её закрываешь? Вентиляции же нету, воздух застаивается. Картошка гнить начнёт…
МИХАЛЫЧ. Моя не сгниёт, не боись! А вот шланг твой топливный… Ещё б немного – и точно бы сопрел, лопнул бы по сгибу. И тогда неизвестно что…

(демонстрирует приятелю дефектный шланг)

Стенки аж закоксовались от серы. Бензин у хачиков заливаешь? Экономишь?
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Ну, есть немного… Бывает… А чего зря деньги транжирить-то? На трассе стараюсь заправляться, там подешевле.
МИХАЛЫЧ. Оно и видно! Бодяжат там, Покопыч, бодяжат сплошь и рядом… Левый чеченнефтепродукт 95-м немного разведут, присадки кинут – и в цистерну. Через полгода вкладыши летят, клапана прогорают...

(берёт насос, присоединяет его к топливному шлангу)

Качай, давай.
Тигран Прокопьевич послушно жмёт на поршень насоса.
МИХАЛЫЧ. Всё, хорош…

(смотрит на просвет)

Вот теперь более-менее… Промоем – и на место, послужит ещё. Но при следующем ТО лучше на новый смени. И фильтр тоже... Понял?

(копается в моторе)


ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Ты, Михалыч, серьёзно это – насчёт клапанов? Правда, что ли, прогорают? Ничего себе… Нет, мне нельзя, чтобы прогорали. Мне без машины никак… Да и не только мне. Сейчас такой темп, что без колёс… Да сейчас все на машинах!

(подходит к другу)

Ты, Михалыч, хоть в курсе, сколько на нашей планете машин бегает? Вот то-то… Математики подсчитали, что если их в одну цепочку выстроить, получится два расстояния от Земли до Луны!
МИХАЛЫЧ. Да будешь ты на колёсах, будешь…Сейчас шланг на место, бензинчику качнём… Попробуем… Ну-ка!

(включает зажигание, двигатель начинает работать)

Ну, вот, как часики... Швейцарские.

(вытирает руки)

Ну а с бензином ты того… Не шути… На трассе у деляг заливать – себе дороже. Там у них такой коктейль Молотова…
ТИГРАН ПРОКОПЬЕВИЧ. Ладно, хоккей… Понял всё… Хорошо, что предупредил, я на них теперь комиссию из торготдела натравлю, пусть им там перья как следует взъерошат.

(с сожалением смотрит на недопитую бутылку)

Ну, я тогда того, Михалыч… Пойду… Времени-то уже, наверно…

(достаёт из кармана песочные часы)

Ну, точно, что я говорил… Ничего себе мы тут… А? Во время-то за работой летит!

(убирает часы)

За машину – спасибо, выручил по-дружески… Только это… Слышь, Михалыч, пусть она пока здесь до понедельника, а? Куда я сейчас в таком виде… А гараж у тебя всё равно пустой. Лады?
Свет гаснет. Остаётся один прожектор, который делает акцент на люке овощной ямы. Под ним явно что-то происходит: оттуда доносятся приглушённые неясные звуки. Наконец, люк распахивается и в проёме появляется голова в чёрном шлеме. Еще секунда – и человек в тёмных доспехах уже вылез наружу. За ним из ямы появляется другой, третий… Все они как близнецы похожи друг на друга. Постояв у распахнутого люка, чёрные люди-роботы деловито и организованно покидают сцену.
Затемнение

17 часов 09 минут

Пригородная электричка. По грохочущим на рельсовых стыках вагонам – от хвоста поезда к его голове – идут Дванольдва и Санёк. Точнее, не идут, а почти бегут. Сухопарая Дванольдва стремительно шагает по раскачивающемуся вагону, за матерью едва поспевает грузный, страдающий одышкой Санька. За его спиной – позвякивающий чем-то металлическим рюкзак, в руке у него поводок, за который Санёк тащит большого флегматичного лохматого пса по имени Нохча.
ДВАНОЛЬДВА. …А я майору говорю: хренушки куда я с этого места уйду! Хоть бейте меня, хоть режьте. И плакат тоже сворачивать не буду... Ну и что с того, что там по матершинному? А как с этими узкоглазыми ещё разговаривать? Они ж нормального языка не понимают. Островов им захотелось! А харя жёлтая не треснет? Да я им, сукам еще Рихарда Зорге припомню, Сергея Лазо! Цусиму, блядь!..
САНЁК. Ма, погоди! Куда ты так летишь, ма?.. На пожар, что ли?..

(к Нохче)

Ну, шевели батонами, плетёшься, как неживая…

(к матери)

Ма, давай, здесь сядем… Смотри, свободно.
ДВАНОЛЬДВА. Не-е, давай дальше… Жарко тут, солнце… Там лучше.
Они проходят тамбур между вагонами.
ДВАНОЛЬДВА. Десять суток, Сашка, десять суток! Как рецидивистке какой-то!.. Старой больной тётке, бывшему ударнику соцтруда, участнице юбилейного съезда профсоюзов... Одним росчерком – как урке последней... И это правосудие? Это хер моржовый, а не правосудие!
САНЁК. Ну, отпустили же! Даже суток не отсидела… Что закусилась-то?
ДВАНОЛЬДВА. Попробовали бы не отпустить! Я бы этому майору… Я бы, Сашка, там такого шороху навела! Я ж все законы – от и до… Они мне наручники – а я им бац выдержку из полстапятого приказа. Они меня в обезьянник, а я им – херакс цитату из кодекса! Часы отобрать хотели, не положено, мол…

(на ходу демонстрирует большой карманный хронограф)

А я им – параграф из уложения о внутренней службе... Им и крыть нечем.
САНЁК. Рискуешь, ма, по самому краю вообще-то… Тебе что, больше всех надо? Ладно, в этот раз… А когда в машину бразильского консула банан кинула? Тебе ж тогда уголовная статья корячилась!
ДВАНОЛЬДВА. Ну и что? За правое дело – можно! Не зазорно и не обидно… А чего они там у себя джунгли вырубают? Это же лёгкие планеты! А они их – под топор, ётать, под бульдозер… Ну как, скажи, ещё на этих сусликов воздействовать? Вот и не стерпела, запустила бананом.
САНЁК. Теракт за нефиг делать пришить могли. Дипломатический скандал…

(к Нохче)

Ты пошустрее можешь? Варёная, что ли?
Под грохот колёс старуха, мужчина и собака проходят новый вагонный стык.
ДВАНОЛЬДВА. Ничего, ничего… Это есть наш последний и решительный… Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»... Мы за ценой не постоим!
САНЁК. Слышь, ма! А может, хватит приключений-то искать? Не забыла, что тебе ещё иск выплачивать за нигерский «Лексус»?
ДВАНОЛЬДВА. Не нигерский, а нигерийский. Из ихнего торгпредства машина… Эх, жалко, не дали мне дописать тогда!
САНЁК. А ты хотела, чтобы охранники стояли и тупо смотрели, как ты на новеньком джипе гвоздём целое воззвание царапаешь?.. Ма, это что, смехуёчки тебе? – дверь и переднее крыло. Плюс – на капоте ещё…
ДВАНОЛЬДВА. А я ещё на багажнике хотела череп с костями нарисовать! Они ж там у себя всех слонов на бивни извели – раз. Поголовье жирафов упало – два. Третье – белые носороги вообще под угрозой… А эти мартышки тут на джипах рассекают. Ну, вот и достала гвоздь…
САНЁК. Пристрелил бы тебя этот маугли – и всё. Менты рассказывали: он уже пистолет доставал…
ДВАНОЛЬДВА. А что им… Им человека убить – что два пальца обоссать… Запросто! Они ж там у себя северные племена вообще истребляют. Под корень! Те самоопределения хотят – а эти на них с пулемётами…
САНЁК. Вот и тебя когда-нибудь из пулемёта… Не приедет наряд вовремя – и замочат.

(указывает на скамейку)

Глянь, ма, вон места хорошие… И вон там тоже… Давай сядем.
ДВАНОЛЬДВА. Сесть, Сашка, мы ещё успеем. Вперёд, всегда вперёд!..
Они минуют очередной тамбур.
САНЁК. Ну, здесь вообще пусто, ма. Хочешь, вон там, у окна? У меня уже ноги отваливаются…
ДВАНОЛЬДВА (насмешливо). Ноги! Вдвое меня моложе – и ноги у него… А как в армии, забыл? Учения? Тревоги? Марш-броски ночные?..
САНЁК. Так то ж в армии… Там война была… Там, ма, обстановка, условия…
ДВАНОЛЬДВА. Точно – обстановка! Правильно мыслишь. А здесь что? Не обстановка и не условия? А?.. Оглянись. Людей поспрашивай, газеты почитай… Поголовье лосося за десять лет вдвое сократилось, в Исландии итоги референдума аннулировали, цены за баррель снова упали… А загрязнение Байкала? А америкосы со своей ПРО?.. А ты говоришь война!

(широкий жест)

Вот они где – война и обстановка…
Мать и сын подходят к следующей двери, отделяющей вагон от тамбура. Дванольдва пытается сдвинуть дверь, та не поддаётся. Она дёргает сильнее – тот же эффект.
ДВАНОЛЬДВА. Что за срань такая? Ну-ка ты, Саш…
Санёк подходит к двери, сильно тянет за ручку. Потом наваливается плечом. Бесполезно – дверь, как монолит.
САНЁК. Никак, ма… Вообще никак… Перекосило, наверно, ролики заклинило.
ДВАНОЛЬДВА. Во, видал? Бардак, во всей стране полный бардак… Как зимнее время запретили – началось: пароходы тонут, самолёты падают, министры воруют, реки мелеют, в электричках духан, двери не открываются… Збись!

(осматривает вагон)

Ладно, тут мощи бросим… Вон там, вроде, тенёк.
Они занимают место на пустующей скамейке. Санёк швыряет свой рюкзак рядом, вытирает пот с лица и шеи. Нохча ложится под лавку в ногах у хозяина.
САНЁК (достаёт армейскую фляжку, делает пару глотков). А-а, хорошо! Тёплая только…

(протягивает флягу матери)

Хлебнёшь, ма? Нервы успокаивает и вообще…
Дванольдва делает отрицательный жест головой. Сидит, смотрит в окно. Санёк, убрав фляжку, раскрывает рюкзак, достаёт оттуда пустые жестяные банки из-под пива и начинает методично плющить их ботинком.
САНЁК. Суд-то скоро?
ДВАНОЛЬДВА (не отрываясь от однообразного заоконного пейзажа). Не интересовалась… Пришлют повестку – узнаю.
САНЁК. А может, не пришлют? Забудут…
ДВАНОЛЬДВА. Эти забудут! Догонят и ещё раз забудут… Миллион ржавых бочек с соляркой на Новой Земле – это они забудут. Семипалатинский полигон дезактивировать – тоже… А забыть старухе штраф за неповиновение выписать – это ни в жисть!
САНЁК (продолжая давить банки). Как сказать… Это смотря на кого нарвёшься, ма. Люди – они ж разные. Вот как эти банки – одна из-под «Тинькова», другая – «Жигулёвское», эта – вообще квасом в той жизни была…

(гладит высунувшуюся из-под лавки Нохчу)

Лежи, лежи!.. Вот у нас в батальоне зампотыл был. Мы с Андрюхой такие к нему подходим: товарищ капитан, нам на боевое завтра, нам сухпай на группу положен... А этот кент, прикинь: ой, ребята, извините, совсем забыл выписать со склада, вы уж там сами как-нибудь…
ДВАНОЛЬДВА. Ну и что? И как вы?
САНЁК (глоток из фляги). Ну, как… В первый раз замужем, что ли? Передовое охранение в деревню влетает, ближайший дом бэтээром – под фундамент. Ну, чернота, понятно, сразу слетается. Все орут, руками машут… А мы им: у вас на всё про всё полчаса. Мясо, хлеб, консервы, чачу – сюда. Тогда остальные вигвамы целые будут. Время пошло.
ДВАНОЛЬДВА. И как? Несли?
САНЁК. А куда эти гуманоиды денутся? Сакли-то свои жалко. Мешками тащили! Ещё и спасибо потом говорили, что мы весь аул не раскатали… Вот так и жили первые полгода. А потом я узнал: сразу после действий зампотыл наш уволился, бизнес себе купил, домик нехилый в Подмосковье отгрохал… Тогда я и сообразил, куда наши пайки уходили.
ДВАНОЛЬДВА (после продолжительной паузы). Да, хлебнул ты… И как только уцелел? Мы с отцом прямо извелись, пока ты там…

(достаёт трубку, кисет. Набивает трубку табаком)


САНЁК. Да ладно, ма, ты давай уж не того… Не преувеличивай… Извелись-переизвелись… Что, я не знаю? Ты по митингам своим скакала, батя ходики городские чинил, стрелки крутил… Извелись они! Три посылки за два года – это как? Другие вон по две в месяц получали.
Санёк прекращает плющить банки. Сидит, сгорбившись, угрюмо смотрит в пол. Наверное, что-то вспомнил.
ДВАНОЛЬДВА. Не три, а четыре. Да и не в этом дело, Саш... Сам подумай: когда мне было посылки паковать? Сегодня, положим, – экологический автопробег. Завтра – меня на день памяти жертв репрессий зовут. Послезавтра – митинг против незаконных привилегий… И так каждый день, Санька, каждый божий день!

(пауза)

Живой ведь вернулся? Живой… Руки-ноги на месте… И слава тебе господи!

(закуривает трубку)

Чего едем-то так долго?
САНЁК. Так электрон же не скорый, он со всеми… Вот и плетёмся… Без пятнадцати должны быть.

(щёлкает ногтем по стеклу часов на своём левом запястье)


ДВАНОЛЬДВА (взгляд на часы сына). Андрюшины?
САНЁК (кивает). А чьи же?.. Его…

Очередная пауза. Санёк глядит в окно, Дванольдва пыхтит трубкой.


ДВАНОЛЬДВА. На работу-то скоро устроишься?
САНЁК. Да, скоро… Да…
ДВАНОЛЬДВА. Третий год уже это слышу. Всё скоро да скоро… И до этого тоже сколько! А сам – палец о палец… Ладно уж мы, старики, что тебе перед нами… А перед дочерью не стыдно?
САНЁК. Перед Иркой-то? А чего мне перед ней краснеть? Или ещё перед кем-то… Я свои два года – от звонка до звонка… Честно, не то что некоторые…

(достаёт фляжку, пьёт)

У меня, ма, четыре боестолкновения, две спецоперации в условиях горной местности, медаль, контузия…
ДВАНОЛЬДВА. Ага… Вот контузию этим и лечишь…

(кивает на фляжку)


САНЁК. А хоть бы и этим! Хоть бы и этим, ма… Иногда и вправду помогает.

(увидев, что мать снова отвернулась к окну)

Да ладно, ма, чего ты… Что ты в самом деле… На той неделе устраиваюсь. Охранником.

(поймав недоверчивый взгляд)

Не веришь? Вот, гляди…

(вытягивает из кармана сложенную вчетверо газету)

Видишь – объявление. Специально подчеркнул… Вот: в крупное тепличное хозяйство требуются охранники. Лицензия не обязательна. Опыт службы в армии и наличие спортивного разряда приветствуются...

(убирает газету)

А я ещё и со служебной собакой!
ДВАНОЛЬДВА. Звонил уже?
САНЁК. Туда-то? В тепличное?.. Звонил. И даже на собеседование ездил... Правда, начальника не застал, в отпуске он, за бугром где-то загорает. Но секретутка сказала, что скоро вернётся и моё заявление подпишет.
ДВАНОЛЬДВА. А вдруг не подпишет?
САНЁК. Подпишет! У меня ж две спецоперации, четыре боестолкновения… Опыт… Нохча… Где они ещё такого найдут?
ДВАНОЛЬДВА (вздыхает). Хорошо бы! А то нам с отцом теперь на две пенсии… Не очень-то пожируешь…Иришка опять же со своей учёбой – знаешь: то одно ей, то другое…
САНЁК. Да всё путём будет, ма, всё нормально… Честно, вот увидишь!
Поезд въезжает в тоннель и становится совсем темно. Когда загорается дежурное освещение, мы видим, что вагон пуст. Спустя некоторое время заклинившая дверь сдвигается, и в вагон со стороны тамбура начинают входить люди в тёмной униформе, в шлемах с опущенными забралами. Они похожи друг на друга – словно клоны. Их много. Они молчат. Построившись в некое подобие шеренг, чёрные робото-люди так же безмолвно следуют за кулисы.
Затемнение

20 часов 32 минуты

На слабо освещённой сцене – какие-то непонятные всполохи. То слева, то справа… Гул моторов, уханье дальних взрывов, приглушённый треск очередей… Очень похоже, что где-то идёт бой.

Свет на сцене становится ярче, гул нарастает. Грохоча гусеницами, и выплёвывая в воздух чёрные хлопья не сгоревшей солярки, на сцену вываливается БМП. Точнее, кормовая часть боевой машины пехоты. Судорожно дёрнувшись, бээмпэшка неподвижно замирает. Верхний люк откидывается, из него с автоматом в руке выскакивает Санёк. Он бросается на землю, занимает огневую позицию, стреляет.


САНЁК (кричит). Засада, мужики, засада!.. Все назад, под машину!.. Занять круговую!.. Лёха, дай из граника по водонапорке, там, кажись, снайпер. Петро, связь есть? Сообщи о бое, дай координаты, запроси вертушку… Бить короткими, экономить патроны!
Перестрелка продолжается. На заднем плане то и дело мелькают фигуры, похожие на людей-роботов в чёрных шлемах. Спустя непродолжительное время откуда-то сверху раздаётся свист вертолётных лопастей.
САНЁК. Ребята, это наши! Подмога!..
Сверху на сцену падают коробки.
САНЁК. Парни, это боеприпасы… Живём!
Откуда только что сыпались коробки, разворачивается верёвочная лестница. По ней не без изящества спускается девушка в эффектном облегающем костюме. Она очень похожа на Ирэн, только волосы у неё не зелёные, а фиолетовые. В руках у девушки микрофон.
ДЕВУШКА. Это не боеприпасы. Это сухой паёк. Усиленный, офицерский... В него, между прочим, шоколад входит, сгущёнка и даже мороженое.

(демонстрирует свой «микрофон», который оказывается мороженкой)


САНЁК. Да при чём тут?.. Нафига шоколад? Нам патроны нужны, патроны!
ДЕВУШКА. Патроны – следующим рейсом. А пока расскажите телезрителям о ваших нелёгких армейских буднях.

(подсовывает ему микрофон-мороженку)

Как у вас здесь с личным временем? Зимнее обмундирование уже получили? Факты дедовщины имеются? Письма от родных вовремя приходят?..
САНЁК (растерянно). Письма? Да, письма, вроде, вовремя… Более-менее… Только вот посылки…
ДЕВУШКА. Что – посылки?
САНЁК. Посылки редко приходят, раз в полгода… Вы бы это… Вы бы поосторожнее: у них там снайпер на водонапорной башне.
ДЕВУШКА (улыбается и облизывает мороженое). Вам показалось… И вообще, это не водонапорная башня. Это городские куранты. Мы там только что пролетали, никакого снайпера не видели.
САНЁК. Там он, клянусь!.. Я сам вспышки видел. И выстрелы оттуда…
ДЕВУШКА (смеётся). Какие же это выстрелы? Это часы так бьют. Слышите?.. Полночь ведь…
САНЁК (прислушивается). Да… Наверно… Только странно…
ДЕВУШКА. Что странно?
САНЁК. Полночь, а светло!
ДЕВУШКА. Ничего странного. Светло – это потому что на летнее время перешли… Да вы берите коробки, берите… Это всё для вас.
Санёк поднимает ближнюю к нему коробку, распечатывает.
САНЁК. Что это? Вы говорили – сухпай. А тут часы…

(вынимает из коробки наручные часы, разглядывает их)

Это же… Это же Андрюхины часы! Откуда они у вас?
ДЕВУШКА. А чего тут такого? Ведь я и есть Андрей.
Санёк переводит взгляд на девушку. И в самом деле – перед ним уже Андрей: старый комбез, танковый шлем на затылке, вечно перемазанное солидолом лицо. Такой, каким он его и запомнил.
АНДРЕЙ. Что смотришь? Я и есть Андрюха. Не узнаёшь, что ли?.. Я же тебе сам эти котлы подарил – за пару недель до того боя. Помнишь? Ну?..

(он подходит и надевает часы на руку Саньку)


САНЁК. Конечно, помню, ничего я не забыл… Ты тогда сказал, что скоро домой, что на гражданке они тебе ни к чему, что там новые купишь... Модные, электронные… Ты хотел, чтобы я эти часы себе оставил. На память… А вот я… Я ничего не успел тебе подарить.

(звук близкого разрыва)

Андрюха, ты слышь… Ты поаккуратней! У них снайпер с башни работает.
АНДРЕЙ (с улыбкой). Да ладно! Мне теперь не страшно… Как у тебя-то дела? Парадку к дембелю заготовил? А альбом? Пацики в роте все целые? Взводный не лютует? Родители пишут?..
Вместо ответа – ещё одна верёвочная лестница с невидимого вертолёта. По ней ловко спускается Дванольдва с трубкой в зубах.
ДВАНОЛЬДВА (громко – с лестницы). Пишем, Андрюшенька, пишем! Только вот посылку всё никак… То ящиков на почте нету, то денег у нас с дедом… Да и некогда… Мне вот транспарант поручили изготовить, протестовать с ним будем. А куда его крепить, не знаем. Надо бы на хорошее место повесить, на самое видное.
АНДРЕЙ. Самое видное – это куранты. Там сразу все заметят. Весь город.
ДВАНОЛЬДВА. Вот, вот! На курантах… Огромный такой плакат, а на нём – крупными буквами… Поможешь, Андрюшенька?
АНДРЕЙ (смеётся). Я бы с удовольствием… Только я не очень-то… Не умею я.
Санёк делает шаг вперёд, отгораживая друга от матери.
САНЁК. Не может он, ма… Он в бээмпэшке сгорел, когда на фугасе – у ЖД переезда… Не может, понимаешь?.. Его потом из боевого отделения лопатой выскребали, совковой… И в коробку – всё, что осталось… В такую же…

(демонстрирует коробку от сухпая)


ДВАНОЛЬДВА. Тогда давай её мне…

(забирает у сына коробку)

Я вместе с ней – на куранты…
Откуда-то из-под гусениц БМП выпрыгивает человек в милицейско-полицейской форме. Он очень похож на Тиграна Прокопьевича, даже галстук-бабочка такой же. Низко пригибаясь, он короткими бросками добегает до Дванольдва, пытается выхватить коробку из её рук.
ЧЕЛОВЕК С БАБОЧКОЙ. Ещё чего – на куранты! Несанкционированная акция! Это двадцатая статья, пункт два… Плюс нарушение общественного порядка… До пятнадцати суток административного ареста!
ДВАНОЛЬДВА (не отдаёт коробку). Какие ещё пятнадцать? Какие?.. Не свисти! Я все законы знаю, там и близко нету никаких пятнадцати… В глаза, гад, врёт! Думаешь, управу на вас не найду?..

(начинает карабкаться вверх по лестнице)


ЧЕЛОВЕК С БАБОЧКОЙ. Да это же сопротивление! Неповиновение! Уголовная статья!..

(тоже хватается за лестницу и лезет следом за Дванольдва)


ДВАНОЛЬДВА (поднимается ещё выше). Отдай ему!.. Ага!.. А хрен на блюде не хочешь? А ха-ха тебе не хо-хо?..

(швыряет в него свою трубку)


ЧЕЛОВЕК С БАБОЧКОЙ (он уже преодолел несколько ступенек). А это уже оскорбление действием! Плюс словесно… Я этого так не оставлю… Прошу занести в протокол…
Рёв невидимого вертолёта нарастает, а потом уходит куда-то в сторону. Очевидно, что машина начинает подниматься, унося за собой верёвочные лестницы и висящих на них людей. На сцене становится относительно тихо.
САНЁК (переводит взгляд на Андрея). Андрюха, слышь… Раз ты не дома ещё, раз ты здесь… Забери часы, а? Пусть они у тебя останутся. Может, тогда всё по-другому будет…

(хочет снять часы со своего запястья)


АНДРЕЙ (останавливает его). Не надо… Не надо, Санёк! Не нужны мне они теперь. Зачем мне они?.. Нормально всё, Саныч, пусть у тебя… Тебе нужнее.

(начинает медленно отходить к подбитой машине)

Пора мне, братишка… Ты, главное, это… Ты пацанов береги… И себя тоже… Ладно?.. А мне пора… Пора мне.
САНЁК. Не уходи, Андрюха! Мы тут на засаду нарвались… Снайпер ещё… Не уходи, я автомат тебе дам, поможешь… А?
АНДРЕЙ (улыбается и отходит). Справитесь… Отобьётесь… Скоро спецназ четвёртого гвардейского подскочит, они тут рядом… Всё зашибись будет, я знаю.
Андрей подходит к БМП, открывает кормовой люк, втискивается внутрь. Люк за ним закрывается.
САНЁК (подскакивает к люку, дёргает за ручку). Андрюха, не уходи! Мне ещё сказать столько… Не уходи!

(продолжает дёргать, но люк не поддаётся)

Я так давно тебя не видел, а ты… Куда же ты? Я спросить хотел… Столько всего у тебя спросить хотел…

(лупит по закрытому люку кулаками)


Сцену заволакивает дымом от упавшей трубки Дванольдва. В его клубах то и дело мелькают фигуры людей в чёрных шлемах и чёрных доспехах. Их становится всё больше, постепенно они заполняют всю сцену и оттесняют Санька от бронемашины.

Громко и беспорядочно бьют часы-куранты. Их бой напоминает звук лопнувшей гранаты.

Свет на какое-то время гаснет, а когда становится светло, мы снова видим знакомую кухню. Михалыч спит, сидя за столом и уронив голову на руки. Перед ним – детали разобранного радиоприёмника.

С другой стороны стола с тарелкой пельменей устроилась Дванольдва. Сидит, ест, изредка укоризненно поглядывает на мужа.

Неожиданно она роняет на стол вилку. От громкого звука Михалыч поднимает голову.
МИХАЛЫЧ. А? Что?.. Ничего себе… А я думал, улетела… А она здесь… Ну и ну!
Дванольдва продолжает невозмутимо есть пельмени.
МИХАЛЫЧ. Это что ж… Заснул я, что ли?

(потягивается)

А мне, мать, это… Сон мне приснился… Приснилось, что ты на вертолёте улетела. Хвать за верёвочную лестницу – и того… Вжик!

(качает головой, смеётся)


ДВАНОЛЬДВА. Ага, правильно! Так оно и было… Вжик – и в девяносто шестое отделение… Только не на вертолёте, а в бобике ментовском. В ИВС целую ночь в обезьяннике, вместе с наркошами… А супругу законному – посрать. Устроился на тёплой кухне и сны смотрит… И как ты в такой духотище вообще спать можешь?
МИХАЛЫЧ. Ну, хорош, чего ты… Завелась – бензопила «Дружба»… Я к тебе как раз и собирался. Позвонил в девяносто шестое, а дежурный говорит: выпустили уже. Чего в такую даль ехать-то было?..
ДВАНОЛЬДВА. Перец подай… Чего ехать, чего ехать… Чтоб жену хотя бы морально поддержать – вот чего ехать.

(кивает на детали)

Опять Прокопыч приволок?
МИХАЛЫЧ. Он… Слушай, а может, тебе салатику? У меня есть, я утром сделал – с майонезом, как ты любишь… А пить что? Кефир будешь?
ДВАНОЛЬДВА. Будешь… После тюремного хлебалова всё будешь! Там кашу один раз дали, да и то… Овсянка на воде – свиньи в голодный год жрать не станут.
МИХАЛЫЧ. А хлеб чего старый взяла? Я днём свежего подкупил. Вон, в мешке.
ДВАНОЛЬДВА. Откуда я знаю, где у тебя свежий. Думала – это свежий…
МИХАЛЫЧ. У тебя…

(невесёлая усмешка)

Конечно, ты же в отделениях чаще бываешь, чем дома. Откуда тебе знать?..

Михалыч тяжело поднимается, чтобы нарезать хлеб.


ДВАНОЛЬДВА. Остришь? Ну, остри, остри… А мне вот не до улыбок. Когда тебя дубинкой по копчику – не очень-то полыбишься… Или из баллончика – слезоточивым в морду…
МИХАЛЫЧ. Не лезь на рожон, вот и не будут из баллончика… Чего ты, мать, на старости лет, в самом-то деле? А? Больше других надо? Аральское море пересыхает – спать она не может… Ах-ах, норвежцы на наш суверенный шельф покушаются!..

(выкладывает хлеб на тарелку)

Ладно, молодая была, бегала, вылупив шары, по своим пикникам…


ДВАНОЛЬДВА. Не пикникам, а пикетам… Соль где?
МИХАЛЫЧ (подаёт соль). По молодости – куда ещё не шло… Хоть и злился, хоть и ревновал тебя – но ладно… Под каждой крышей свои тараканы… Входил в положение: за Луиса Корволола вступиться надо, Дину Риду, опять же, поддержку оказать, Саманте этой… Как её? Да, Смит!.. Взносы осводовские собрать, лекцию общества «Знание» организовать… Но сейчас-то чего? Чего тебе не сидится-то?
Берёт из холодильника кефир, наливает жене.
ДВАНОЛЬДВА. Корвалана, а не Корволола… Посидишь тут с вами, как же! Каждый день сюрпризы… Ты что, телевизор не смотришь? НАТО уже к самым границам подбирается, китаёзы в нашей тайге последних тигров добивают… А позавчера Тамарка звонит, говорит, митинг против роста тарифов затевается.
МИХАЛЫЧ. Каких тарифов? На что?
ДВАНОЛЬДВА. Не поняла я, не расслышала… Да какая разница? На всё ж растут…
МИХАЛЫЧ (понимающе кивает). Растут… Только успевай отстёгивать!

(наливает кефир и себе, садится поближе к жене)

Ирка тут, кстати… Деньги нужны были срочно… Три тысячи ей дал.
ДВАНОЛЬДВА. Ну и зря! Девка уже взрослая, самостоятельная, нечего поважать… А ей зачем?
МИХАЛЫЧ. На секцию какую-то… В спортзал записалась, худеть, говорит, буду.
ДВАНОЛЬДВА. Давно пора! А то… И в кого такая? Мы с тобой тощие как дрын, Санька в её годы тоже во был…

(демонстрирует мизинец)

А эта… И в кого?
МИХАЛЫЧ. В кого, в кого… Чего сейчас репу чесать? Без разницы в кого, наша ведь, родная. С трёх лет – у нас тут…


следующая страница >>