Южная трибуна - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Южная трибуна - страница №1/3

Южная трибуна
Клоц пробует обыграть Гаилса и глупо теряет мяч. Глаза бы не глядели. Калле залпом допил пиво, скомкал бумажный стаканчик и швырнул в толпу.

— Дрянь, а не игра!

Как у всех заядлых болельщиков «Боруссии», у Калле на стадионе постоянное место. Южная трибуна. Чужаку здесь делать нечего.

Капле около пятнадцати, и одет он так же, как другие болельщики. Черная кожаная куртка, черно-желтая трико­тажная футболка, джинсы, кроссовки. Себя они называют «черными чертями». И Калле гордится, что не хуже дру­гих.

Не очень-то он, впрочем, и приметен. В крупных дра­ках пока не участвовал. Мальчишек его возраста на три­буне называют «мелочью».

Слева от Калле Мартин, все зовут его Жареная Кар­тошка. И так невысокого роста, а огромный живот делает его еще ниже. Про живот он говорит с гордостью, на­зывает достопримечательностью клуба. По натуре Мар­тин — человек добродушный. Только не на трибуне, когда подбадривает криками «наших ребят». Тут он лютый зверь.

— Нет, ты только глянь! Фельдкамп!

Картошка приходит в бешенство: у кромки поля появился бывший тренер дортмундской команды. Болель­щики никогда его не жаловали. Теперь Фельдкамп тренирует билефельдскую «Арминию», дает указания игрокам.

— Фельдкамп — свинья! Фельдкамп — свинья! — выкри­кивает несколько раз их группа, но потом им надоедает.

У Драго с собою коньяк. Вообще-то его зовут Хельмут, но по имени никто к нему не обращается. Драго пускает фляжку по кругу.

— Не повредит, — говорит он.

Калле тоже делает глоток. Когда Драго трезв, он ско­рее застенчив. Высокий, стройный, темноволосый. По про­фессии сварщик, он может гордиться своей мускулатурой. Шрам на правой щеке, заработанный два года назад во время игры против Нюрнберга, придает ему особую му­жественность.

Когда-то Драго играл у «чертей» первую скрипку, по­том появились Счастливчик и Грайфер. Драго смирился с понижением. Но пьет теперь больше, чем прежде.

Футболисты на поле себя не утруждают. Высокоопла­чиваемые профессионалы из дортмундской «Боруссии» и билефельдской «Арминии» демонстрируют игру явно ниже своих возможностей. Счет по-прежнему 0 : 0. Зрите­лей на трибунах немного. Подъема не ощущается.

Двадцать пятая минута: первая опасная атака «Борус­сии». Радукану делает блестящую передачу турку Кезеру. Тот неожиданно выходит один на один с вратарем Кнайбом и досадно мажет.

Свист с южной трибуны. Несколько человек выкрики­вают: «Турки, убирайтесь в Анкару!»

Но вскоре воцаряется спокойствие и трибунами овла­девает скука.

Калле сворачивает самокрутку. Картошка и Драго от­правляются к пивному ларьку. Счастливчик пытается ру­ководить, он поднимает правый кулак и, отбивая такт, кричит:

— Здесь болеют не зазря! Здесь болеют не зазря! Ребята! Покажем хлюпикам из Билефельда, что мы сила!

Восемнадцатилетний Счастливчик задает в клубе тон. Для Калле он кумир. Особенно нравится ему уверен­ность Счастливчика в себе. Как он умеет воодушевить стадион! И пусть он безработный, ощущение такое, будто проблем для него не существует. Он живет на «благо­творительных харчах», как утверждает сам, и руководст­вуется простой философией: «что не отдают сами, при­ходится брать силой». Впрочем, Калле ни разу еще не доводилось видеть, как конкретно он претворяет в жизнь эту заповедь.

Счастливчик продолжает орать, к нему присоединя­ются другие. Бодо, Вуди, Лутшер, Грайфер и кто там еще. Калле, понятно, тоже.

— Здесь болеют не зазря! Здесь болеют не зазря! Воинственный клич с южной трибуны разносится по всему стадиону. И как эхо, доносится с трибуны се­верной:

— Выиграет «Арминия». Выиграет «Арминия».

— Ну и горлопаны, — хохочет Манни, — час назад нес­лись, только пятки сверкали, а теперь вот глотку дерут.

До начала игры Манни «зацепил» одного из билефельдских болельшиков, сорвал шарф, окрашенный в цвета команды. Теперь он с гордостью демонстрирует трофей.

Сорок пятая минута: билефельдский защитник Гайлс сбивает в штрафной дортмундца Дресселя. Одиннадцати­метровый. Радукану хладнокровно бьет по воротам. 1 : 0 в пользу «Боруссии». Ликование на трибунах. «Вперед, Дортмунд, вперед!». Многие выкрикивают хором, разма­хивают руками. Звуки рожка, флаги. Главный судья Вальц дает свисток об окончании первой половины игры.

Счастливчик и Грайфер о чем-то совещаются.

— Слушайте все! — кричит Счастливчик. — Пытаемся пробиться на трибуну Билефельда. Нагнать на них страху. Достаточно двух маленьких групп, а то они еще решат, что мы их принимаем всерьез.

— Я с вами, — с готовностью подхватывает Калле.

До сих пор Калле старался избегать драк, но сейчас коньяк придал ему храбрости.

— Отлично! Грайфер берет Драго, Бодо и Калле. Манни, Клаус, Террье, Пинки и Вуди со мной. Наше прави­ло — пробираться по отдельности, наваливаться вместе. Надеюсь, удастся на сей раз обмануть фараонов.

Диктор на стадионе объявляет результаты сегодняшних игр команд высшей лиги. Сформированные Счастливчи­ком группы покидают сектор.

Грайфер хриплым голосом задает тон, Драго, Бодо и Калле подхватывают:

— «Боруссия», вперед!

Они пробираются к северной трибуне. Вскоре, однако, наталкиваются на препятствие.

— Там полно фараонов! — кричит Драго. — Паршиво. Здесь мы не прорвемся.

Путь к северной трибуне перекрыт. По лицам поли­цейских видно, что шутить они не намерены.

— Тогда пойдем пропустим по кружечке, — предлагает Грайфер и направляется к ближайшему пивному ларьку. Драго, Бодо и Калле следуют за ним.

— А этим из Билефельда врежем после матча, — Драго пытается поднять упавшее настроение.

У ларька очередь. Грайфер действует локтями. При этом он не слишком вежливо теснит одного из стоящих в сторону, но и тот не собирается уступать.

Остекленевшие глаза Грайфера выражают изумление, он хватает обидчика за руку. Легко понять, как он на­мерен разрешить инцидент. Голос его звучит подозрительно спокойно:

— С каких это пор занюханный турок позволяет себе оскорблять германского болельщика футбола?

Турецкий юноша, к которому относятся эти слова, пы­тается вырваться. Его спутник готов броситься на помощь, но Бодо оттесняет его назад. И тут оба турка кидаются бежать, они бегут изо всех сил, но Грайфер, Драго и Бодо настигают их. Калле медлит.

Любимый прием Грайфера — железный захват. Догнав одного из бегущих, он обхватывает его за шею и держит, пока Бодо наносит лишенному возможности сопротивлять­ся человеку страшные удары в живот. Другой уже на земле, весь в крови. Драго пинает его ногами.

Но тут к поверженным приходит помощь. Трое турец­ких парней вступаются за земляков. На Бодо обрушива­ется сильный удар, от неожиданности он падает, пытается снова подняться.

Двое других наваливаются на Грайфера и Драго.

В этот миг лежавший на земле смуглый парень вска­кивает, выхватывает нож и ранит Грайферу руку. Потом его полный ненависти взгляд устремляется на Калле, и он медленно направляется к нему.

Калле, до сих пор лишь со страхом наблюдавший за происходящим, словно цепенеет. Он видит разбитое в кровь лицо турка, нож у него в руке, и тут приходит спасение: удар Драго сбивает турка с ног.

Калле молниеносно обращается в бегство и раство­ряется в толпе у пивного ларька. Он заказывает пиво. Дрожь в руках не проходит. От пива во рту делается еще противнее. Подступает тошнота, после этого он чувствует себя лучше, однако образ турка с разбитой бровью не отпускает его.

Команды выходят из раздевалок, начинается второй тайм. Лозе вышел на смену Либеро, Луш заменил Кезера. Калле возвращается в свой сектор одновременно с остальными.

Бодо прикладывает носовой платок к разбитой губе. Ножевая рана у Грайфера выглядит страшно. Рукав курт­ки распорот. Только Драго оказался целым и невреди­мым.

— А сколько их было всего? — спрашивает Счастлив­чик.

— Пятеро, — отвечает Грайфер, пытаясь перевязать раненую руку стянутой с себя майкой. — Двоим мы вре­зали по полной, третьему тоже, уж он теперь никогда больше не возьмет ножа в руки. Двое удрали. Если б Калле помог, каждый получил бы свое. Но он струхнул до смерти.

— Так я и думал, — заметил Мартин.

Калле заливается краской. Злоба, стыд и неудовлет­воренное тщеславие волнами накатывают на него. Уж лучше ему провалиться сквозь землю. Он чувствует на себе неодобрительные взгляды окружающих,

— Мне нужно в туалет, — робко говорит он, обраща­ясь к Драго, и тут же ретируется.

Тренер Фельдкамп снова появляется у кромки поля.


  • Фельдкзмп — свинья! Фельдкамп — свинья! — вновь звучит с южной трибуны.

Калле ускоряет шаг. Выкрики становятся тише. Он пробирается к выходу и, уже сидя в трамвае, все представляет себе залитое кровью лицо турка.

Калле позабыл ключ от подъезда, пришлось звонить. «Шварцы, четвертый этаж».

— Кто там? — из переговорного устройства раздается треск.

— Это я, Калле! Открой, мама!

Громко топая, Калле поднялся по лестнице. Дверь в квартиру приоткрыта. Калле прошел в коридор, повесил куртку на крючок, бросил взгляд в гостиную.

— Добрый вечер, — буркнул как бы мимоходом.

В ответ холодное молчание. Мать что-то гладит. Отец с друзьями играет в скат.

«Надо же, — подумал Калле. — Оказывается, они иног­да выключают телевизор».

Смешав карты, отец бросил взгляд на часы:

— Успеем еще партию до спортивных новостей.

— Ты не был сегодня на матче «Боруссии», Калле?— спросил дядя Герберт.

— Нет, — соврал Калле, — не хотелось, слабо уж очень играют.

— Восемнадцать, двадцать, два, ноль, четыре.

— Кстати, страховку заплатили, — сказал отец, выкла­дывая на стол крестового валета.—Можешь теперь за­няться ремонтом мопеда.

— Здорово, — обрадовался Калле. В разговор включилась мать.

— Дай-ка сюда свой спортивный костюм! Надо же когда-нибудь его постирать. Калле кивнул.

— Пока, — сказал он, уходя к себе в комнату.

— Ужин в семь, — крикнула мать.

Калле хотел бы послушать музыку. Только так и мож­но отключиться, когда кошки скребут на душе. Больше всего любит он рок, особенно тяжелый. Из немецких исполнителей лучше всех Линденберг. Но в последнее вре­мя на первом месте для него Майкл Джексон.

Несколько раз он ходил в дискотеку. Но с девчонками у него пока не клеится. Калле поудобней устроился на тахте, поставил кассету со своими любимыми вещами Майкла Джексона и врубил звук на полную мощь. Ог­ромное фото певца висит у него на стене. А самого его он видел пару раз по видео.

Калле свернул самокрутку, медленно затянулся, пере­ставил кассету. Происшедшее на стадионе не шло у него из головы. В дверь постучали. Заглянула мать.

— Карл-Хайнц, ужин на столе!

Заметив, что Калле курит, она принялась читать обыч­ную мораль.

— Я ведь, кажется, запретила курить в комнате. Тебе всего пятнадцать. Вот расскажу отцу...

— Ну все, все, порядок... Калле притушил окурок.

— Принесешь мне потом ужин сюда. А пока что-то не хочется есть.

Мать покачала головой и вышла.

Нынче вечером Калле хотелось бы побыть одному, кое-что обдумать. С родителями все равно невозможно обсуждать свои дела. Пробовал уж неоднократно. Навер­няка усядутся, как всегда, перед телевизором и будут смотреть «Веселую смесь».

Калле потянулся и взял с полки альбом. Потрепанную обложку украшает жирное пятно. Приятно иногда по­смотреть старые фото. Вот первая страница. На большой фотографии отец, мать и он сам. Тогда ему было лет десять. Их сфотографировал дядя Герберт у памятника Арминию. Они отправились туда всей семьей в воскресенье.

На отце светлый летний костюм, на матери коричневое платье. Сам Калле в коротких штанишках. Светлые воло­сы аккуратно разделены пробором.

Мать выглядит на фотографии стройной. Вообще она тогда смотрелась неплохо. Вьющиеся светлые волосы, го­лубые глаза, узкое, красивое лицо. Отец широкоплечий, полноватый, с наметившимся уже животом, у него простое лицо и редкие, тоже расчесанные на пробор светлые волосы. Интересно, а какого цвета у него глаза? Об этом Калле как-то не задумывался.

Отец — высококвалифицированный рабочий. Он рабо­тает на заводе у Хеша. Уже около двадцати лет.

— Нас, старых зубров, так легко не вышвырнуть, — любит порассуждать он, — пусть сначала избавятся от бездельников, потом от турок и всяких чернорабо­чих.

Три года назад матери удалось устроиться на непол­ный рабочий день машинисткой в какой-то строительной фирме. Иначе становилось трудно сводить концы с конца­ми. Да и квартира у них не из самых дешевых.

Нельзя сказать, что Калле на фото сияет от счастья. Такие прогулки он обычно терпеть не мог. Тогда еще они жили за городом, в Зельде. Иногда Калле с грустью вспоминает те времена. В местном спортивном клубе он играл в футбол за школу. Потом какое-то время был даже в юношеской сборной. Все люди в местечке хоро­шо знали друг друга. И вот они переехали в город. Ро­дителей перестала устраивать маленькая квартирка в ста­ром доме. Там ведь даже не было ванны, а потолок в гостиной вечно протекал. Не сравнить с квартирой от заводоуправления Хеша.

Все они поначалу были в восторге от новой квартиры, и лишь со временем...

На другой фотографии зельдовских времен их школь­ная команда. Калле был центральным нападающим. Ря­дом с ним Герд, его лучший друг. О Герде он уже сто лет ничего не слышал. Теперь ему, должно быть, сем­надцать. Что-то он сегодня поделывает? Герд мог бы быть ему старшим братом, но у Калле нет ни братьев, ни сестер.

Задумавшись, Калле продолжает листать альбом. Вот фото деда и бабки. Их он всегда любил. Они тоже жили в Зельде. Два года назад оба умерли. Сначала бабка, а вскоре за ней и дед. Родителей своего отца он вообще никогда не видал. Они жили в ГДР, но теперь их тоже нет в живых.

А вот его собственный портрет. Дядя Герберт сфото­графировал его два года назад своим новым фотоаппа­ратом. Калле был тогда по уши влюблен в одну девоч­ку из класса. Звали ее Корнелией. Как-то раз он собрался с духом и признался, что сходит по ней с ума, а потом подарил этот портрет.

Корнелия тут же показала фото всем подругам. Ну и смеялись они над ним!

Одна из девчонок воскликнула:

— А он даже ничего! Только вид чуть-чуть глупова­тый!

Калле гордо удалился тогда, не удостоив девчонок взглядом. Как можно было дойти до такого идиотизма и подарить Корнелии фотографию? Ясно, он для нее ничего не значил, да и его собственные чувства к ней после того случая охладели, и он платил ей спокойным пре­зрением.

Рассматривая теперь снимок, он решил, что не так уж плохо тогда и выглядел. Хотя вид чуть напуганный, да и гримаса какая-то на лице.

«А какого цвета у меня глаза, — подумал Калле. — Должно быть, серо-голубые».

Его светлые волосы свисали в то время длинными космами до плеч. Калле невольно улыбнулся. Теперь у него короткая стрижка. И овал лица вполне нормальный. Вот разве что нос чуть маловат. А рот и подбородок придают лицу какое-то мягкое выражение, Калле не раз уже проклинал это в душе.

Калле захлопнул альбом и сунул на полку.

Прямо перед глазами плакат — любимая команда. Ря­дом пара черно-желтых флажков да боевые трофеи: футболка болельщика из Нюрнберга и бело-голубой шарф поклонника Шальке. Калле хорошо помнит, как они у него появились. Два года назад во время одной из игр в Нюрнберге он попросту обменялся футболками с од­ним из тамошних болельщиков. А потом рассказывал всем, как избил того парня и содрал трофей. «Черти», правда, так ему и не поверили и потом еще долго по­минали при любом случае.

А вот шарф действительно со стадиона в Гельзенкирхене. Год назад это было. «Мелочь», как обычно, спрово­цировала тамошних болельщиков, а когда запахло жаре­ным, все кинулись в бегство. И Калле со всеми. Но тут на подмогу подоспели «черти». Противник понес чудо­вищные потери. Калле сорвал тогда шарф с лежавшего на земле парня. Тому было очень плохо, помешать все равно он не мог.

И тут Калле вновь припомнились сегодняшняя драка и обидные слова Грайфера. «Как бы доказать, что я ни­чего не боюсь, — принялся мечтать он. — Придумать что-нибудь вроде того, что Вуди с год назад устроил в Кельне, вот это было здорово». Перед началом игры он выбежал с черно-желтым флагом на поле и под апло­дисменты дортмундских болельщиков принялся размахи­вать им перед болельщиками кельнской команды. Спек­такль продолжался недолго, тут же подоспели полицей­ские и удалили возмутителя спокойствия с поля.

Зато об этом даже газета «Бильд» написала, и авто­ритет Вуди среди друзей, особенно среди «мелочи», воз­рос со страшной силой.

«Вот и я устрою что-нибудь такое», — решил Калле. Мысль эта прочно засела у него в голове.

У входа в «Британию», бар, куда обычно заходят сол­даты-англичане из расположенной неподалеку части, сидит широкоплечий негр. Его основная задача — отваживать не­прошеных гостей.

Порой он прибегает прямо-таки к «железным» аргу­ментам — в буквальном смысле слова. Калле помнит, как однажды двое смуглых темноволосых парней попробова­ли усыпить бдительность стража. Один из них на чистей­шем немецком языке осведомился о входной цене.

— Вы иностранцы? — спросил негр, безошибочно по­чуяв возможность пустить в ход кулаки.

— А какое это имеет значение? — попробовал было возразить один. Но тут широкоплечий герой встал, заго­родив собою весь дверной проем. Это обстоятельство немедленно убедило обоих в необходимости поискать другой бар. До сих пор у Калле в ушах тот издеватель­ский, резкий смех завсегдатаев. От происшествия в душе остался неприятный осадок, но почему, Калле затруднил­ся бы объяснить.

— А что их понесло в «Британию», знают ведь небось, что англичане — высшая раса.

Так сказал Счастливчик, тогда он в первый раз взял Калле с собой. И все-таки до сих пор Калле не понятно, почему из-за этой «высшей расы» они должны таскаться именно в эту дискотеку.

Тем не менее он с трепетом минует сходную дверь и оказывается в насквозь прокуренном зале. Вразвалочку пробирается в темное заднее помещение, плюхается там на явно неудобный стул.

Вокруг множество подозрительных типов. Уложенные волосы, дорогие шмотки — ясное дело, поклонники но­вого рока. А еще мелькают панки с выкрашенными в самые немыслимые цвета волосами. «И одеты они совсем уж чудно», — думает Калле. Он внимательно разгляды­вает окружающих.

Вот кто, должно быть, живет совсем неплохо — взгляд Калле упал на людей в углу за столиком. На некоторых штаны с огромными накладными карманами, пьют они много, шумно спорят. И о чем можно столько болтать? Зачем тогда вообще ходить в дискотеку? Вблизи от этих парней ему как-то не по себе. Воображают себя выше всех остальных.

Поздним вечером сюда заглядывают болельщики, обыч­но после того, как где-то уже отметили победу своей команды. Сюда же приходят, чтоб оглушить себя тяже­лыми ритмами, монотонной цветовой игрой.

«Let`s danse», — звучит из динамиков, несколько пар дергаются на пятачке под музыку, световые блики лишь на мгновение освещают их лица. Многие настолько свык­лись с поведением типа «cool bleiben» или «relaxed sein», что производят в общем-то вполне естественное впечат­ление.

У стойки, как всегда в дискотеке, полно народу. Отсюда хорошо видно все помещение и иногда со смеху можно помереть, разглядывая танцующих. Один из парней давно уже пялится на Калле, потом толкает в бок приятеля:

— Смотри-ка, один из «чертей»!

— С чего ты взял?

— А у него под курткой их футболка, сразу видно.

— Должно быть, совсем сбрендил, если даже сюда является в своих шмотках.

— Ты не прав, в этих парнях сила, настоящая сила, они не скисают даже на чужом поле. Вот помню в про­шлом году...

— И этот что, один из них? Да ведь ему на вид шестнадцати нет...

«Бум-с» — и девчонка в светло-голубых джинсах, по­скользнувшись, со всего размаха грохается на пол. С со­седнего столика скатываются несколько бутылок, и хо­зяева громко сыплют проклятиями. Остальные хохочут, Калле тоже.

— А вы слизните с пола, — советует один из пар­ней. Девчонка забивается в угол, чтобы не слышать гру­бых шуток. «Ну и поделом, — думает Калле. — Как вообще можно ходить на таких каблуках?»

— Эй, Калле, ты что тут делаешь? Здесь не бывает турецких девчонок! Давай-ка лучше в «Касабланку», смо­жешь полюбезничать с турками вволю.

А черт, Жареная Картошка и Драго, их-то как раз недоставало. Конечно, с такой комплекцией, как у Марти­на, можно не бояться, что кто-то тебя заденет. Да еще тяжелая челюсть... Словом, на картинку из журнала мод Мартин явно не похож.

— Не бойся, детка, на следующем матче мы защи­тим тебя от азиатов, — вновь подкалывает Мартин, хотя он и старше Калле всего на два года.

— Трепло, сам наложил полные штаны, когда тот раз в Кельне «убийцы» полезли к нам на трибуну! — Калле пробует взять реванш, но слова его не производят впечатления.

Чтобы не играть все время роль жертвы, он быстро направляется в другой угол. По пути бросает взгляд в кабинку диск-жокея, развившего бешеную активность. Наверное, так и надо, публика здесь какая-то вялая.

В углу Калле заметил девчонку, растянувшуюся на полу несколько минут назад. Вид у нее как у мокрой курицы.

— Послушай, а сальто у тебя получилось совсем не­плохо. Не ушиблась?

Калле сразу почувствовал, что сморозил глупость.

— Хочешь пива?

Клаудиа очень несчастна. Для нее дискотека пока еще нечто особенное. Ей только-только пошел пятнадцатый год, просто выглядит она чуть старше.

— Как тебя зовут?

— Калле. А тебя?

— Клаудиа.

Калле обидно, что не он первый предложил познако­миться.

— Пойду принесу два пива, — он срывается с места прежде, чем Клаудиа успевает что-либо возразить.

Через несколько минут возвращается, ставит пиво на стол, садится рядом.

— Скажи, а что это на тебе за рубашка? И часто ты ходишь в таких лохмотьях? — спрашивает Клаудиа.

— В лохмотьях, скажешь тоже! Да ведь это наша форма, форма «черных чертей», болельщиков «Боруссии». Мы ни одного матча своей команды не пропускаем, даже когда они играют на чужом поле. У нас на трибуне отлич­ные ребята. Вот в прошлый раз... А ты вообще-то ин­тересуешься футболом?

— Моя подружка Петра все время ходит на стадион, у нее точно такой же шарф. Иногда и я хожу с ней. Петре ужасно нравится один тип в кожаной куртке, она все время норовит сесть поближе. Но тот ничего не видит, едва на поле выйдут команды. По-моему, у них ничего не получится...

Калле слушает и с удивлением отмечает, как хорошо держится эта девушка с длинными темными волосами. Для ее возраста у нее отличная фигура. Приятно было бы, на­верное, ее обнять. Калле дает волю фантазии.

— Ты еще учишься в школе?

— Пока. Но в мае я с этим покончу, стану учиться на автомеханика, — соврал Калле. — А ты?

— Придется отсидеть еще два года. И неизвестно, что будет дальше.

— Давай пойдем в субботу на футбол! — Калле на мгновение забывает свои проблемы с «чертями». — Уж мы врежем как следует парням из Дюссельдорфа!

— Терпеть не могу все эти драки на стадионах. И во­обще пока, мне здесь надоело. Спасибо за пиво.

Хорошо она его посадила.

Калле расплатился и вышел на улицу. От горечи и ра­зочарования его даже замутило.

К Хорсту в пивную болельщики обычно забегают перед началом матча, а иногда и после окончания. В момент финансового кризиса, случающегося обычно после пятнадцатого числа каждого месяца, или после потребовав­шей больших расходов поездки в другой город, чтобы там болеть за своих, Хорст обеспечивает отпуск пива, так он обычно выражается, в кредит.

За пивом многие советуются с Хорстом о своих делах, особенно если больше выслушать их некому.

Плотный, седовласый хозяин, из-за длинной, спадаю­щей на лоб пряди волос прозванный также Элвис, усажи­вается в таких случаях на высокий табурет возле стоики и закуривает сигарету. Он внимательно слушает собе­седника, дает ему выговориться и лишь потом вступает своим мощным басом, разрешая столь сложные пробле­мы, как «усилившееся давление на рабочих людей» или «размолвка с другом». В сравнении с его животом, мощно нависающим над узким ремнем вечно тесных брюк, жи­вот Мартина выглядит почти невинно.

У Хорста есть одна слабость. Он мнит себя политиком и в высшей степени информированным человеком, прав­да, информацию он черпает из газеты «Бильд». Вот почему ему лучше всех известно, что надо делать, чтоб «привести экономику к процветанию», создать «для на­ших мальчиков больше рабочих мест» и «сохранить при­роду».

— Налей-ка мне кружечку, Хорст!

— А, Карл-Хайнц! Хочешь выпить за вчерашнюю победу? А твои все давно ушли. Ты что, с ними пору­гался?

— Да нет, порядок. Просто вчера так набрался, что для начала пришлось выспаться.

— Клаус только что был здесь, он не сможет поехать с вами в Дюссельдорф, ищет, кому бы продать билет на стадион.

— Хорошо. А то у меня как раз нет билета, — равно­душно отвечает Калле.

— Слушай, тебя что, мешком по голове ударили? Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного, просто старики мои взбунто­вались, теперь вот отобрали у меня тачку, — Калле трусли­во умалчивает о вчерашнем. — Старик сказал, что по гор­ло сыт всей этой писаниной из-за страховки. Как будто нельзя раз в жизни заняться делом, он ведь прежде для меня палец о палец не ударил, старый тюфяк. А мать все уши прожужжала насчет будущей работы. — Калле все больше раздражается. — Если предложения, ко­торые я разослал, останутся без ответа, смоюсь отсюда. Чушь собачья все это.

— А монеты где возьмешь?

— Буду подрабатывать дорогой.

— Другие тоже пробовали. Ты сначала все хорошень­ко обмозгуй. Здесь ты знаешь, на каком ты свете, и у тебя есть друзья. А к тому же после матча я открою тебе, как и всем, кредит на пиво, — Хорст пытается снять напряжение, однако веселость его выглядит совсем не­уместной. — А если совсем окажешься на мели, имей в виду, что мне может понадобиться подручный, работа по утрам, два часа.

— Это не по мне. Я хочу быть автомехаником. Если нет — тогда вообще никем.

Хорст явно вышел из себя, а ведь довести его до та­кого состояния нелегко. Нервно покачивается он на та­бурете взад-вперед.

— По-моему, тебе следует хорошенько прочистить мозги! Нужно только закатать рукава — и перед тобой масса возможностей. Но прежде всего необходимо закончить школу, верно?

— Да, но...

Увлеченный процессом воспитания, Хорст, отступив от неизменного правила, позволяет себе перебить Калле.

— Что ты там ни говори, аттестат — это неплохо. Ведь не все могут подыскать себе ученическое место и начать изучать профессию. Не всем ведь везет. А если ты и дальше будешь учиться в школе, то нужен приличный аттестат.

Но Калле другого мнения.

— Это же глупо, мне деньги необходимы сейчас, я хочу работать, а школа... Ну начнут тебе пудрить мозги, как двое сошлись на необитаемом острове и основали демократию. Чушь собачья... Сказки для дурачков, — Кал­ле по-настоящему разгорячился. — Недавно я собрался на концерт, играла группа «Кво», так пришлось ползти к ста­рикам на брюхе, чтоб они расщедрились на билет. На­доело мне это, понимаешь? По своей воле я в школе ни дня лишнего не останусь.

— Но если ты ничего из себя не представляешь, так и дальше пойдет, — Хорст вновь вознамерился было чи­тать мораль, но Калле резко оборвал его.

— Перестань, эту болтовню я и дома слышу. Если нет пластинки поинтереснее, я пиво и в одиночестве выпью. Разозлившись, Калле уходит не заплатив. В тот вечер, рассчитываясь с посетителями, Хорст не­сколько раз ошибся: он все старался вспомнить, как зва­ли тех двоих, что, оказавшись на необитаемом острове, основали демократию.

Домой Калле шел мимо средней школы имени Гутен­берга. Здесь он имел удовольствие учиться в девятом классе.

Завидев школьное здание, он невольно ускорил шаг. Калле никогда не отличался прилежанием. Все связанное со школой вызывало в нем неодолимое отвращение. Как здорово было бы, мечтал он иногда, если б ненавистная школа в один прекрасный день сгорела дотла. Но она все стояла, твердыня из стекла и бетона, равнодушная и враждебная.

Быстрей бы уж пройти мимо, думает Калле, но вдруг останавливается и замирает.

Может, просто послышалось? Шаги на школьном дво­ре. А может, это ветер? Кого понесет в такую поздноту в школу? Разве что дядя Эрвин?

Эрвин Козловски состоит при школе сторожем, Калле он дальний родственник.

Не похоже на него. Сидит небось сейчас у себя в ка­морке перед телевизором и созерцает очередную серию детектива.

Опять шорох. Будто распыляют что-то, потом быстрые шаги, приглушенные голоса. Калле подкрадывается ближе и, спрятавшись в кустах, боязливо вглядывается в темноту. Вот они. Три темные фигуры у боковой стены. Один све­тит фонариком. Интересно: что они там делают? Калле осторожно раздвигает ветки. Лиц ему все разно не раз­глядеть. Уж очень темно.

Снова шорох, теперь с другой стороны. Тихо приот­крывается дверь. Там живет Эрвин Козловски. Незаметно пытается он подкрасться к троице у стены.

Неудачно! Луч карманного фонарика выхватывает его из темноты и на мгновение ослепляет.

— Бежим!

В темноте слышны быстро удаляющиеся шаги.

Голос показался Кзлле знакомым. Похоже на Грайфера. Но не мудрено и ошибиться, поэтому лучше об этом не размышлять.

Эрвин Козловски а свои шестьдесят три даже не пытается преследовать убегающих.

Калле выходит из укрытия. Любопытство пересилило.

— Дядя Эрвин, не бойся, это я, Калле. Эрвина Козловски испугать трудно.

— А что мне тебя бояться? — в голосе его явно слышится раздражение. — Что это ты здесь делаешь так поздно?

— Мимо проходил и услышал шум.

Эрвин Козловски нашел в одном из карманов зажигалку и теперь пытается ее зажечь. Зажигалка не работает.

— Вот барахло, — шипит Эрвин.

— Подожди, — Калле выуживает из кармана маленький фонарик и освещает стену.

Слова намалеваны жирной алой краской. Должно быть, пользовались распылителем. Огромными буквами во весь фасад: «Турки, вон из Германии! Национальная молодежь». Рядом огромная свастика.

Козловски взбешен.

— Ну вот, теперь эта пачкотня докатилась и до нашей школы. Стен сортира им уже недостаточно.

— Дядя Эрвин, неужели ты узнал кого-нибудь из них?

— Сам бы я не разглядел, было уж очень темно, зато Ильза уверяет, что приметила одного из окна. Но на все сто и она не уверена...

— А кого она приметила? — Калле ужас как любопытно.

— Да ты его хорошо знаешь. Но сейчас я ничего не скажу, переговорю завтра с утра с Гёбелем, — уходит от ответа Эрвин. В голосе его теперь звучит металл. А кстати, насчет тебя. Наверняка тоже здесь не случайно. Одни малюют на стене всякую дрянь, ты клянешься что ничего не видел и не знаешь. Странно все это.

— Ну вот, началось, — огрызнулся Калле. — Ты что, думаешь, я в этом замешан?

— Да будет тебе, — примирительно произнес дядя Эрвин, — я ведь ничего еще не сказал. Но ты сам рас­кинь мозгами. «Национальная молодежь» — это наверняка какие-то крайне правые, С ними нынче очень уж носятся, вот они и делают, что хотят. Прямо с души воротит! «Турки, вон из Германии!»—так все начиналось и тогда, в тридцать третьем, со свастики и «хайль Гитлер». Только тогда убраться вон из Германии должны были евреи. Эрвин Козловски не на шутку разволновался.

— Но ведь и ты тогда маршировал в их рядах, дядя Эрвин? — подбросил ехидный вопрос Калле.

— Да, ну и что? Нас многое тогда к ним привлекало: ладная форма, маршировка в строю, бодрая музыка. Мы все с восторгом записывались в гитлерюгенд. Военные игры на местности, тогда нам казалось это здорово.

Сторож извлек пачку сигарет, протянул Калле. Зажи­галка на сей раз сработала.

Оба закурили, и дядя Эрвин продолжил.

— А потом был тридцать восьмой год, «хрустальная ночь», члены гитлерюгенда тоже были в деле, мне тог­да только исполнилось семнадцать. В ту ночь во многих немецких городах, и в нашем Дортмунде тоже, нацисты громили еврейские магазины. Из населения тоже кое-кто примкнул. Мы били витрины, уничтожали аккуратно разложенный товар, поджигали даже еврейские молельни, синагоги.

— И ты участвовал во всем этом?

— Естественно. Мне вбили в голову, что это необхо­димо, мы ведь воспитаны были нацистами и верили в фюрера, как в бога. А тот проповедовал: евреи — люди низшей расы, насекомые, которых необходимо уничто­жать. У Гитлера была огромная власть, это был диктатор. И все, что он приказывал, должно было исполняться, в этом и была для нас справедливость, наш закон. Ты спросишь: почему «хрустальная ночь»? Да, хрусталя и фарфора побито было немало, но этим они не ограничи­лись. До сих пор у меня перед глазами сцена: штурмо­вики прикладами выгоняют еврейскую семью из дома, заталкивают в грузовик. А грузовик и так уже полон, Куда их повезли, знаешь? В концлагерь, а там газовая камера, смерть. Туда же они отправляли коммунистов, социал-демократов, христиан, цыган... В концлагерь посы­лали всех, кто думал иначе, чем они. Им удалось запу­гать народ, воспитать равнодушие. А потом началась вой­на, это было безумие. Мы ничего тогда не понимали, а нас отправляли в окопы. И многие, очень многие поплатились жизнью...

Разгорячившись, Эрвин Козловски показывает на стену школьного здания.

— Неужели с тех пор они ничему не научились? Да если б они только знали, что пережили мы, и все ради того, чтоб с фашизмом покончено было навсегда.

Эрвин замолчал, втоптал окурок в землю. Медленно направился к дому. Калле попрощался.

— Ну, мне пора, бывай, дядя Эрвин!

Прямо в голове не укладывается. Неужели кто-то из их компании участвовал в таком деле? А если правда? Нет, не может быть.

Мысли эти долго не отпускали его.

«Хорошо бы вычеркнуть утро понедельника из всех ка­лендарей», — думает Калле, отправляясь около восьми в школу.

Несколько ребят с любопытством таращатся на разу­крашенную стену. Малышам наплевать, что там написано. Рыжему мальчишке показалась очень забавной свастика, и он пробует нарисовать ее в воздухе. Несколько человек попытались завязать драку с тремя турками из шестого класса. Те не поддались.

Есть и такие, что просто развлекаются. Ханнес, клоун из девятого «Б», принимает настенную мазню как руко­водство к действию: чеканя шаг, он марширует по школьному двору с застывшей в гитлеровском приветствии ру­кой. Видел, наверное, в каком-нибудь телефильме. Вы­ходка Ханнеса вызывает смех. Другие пробуют подражать.

Калле заметил, что Эрвин Козловски разговаривает с Гёбелем, директором школы. К ним присоединяется фрау Вайц, классная руководительница Калле. Доложит ли дядя Эрвин: кого заметила вчера жена? И что скажет Вайц сейчас в классе?

Наверняка заведет канитель, как недавно, когда дядя Эрвин сообщил ей о надписях на двери клозета. Ну и скука тогда была. Шутки были грубые, касались евреев, и Вайц тут же принялась рассказывать о концлагерях, сколько там погибло евреев. Потом переключилась на иностранных рабочих, к которым относятся нынче так же, как когда-то к евреям, считают их последним дерьмом.

От таких разговоров большинство ребят класса просто засыпают, кое-кто пытается разозлить учительницу на­цистскими лозунгами, подхваченными неведомо где. Многие при этом ничего такого не думают, просто эти вещи нынче в моде.

Калле вставил в замок ключ, легко повернул и толк­нул дверь плечом.

Интересно, дома ли мать? Половина второго. Как пра­вило, она возвращается в это время, в час она заканчи­вает работу. Мать стояла в коридоре в пальто. Она явно торопилась.

— Привет!

— Привет. Наконец-то. Мне нужно еще забежать в лавку, кое-что купить. Вернусь через десять минут. На обед жареные колбаски, картошка и красная капуста. Колбаски будут готовы через пять минут. Уменьши огонь.

— Ладно.


Мать ушла. Кзлле не спеша стянул с себя куртку, по­весил в шкаф.

На столике в гостиной газеты. Свежая «Бильд» и «Вестфалише оундшау». «Бильд» мать обычно приносит с работы. Она выуживает ее из корзинки, куда газету швы­ряют после того, как она обойдет по кругу весь отдел. Калле нравятся броские заголовки, набранные аршинны­ми буквами. Некоторые он пробегает глазами: «Вчера зарезана ножом женщина, шофер такси».

«Как выманили двадцать пять тысяч марок у канди­дата богословия».

«Вы страдаете геморроем? Поможет только ректозеллан».

Это реклама. Калле перевернул страницу:

«За год вы сможете увеличить бюст вдвое».

«Фельдфебель фон Везен. Исчез без следа во Все­ленной?»

«Кефир «Рама». А вы знаете что-нибудь вкуснее?»

На второй странице он наткнулся на заметку, кото­рую прочел внимательно от первого до последнего слова: «Турецкий рабочий пырнул ножом свою подругу-нем­ку. Кровавое преступление в Дуйсбурге. Вчера в Дуйсбурге в районе Майдерих совершено чудовищное преступление. Около девяти вечера турок Ахмед И. тридцати двух лет ворвался в квартиру своей подруги Анны К. двадцати семи лет и после происшедшего бурного объяснения несколько раз пырнул ее ножом, нанеся смертельные ранения. На допросе преступник показал, что женщина изменяла ему и даже собиралась расстаться».

Неприязнь Калле к туркам получает, таким образом, весомое подтверждение. «Пусть Вайц болтает себе, что угодно, — подумал он. — Хочет, чтоб мы доброжелательно относились ко всем этим иностранцам. Смешно!».

Калле снова прокрутил в сознании тот урок. Она го­ворила что-то о благодарности, о том, что иностранные рабочие помогли нам достичь теперешнего благосостоя­ния, так что людям уже не в диковинку ни машины, ни путешествия в дальние страны, ни видеомагнитофоны.

Ничего себе благодарность! А что они себе здесь позволяют? Где поножовщина или наркотики, там всегда замешаны турки. Им давно следовало бы понять, что они здесь больше не нужны.

А как быть с лозунгом на стене? Неужели правда это кто-то из класса? Кто же? Бодо? Он зол на меня еще с субботы, подумал Калле. Обозвал сегодня трусом, и больше ни слова.

«Турки, вон из Германии! Национальная молодежь».

Национальная молодежь? Да ведь это тот самый союз, в котором состоят Счастливчик и Грайфер. Прошлым ле­том они звали его поехать с ними в палаточный лагерь, но у Калле тогда особого желания не было. Бодо и еще кое-кто из «чертей» отправились туда все вместе и потом с восторгом рассказывали о военных играх на местности в форме бундесвера, о приемах ближнего боя, о марш-бросках с картой и компасом в руке, о стрельбе из мел­кокалиберной винтовки.

Счастливчик мечтал, чтобы «черти» слились с «Нацио­нальной молодежью». Он до сих пор приносит в клуб листовки и большие круглые значки с их лозунгами. Два таких значка Калле даже прикрепил как-то на куртку: «Горжусь, что я — немец» и «Дортмунд, проснись!»

А еще Счастливчик однажды читал вслух отрывки из книги «Ложь об Освенциме». Там говорилось, что поло­жение евреев при нацизме было не таким уж ужасным, как ныне пытаются изобразить, и что Гитлер вообще был прекрасным человеком.

Национальная молодежь, сказал тогда Счастливчик, мечтает, чтоб у власти в Бонне вновь оказался сильный деятель и чтоб он принял наконец меры против всех этих наглых иностранцев. Калле его слова показались убеди­тельными.

А что говорила Вайц сегодня утром? Национальная молодежь — это опасная неонацистская организация. У них все просто: «Хочешь получить работу — пусть убирают­ся иностранцы», «Нужна квартира — вышвырни иностран­ца». Даже недалекому человеку понятно, что это глупость и демагогия, а еще она сказала, что ученика их класса заметили в субботу вечером у школьного здания и лучше бы ему самому во всем признаться.

Фамилии она на назвала, но дала понять, что дядя Эрвин хорошо его разглядел.

Никто, конечно, не признался.

«Интересно, — подумал Калле, — чего она хочет от меня, почему отозвала после уроков в сторону? Почему ей так хотелось узнать, до какого времени я был в дискотеке, где она меня засекла? И был ли со мною Бодо?».

Калле задумался.

В спортивном центре сегодня ничего интересного. Двое ребят играют в настольный теннис. Бодо тоже здесь. А еще Счастливчик и Грайфер.

Бодо бросил монетки в настольный игральный автомат.

— Вы только посмотрите, кто пришел! — воскликнул Грайфер. — Калле собственной персоной. Приятный сюр­приз.

Счастливчик ухмыльнулся.

— Заходи, не бойся, нынче здесь нет турок. А Бодо как раз нужен партнер. Бодо скривился.

— Мне играть с этим кретином?

— Не упрямься, малыш! — Счастливчик двинул Бодо в бок.

Калле предпочел бы держаться на дистанции.

— О'кей, лучше зайду в другой раз.

— Входи, не ломайся!

Счастливчик уже приготовил первый шарик.

Калле стал рядом с Бодо.

— Ты играешь за защиту. Я бью по воротам, — бурк­нул Бодо.

Счастливчик бросил мяч. Грайфер придержал его ле­вым защитником, перекатил по ряду туда-сюда, снова придерживал, на сей раз центрфорвардом, и тут же с си­лой пробил гол в ворота Калле.

Грайфер рассмеялся.

— Неплохое начало. Бодо вскипел.

— Разиня! — рявкнул он на Калле.

— Сам разиня! Восемь твоих игроков спят на ходу, а моя защита должна отдуваться за всех, — огрызнулся Калле.

Счастливчик снова бросил мяч. Калле пришлось под­ключить вратаря, тому бы тоже не справиться с мячом, тут неожиданно удалось передать мяч левому защитнику, Калле углядел просвет, и, прежде чем Счастливчик успел отреагировать, мяч оказался в его воротах. Счет ничей­ный.

Бодо в восторге.

— Отлично!

И Калле доволен. Он снова «свой».

Счастливчик пробует втянуть Калле в разговор.

— Скажи, а что там произошло у вас в школе? Бодо тут рассказывал про какую-то свастику, про надпись про­тив турок. Сказал, что тех, кто это сделал, засекли. Верно, Бодо?

Счастливчик многозначительно подмигнул. Калле в не­доумении.

— Но ведь Бодо тебе все рассказал. Вайц, наша класс­ная, и правда сказала, что тех, кто это сделал, засекли. Но больше она ничего не говорила. А потом весь урок долдонила что-то про черномазых. О гостеприимстве, уважении, благодарности и прочей дребедени.

Грайфер ухмыльнулся.

— Просто душат слезы.

Но Счастливчик не отставал:

— И ты не знаешь, кого они засекли?

— Нет.


— И в классе об этом ничего не говорили?

— Нет.


— А эта Вайц не выспрашивала тебя про Бодо?

— Нет. А зачем тебе все это нужно?

— Да так, спортивный интерес.

Грайфер вертит в руках четвертый шарик, третий при­землился за это время в воротах Счастливчика.

— Так мы играем или нет?

— Конечно, давай!

Жесткая игра у ворот Калле, и Грайфер сравнивает счет. Два-два.

«Зачем все эти вопросы, — подумал Калле. — Может, троица и в самом деле имеет отношение к случившемуся? Тогда они должны считать меня доносчиком, подосланным Вайц».

Но эту мысль Калле тут же отбросил.

— Протри глаза, кретин!

Бодо в бешенстве, защита Калле отнюдь не на высоте.

Грайфер выходит вперед. Три-два.

— Ты спрашивал не только ради спортивного инте­реса, — неожиданно произнес Калле, обращаясь к Счаст­ливчику. — Выходит, Бодо как-то замешан в этом деле?

Счастливчик скривился.

— Спроси у него.

— Ладно, допустим. Счастливчик, Грайфер и я позво­лили себе безобидную шутку, нас засек Козловски, он сообщил об этом Вайц, и она послала тебя шпионить за нами. Как тебе нравится такой вариант?

От бешенства Калле бросило в жар.

— Я шпионю за вами? Да ты совсем свихнулся! Сейчас же возьми свои слова назад, ублюдок!

Бросившись на Бодо, Калле нанес ему точный удар в живот. Но Бодо умеет драться, он оттеснил Калле к стене и дважды двинул прямо в лицо.

— Положи его на обе лопатки, Бодо! — в полном вос­торге заорал Грайфер.

Один Счастливчик сохранял спокойствие. В конце кон­цов ему удалось разнять их. Из носа у Калле пошла кровь.

— Я никогда бы не стал выдавать друзей, — тихо про­изнес он.

— Да и организму твоему это сильно бы повредило.

Взгляд Бодо полон ненависти.

Калле достал носовой платок, высморкался, уставился на мгновение на кровавое пятно, потом сунул платок в карман и направился к выходу. Теперь он точно знает, кто разукрасил стену школы.

Вторник, половина восьмого утра, трамвай третий но­мер. На улице еще темно. Калле то и дело озирается по сторонам — контролера пока не видно. Значит, сэконом­лено две марки. Хотя он и не выспался, настроение у Калле отличное: контролер на горизонте так и не появился, сегодня не нужно тащиться в школу, да и тоска как-то незаметно растворилась.

— Полицайпрезидиум, — объявляет остановку вожатый, и Калле мигом возвращается в реальность. Он выскаки­вает из трамвая и устремляется вместе с толпой к бирже труда.

Но прежде выкурить сигарету. С этого начиналось обычно утро у деда и, как ни странно, таким образом он справлялся с кашлем.

И вот прямо перед ним большое, светлое здание. Теснясь, люди молча протискиваются в двери. Калле сразу бросилось в глаза, что некоторые ведут себя как-то при­ниженно, словно боясь, что их здесь кто-то увидит.

«Профессиональная ориентация подростков, 3-й этаж», — написано на одном из указательных щитов.

Калле миновал длинный коридор с белыми стенами, нашел лифт и, уже втискиваясь в него, услышал громкий мужской голос:

— Как же я смогу на это прожить? Вы что, смеетесь надо мной?!

Чиновник, судя по всему, пытался успокоить говорив­шего. Но продолжения разговора Калле не услышал, двери лифта бесшумно закрылись. На третьем этаже у много­численных дверей очереди. Иные, словно заговоренные, смотрят на выходящих. Другие переносят ожидание с равнодушием йогов.

Калле находит табличку «Консультации учащимся сред­ней школы», пристраивается в очередь. Перед ним еще пятеро, обидно, можно проторчать тут долго. Усевшись прямо на пол, он принимается разгля­дывать ожидающих. Четверо парней, одна девчонка. И все примерно его возраста. Женщина в красных вельветовых джинсах и сине-красной клетчатой блузе входит в комнату без стука. Калле она показалась симпатичной. Мгновение спустя она вновь появляется в дверях:

— Кто первый?

Дремавший на скамейке парень быстро вскочил, энергично потянулся и размеренным шагом двинулся в кабинет.

Хорошо хоть началось. Калле еще раз проверил, все ли он взял с собой. Свидетельство, извещение.

— Ну и сколько ты их уже написал? — спросил парень, стоявший в очереди впереди. В первый момент Калле даже не понял, что тот имеет в виду.

— Пять, — ответил он. — Но это помимо биржи труда,

— Кем же ты собираешься стать?

— Автомехаником! А ты?

— Тоже. Но я уже написал восемнадцать предложе­ний. И все впустую. Думаю, нам и сегодня ничего не улыбнется. В одном месте меня почти что уже взяли. Но у меня по математике за полугодие двойка. И они отказались.

— Чушь собачья! Зачем им математика, если ты просто собираешься чинить автомобили?

— Сам не знаю. Но факт.

— Следующий, пожалуйста, — произнесла симпатичная сотрудница, и собеседник Калле направился к двери. Че­рез мгновение он вышел.

— Черт возьми, — негодует он, — оставил дома бумаж­ник. Документы и все прочее. А эта бабка требует, чтоб я показал удостоверение.

Калле и не подумал посочувствовать, он рад, что на­стал его черед.

— Садитесь, — Пригласила женщина в вельветовых джинсах. — Моя фамилия Хойбнер.

— Шварц, — представился в свою очередь Калле, в глубине души сочтя процедуру идиотской. «Меня зовут Калле» — это было бы куда проще.

Пока сотрудница роется в бумагах, Калле размышляет, какое может быть у нее имя. Ей подходит Петра, а вооб­ще скорее всего...

— Как, вы сказали, ваша фамилия?

— Шварц, Карл-Хайнц Шварц, — повторил он.

— Сожалею, но вторая половина алфавита в 246-й комнате. У нас только до буквы «Р».

— Это как же? Я ведь в очереди отстоял.

— Пройдите, пожалуйста, в 246-ю комнату. Ничем не могу вам помочь.

Это прозвучало вежливо, но четко, так обычно говорят люди, стремящиеся побыстрее от тебя отделаться. Калле хотел сказать что-то еще, но понял, что не имеет смысла.

— До свиданья, — буркнул он уже почти из-за двери. Выходит, надо начинать все сначала.

«Скорее всего ее зовут Ингеборг», — подумал он, при­страиваясь седьмым в соседнюю очередь. «Ингеборг» — так в их компании называют недотрог.


следующая страница >>