Я. Гордин. Мятеж реформаторов. [По изд - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Я. Гордин. Мятеж реформаторов. [По изд - страница №13/13


Парламентеры

Николай прекрасно понимал шаткость и неопределен­ность ситуации и тогда, когда площадь была окружена. Именно тогда он приказал приготовить экипажи для бегства императорского семейства из Петербурга. Он по­нимал, что в любой момент полки могут начать перехо­дить на сторону мятежников. Он понимал, что отнюдь не все генералы прилагают максимум усилий для ликвида­ции мятежа. Он понимал, что в любой момент он может получить, как Милорадович, ружейную или пистолетную пулю. Когда все кончилось, он сказал принцу Евгению: «Самое странное во всем этом, Евгений, так это то, что нас обоих тут же не пристрелили».

Принц Евгений, человек несомненно умный, писал в мемуарах: «И все-таки мы должны сознаться, что воз­можность полного ниспровержения существующего поряд­ка, при данных исключительных обстоятельствах, за­висела от счастливой случайности».

Николай понимал, что время может сработать на мятежников. Что само наличие в центре столицы негаснущего очага возмущения должно порождать сомне­ния в войсках. Он потому и начал с кавалерийских атак, плохо задуманных, неподготовленных и вяло выполнен­ных, что хотел ликвидировать, снять эту ситуацию до прихода других полков. Вернее, начал он с бессмыслен­ного стояния против мятежного каре — в жалкой надеж­де, что этот кошмар развеется, пройдет как во сне. Но ни это ожидание, ни кавалерийские атаки не решили проб­лемы.

Николаю смертельно не хотелось вступать с мятежни­ками в переговоры, после того как они взяли верх в во­оруженных столкновениях. Но другого пути он в тот мо­мент не видел.

Очевидно, первым парламентером, посланным к мятежникам, был генерал Воинов. По своему положению командующего Гвардейским корпусом он и должен был первым попытаться привести мятежников к повинове­нию. Но он, вместе с Бистромом, безуспешно уговари­вал присягнуть оставшихся в казармах московцев, а за­тем, на площади, вел переговоры с восставшими — по имеющимся свидетельствам — до смешного вяло и не­охотно. Генерал Воинов, храбрый и решительный кава­лерийский генерал, будучи, как и Милорадович и Бист­ром, одним из виновников междуцарствия, не нашел в себе — в отличие от Милорадовича — сил для отчаянной попытки исправить свое положение. Не хватило ему — в отличие от Бистрома — воли для спокойного выжидания. Генерал Воинов в этот день играл жалкую роль. Он не­сколько раз пешим и конным приближался к каре и ко­лонне моряков. По одним сведениям, в него стреляли, по другим — народ забросал его камнями... В 1826 году он был смещен с поста командующего, гвардией.

Главные переговоры начались после неудач кавале­рийских атак и по возвращении Николая с Дворцовой площади, где он столкнулся с колонной Панова.

Прежде всего Николай направил к восставшим петер­бургского митрополита Серафима. И то, что в качестве парламентера использован был верховный столичный иерарх,— знаменательно. Это означало провал военных методов — воздействия воинской силой и бесперспектив­ность генеральских приказов и уговоров. Митрополит — Другая психологическая сфера. Присяга — акт, освящен­ный церковью. И митрополит должен был объяснить мятежникам правоту Николая. Для императора, начав­шего с кавалерийских атак, с демонстрации своей не­преклонности, это был шаг назад, явное отступление. Николай осознавал неясность исхода событий, качание весов...

Как мы увидим, митрополит петербургский Серафим и митрополит киевский Евгений оказались на площади после половины третьего. Стало быть, из дворца они бы­ли вызваны между половиной второго и двумя. То есть после первых неудачных кавалерийских атак. Пришлось долго уговаривать двух немолодых иерархов выйти из кареты на сумеречную холодную площадь, на которой то и дело вспыхивала стрельба — восставшие реагировали на перемещения правительственных войск и подбадрива­ли себя.

Вместе с митрополитами приехал дьякон дворцовой церкви Прохор Иванов, который вел официальные за­писи церковной жизни во дворце, а кроме того, собствен­ный домашний дневник. В этом домашнем дневнике он и описал переговоры митрополитов с мятежниками:

«Когда преосвященный Серафим и иподьякон Про­хор (сам мемуарист.— Я. Г.), вышед из кареты, двину­лись к войску, тогда со стороны бунтующих началась сильная перепалка, а предстоящий народ, падая на землю и одерживая духовных особ, говорил: «куда вы? куда вы? ведь убьют и вас, потому что граф Милора­дович смертельно ранен, да и всех, кто их уговаривает, бьют без пощады!» (Действительно, к этому времени

был избит Бибиков, избит Ростовцев, попытавшийся уго­варивать восставших, избито еще несколько офицеров.—Я. Г.) Между тем государь император, командуя и рас-поряжая войском, вторично посылает генерал-адъютан­та Васильчикова, чтоб убедить митрополита от имени его величества идти к мятежникам, невзирая ни на какие опасности. Преосвященный Серафим, повинуясь воззва­нию возлюбленною своего монарха и вспомни слова данныя сегодня присяги: «не щадя жизни своя до послед­ней капли крови» вышел на площадь против бунтую­щих. Тогда-то командир Лейб-гренадерского полка Стюрлер перед глазами владыки был застрелен (этот эпизод дает возможность точно закрепить во времени выход Серафима — около половины третьего.—Я. Г.) и по отведении вскоре скончался. Тут тысячи голосов раз­давались в народе, кто кричит: «не ходите, ранят, убьют!», кто говорит: «идите»; иной с угрозою кричит, что «это дело ваше, духовное, что они не суть неприяте­ли, а христиане»,— итак, митрополит Евгений через по­лицмейстера г. Чихачева вызван был митрополитом Се­рафимом из экипажа, в коем он оставался, тогда прило-жась оба они к животворящему кресту, решились, жертвуя жизнью за веру, царя и отечество, идти, и пер­вый митрополит Серафим стремительно бросился, имея в руках духовное оружие — крест — к мятежникам, а за ним Евгений и иподьяконы. Увидев они архипастыря своего, с крестом к ним грядущего, начали первоначаль­но креститься, а потом некоторые, особливо из черни, на­чали и прикладываться к кресту; владыко, сблизясь с ними и подняв крест, велегласно говорил им тако: «воины, успокойтесь! Вы против бога и церкви поступи­ли; Константин Павлович, письменно и словесно, трое­кратно отрекся от Российского престола, Николай Павло­вич законно восходит на оный; Синод, Совет и Сенат уже присягнули: вы только одни дерзнули восстать против сего. Вот вам сам бог свидетель, что это есть истина!» Мятежники, особенно два из них офицера, ответство­вали на то, что это несправедливо: «Где Константин? Константин в оковах на станции близ столицы. Подайте его сюда! Ура, Константин! Какой ты митрополит, когда на двух неделях присягнул двум царям? Ты изменник, ты дезертир николаевский; не верим вам, поди прочь. Это дело не ваше: мы знаем, что делаем; пошлите к нам вели­кого князя Михаила Павловича; мы с ним хотим говорить, и пр.» Сколько ни уверял и ни убеждал их влады-ко, однако все сие ими пренебрежено, и когда над голо­вой архиереев начали фехтовать шпагами и вокруг ружья­ми окружили, тогда преосвященные принуждены были поспешно удалиться в разломанный забор к Исаакиевскому собору, в сопровождении черни, и близ Синего моста оба митрополита сели на двух простых извозчи­ков, назади оных иподьяконы стали в стихирях и таким образом возвратились в Зимний дворец»29.

Дневник Прохора Иванова дает возможность точно установить очередность прихода парламентеров — раз мятежники просят прислать к ним великого князя Михаи­ла, ясно, что он у них еще не был.

Описание переговоров внимательным очевидцем сви­детельствует и о твердости восставших. За час до карте­чи, окруженные со всех сторон, они неколебимо настаи­вают на своей первоначальной присяге. Наверняка фехтование шпагами выдумано испуганным дьяконом, но неприязнь солдат— несомненна.

Правда, тут есть два важных обстоятельства.

Во-первых, именно в это время восставшие получили сильное подкрепление — колонна Панова прорвалась на площадь.

Во-вторых, митрополиты разговаривали с моряками, которые стояли у Сената гораздо меньше московцев. Ус­танавливается это достаточно просто: в следственных де­лах офицеров, командовавших московцами,— Алексан­дра Бестужева, Михаила Бестужева, Щепина — нет ни­каких следов споров с митрополитом. А в делах офице­ров-моряков эти следы встречаются постоянно. Напри­мер, в деле Михаила Кюхельбекера сказано, что лейте­нанты Арбузов, Мусин-Пушкин, Бодиско 1-й и Кюхель­бекер «с некоторыми во фраках, встретив митрополита, не допустили его до батальона шагов около 15 и возра­жали на слова его высокопреосвященства изъявлением сомнения». Это не противоречит утверждениям дьякона, ибо солдаты и за пятнадцать шагов могли слышать «ве­легласные» уговоры митрополита и отвечать ему. Моря­ки стояли ближе к бульвару, по которому приеха­ли иерархи, и естественно, что они подошли к ним первым.

Среди «некоторых во фраках» главным собеседником Серафима был Каховский, и здесь проявивший свою суровую энергию.

Приезд митрополита не дал решительно ничего, хотя Николай и его окружение весьма на иерархов надеялись. Единственный человек, с которым моряки хотели гово­рить, был великий князь Михаил. Но, разумеется, мятеж­ные матросы и офицеры хотели услышать от великого князя вещи вполне определенные...

Ехать на переговоры, зная об участи Милорадовича, было страшно. Но Михаил, нейтральное лицо, посред­ник между Константином и Николаем, мог, по мнению императора, убедить мятежников в законности перепри­сяги. Наверняка мысль об этом варианте приходила в головы Николая и Михаила и раньше, но только те­перь — после прямого требования восставших — царь и великий князь решились.

Михаил Павлович приехал в сопровождении генерала Левашева вскоре после митрополитов. Александр Бесту­жев показал: «Что же касается до раны полковника Стюрлера, то вовсе происшествия сего не видал, мимо меня проходили тогда лейб-гренадеры и закрывали ближнюю к каре часть площади, и я потом видел только бегущего Стюрлера... Я вслед за сим занят был распо­ряжением по фронту, ибо поставил свежих лейб-грена­дер на фасы, а московцев внутрь каре, а потом вско­рости приехал его высочество великий князь Михаил Павлович с генералами, и я ни минуты до рассеяния не имел свободного времени».

Митрополиты ушли сразу после ранения Стюрлера. Выстрелив в полковника, Каховский поспешил устранять другую опасность — уговоры духовных лиц. Для того чтобы рассчитать и построить девятьсот солдат, Панову и Бестужеву нужно было время — не менее двадцати минут. Михаил Павлович приехал, когда лейб-гренадеры уже стояли. Стало быть, это произошло около трех часов. Недаром Александр Бестужев связывает приезд великого князя с близким уже «рассеянием», расстрелом восстав­ших картечью.

Переговоры Михаила не были ни успешны, ни даже настойчивы. Александр Бестужев показал, что «солдаты, подстрекаемые нами, заглушали слова... великого князя Михаила Павловича». Это вполне понятно — он говорилне то, что хотели от него услышать. (Щепин-Ростов­ский утверждал, что Михаил не подъезжал к московцам, но противоречия между его показаниями и показаниями Бестужева нет. Просто московцы в это время уже стояли внутри каре лейб-гренадер — Щепин мог быть тоже внут­ри и не видеть великого князя, а Бестужев постоянно на­ходился на внешнем углу каре — ближнем к Адмирал тейскому бульвару.) Великий князь, очевидно, въехал в интервал между колонной экипажа и каре и мог обра­щаться и к тем, и к другим. Главным образом, он все же говорил с моряками, которые и затребовали его.

Но император и великий князь, зная о существовании тайных обществ и заговора, никак не могли понять про­исходящего. Им казалось, что стоит убедить мятежников в законности переприсяги, в добровольном отречении Константина — и все образуется. Им казалось, что надо просто переспорить заговорщиков, обманувших солдат. Пример Милорадовича ничему их не научил.

Глубокое подспудное ожидание перемен, жажда пере­мен, свойственная не только дворянскому авангарду, но и гвардейской массе, превращала противостояние на декабрьской ледяной площади в куда более серьезное дело, чем просто выбор между двумя претендентами, и для солдат. Ожидание меньшего срока службы, избав­ления от тирании аракчеевцев, вообще ожидание какой-то другой жизни в случае победы — вот что делало сол­дат столь упорными и удерживало их на месте. Добро­вольный уход в казармы, сдача, капитуляция могли, конечно, уменьшить их вину, но отнимали и надежду на другую жизнь.

То, что предлагали им и Милорадович, и великий князь, было, собственно, возвращением к постылому прошлому, а они смутно, но сильно хотели будущего.

Солдаты знали, что тысячи их товарищей, оказав­шихся на той стороне, так же, как и они, ждут этой но­вой жизни. Так почему же им, выбрав момент, не присое­диниться к тем, кто эту жизнь старается вырвать?

Великого князя сбивало с толку это непонятное упрямство мятежников. Но шаткость положения он чув­ствовал не хуже Николая.

Уговоры Михаила закончились тем, что вперед вышли трое — высокий человек в партикулярном платье и двое офицеров. В руке у штатского был пистолет. И этот вы­сокий человек прицелился в великого князя. Трудно наверняка сказать, что тут произошло. Была создана и тщательно распространялась официальная легенда о трех матросах экипажа, которые бросились на покушавшегося и спасли великого князя. Декабристы — и на следствии, и потом — против этой легенды реши­тельно возражали.

Скорее всего, у поэта-тираноборца Кюхельбекера фатально осекался пистолет — то ли порох подмок, то ли ссыпался с полки. А Одоевский и Цебриков, быть может, вовсе и не желали смерти Михаила. Важно было удалить его от строя. Для них это, быть может, была просто акция устрашения. И она удалась. Великий князь ускакал.

После великого князя снова приезжал Воинов и пы­тался говорить с экипажем. И снова Кюхельбекер, Одоев­ский и Цебриков вынудили его удалиться.

После половины третьего и в самом деле началось «стоячее восстание». Но теперь уже в том-то и был смысл, чтобы выстоять. Продержаться до темноты. Дать возможность другим полкам созреть для отказа от при­сяги.

Но было и «стоячее подавление восстания». После неудачи конных атак, после того, как стало ясно — ни­какое окружение не может помешать мятежникам про­биваться на площадь, Николай только посылал парла­ментеров. Никаких иных действий на площади он не предпринимал. Полки стояли против полков. И всё.

Но вне площади действия предпринимались.

Вскоре после своего прибытия на Сенатскую пло­щадь Николай послал генерала Потапова за артил­лерией. Поскольку конная гвардейская артиллерия ском­прометировала себя попыткой бунта, то ставка сделана была на пешую артиллерию. (Разница между конной и пешей артиллерией заключалась в том, что в первой ар­тиллеристы верхом сопровождали свои орудия, а во вто­рой шли за орудиями пешим строем.)

Оповещенный Сухозанет нашел Потапова в 1-й брига­де пешей артиллерии. «...Я вбегаю — Потапов мерял шагами комнату, и когда я закричал: „Зачем вы при­сланы?"— он как бы проснулся. „Все взбунтовались, мой дорогой генерал, государь требует артиллерию"».

Если вспомнить, что Потапов был одним из актив­нейших сторонников Константина, то его задумчивость и сообщение, что «все взбунтовались», приобретают осо­бый оттенок.

Сухозанет приказал срочно впрягать лошадей и с четырьмя первыми орудиями поспешил к Сенатской пло­щади. Одновременно адъютанта Философова он «послал прямо в лабораторию с передками, а поручика Булыги-на с номерами зарядных сум (под номерами имеется в виду артиллерийская прислуга, а не цифры.— Я- Г.), чтобы привезти заряды прямо ко дворцу, приказав Булы-гину захватить извозчиков, хотя бы силою — но скорее доставить первые необходимые заряды». Посадив артил­леристов на орудия, Сухозанет повел батарею через Ца­рицын луг к Мильонной улице.

Здесь у него произошла неожиданная и опасная встреча. «...Я увидел толпу солдат, выбегавших в беспо­рядке из переулка Мраморного в Мильонную..-. «А это что?»—„Это тоже взбунтовавшиеся гренадеры,"—отве­чал мне Нейдгардт (только что подъехавший к артил­леристам.— Я. Г.) и с этими словами ускакал. Артил­лерия была уже близ угла казарм Павловских, я скоман­довал: «шагом — слезай — стой — равняйся; ребята, оправьтесь, ко дворцу надобно идти в порядке». Под этим предлогом я дал время толпе мятежников удалить­ся...»

Было около двух часов.

Артиллерия без зарядов шла к Сенату. На Дворцо­вой площади первую батарею догнали остальные.

Сухозанет не знал, что ему предстояло быть послед­ним парламентером в день 14 декабря.

Но был в этот день и еще один странный парламен­тер, изумивший своим поведением обе противоборствую­щие стороны...
Якубович, Батенков, Штейнгель в день 14 декабря

Придя с Московским полком на площадь, Якубович пробыл там очень недолго. Спешившие в одиннадцать часов к Сенату Рылеев и Пущин встретили Якубовича у Синего моста на Адмиралтейской площади, а он до этого успел побывать на сенатской гауптвахте и поговорить с караульным офицером. Сам он показал, что ушел от мос­ковцев, как только каре было выстроено и заряжены ружья.

То, что Якубович предпринимал дальше, до конца по­нять трудно. Но можно попытаться проанализировать мо­тивы его поступков.

После мимолетной встречи с Рылеевым и Пущиным Якубович двинулся в сторону дворца. На Адмиралтей­ском бульваре он встретил генерала Потапова, послан­ного, очевидно, на разведку. Якубович объявил Пота­пову, что «гнушается замыслами преступных», и они вместе вышли на угол бульвара и площади — «взглянуть на мятежников». Об этом Якубович рассказал сам. По­скольку все эти показания могли быть легко проверены, тем более что Потапов заседал в Следственной комис­сии, то, очевидно, кавказец говорил правду.

В это время — был уже первый час — показались преображенцы и Николай. Якубович не пошел навстречу императору — он ждал его в конце бульвара.

Воспоминания полковника Вельо дают возможность определить время первого разговора Якубовича с Нико­лаем. Сразу же после прибытия Конной гвардии на пло­щадь Вельо увидел следующую сцену: «Государь остано­вился около нашего первого эскадрона и долго говорил с некиим Якубовичем, раненным на Кавказе офицером». Раз Вельо наблюдал эту сцену, то, значит, происходила она не ранее половины первого.

Сам Николай в записках рассказывает, что увидел Якубовича, когда привел преображенцев к самой Сенат­ской площади:

«Тогда же слышали мы ясно —«Ура, Константин!» на площади против Сената и видна была стрелковая цепь, которая никого не подпускала.

В сие время заметил я слева против себя офицера Нижегородского драгунского полка, которого черным об­вязанная голова, огромные черные глаза и усы и вся на­ружность имели что-то особенно отвратительное. Подо­звав его к себе и узнав, что он Якубовский (ошибка Ни­колая.— Я. Г.), но не знав, с какой целью он тут был, спросил его, чего он желает. На сие он мне дерзко от­ветил :

— Я был с ними, но услышав, что они за Константи­на, бросил и явился к вам.

Я взял его за руку и сказал:

— Спасибо, вы ваш долг знаете.

От него узнали мы, что Московский полк почти весь участвует в бунте... В это время генерал-адъютант Орлов привел Конную гвардию».

Свидетельства Вельо и Николая соответствуют друг другу. Очевидно, Конная гвардия пришла именно в мо­мент разговора императора с Якубовичем.

Это был тяжкий для Николая момент. Он только что узнал о судьбе Милорадовича. Генерал-губернатора ему не было жаль, но он знал теперь, чего можно ждать от мятежников. И поручение, которое Николай дал Якубо­вичу, надо рассматривать в связи с недавним выстрелом Каховского.

Точно восстановить разговор человека, который еще накануне собирался штурмовать Зимний дворец, и хозя­ина этого дворца невозможно. Несколько свидетелей — сам Николай, флигель-адъютант Дурново, командир 1-й Преображенской роты Игнатьев, генерал Комаровский — передают этот разговор весьма противоречиво. И для того чтобы представить себе смысл и направление раз­говора — как этого, так и следующего,— надо попытать­ся понять, зачем эти разговоры вообще понадобились Якубовичу. Если он хотел окончательно устраниться, то мог пойти домой или куда угодно. Зачем была ему эта двусмысленная и рискованная игра?

Якубович в своих действиях исходил из стратегичес­кого замысла Батенкова. Батенков был принципиальным противником захвата дворца — Якубович сорвал эту опе­рацию. Батенков был принципиальным сторонником сбо­ра войск — желательно за городом — и мирных переговоров с Николаем о возможных реформах. В результате действий Якубовича и Булатова планируемая Трубецким наступательная тактика превратилась именно в сбор войск, правда не на Пулковской горе, а в центре города. Что же до переговоров с опорой на собранные войска, то Якубович и попытался осуществить этот пункт батен-ковской программы. Нерешительно, расплывчато и робко — но попытался.

Что делал Якубович в те немногие минуты, что был он на площади с московцами — после их прихода?

Александр Бестужев: «Он встретил Московский полк у Красного моста, потом был на площади и, сказав мне, что у него голова болит, исчез. Мы изумились, когда он явился парламентером». И все. Для Александра Бесту­жева Якубович исчез с площади под предлогом головной боли.

Михаил Бестужев: «Якубович встретил бунтующих в Гороховой улице, кричал «ура!» Константину, взявши шляпу на саблю, когда же отстал от них и возвращался ли к ним, не знает». Очевидно, Михаил Бестужев, вы­страивающий дальние фасы каре, обращенные к Неве и Сенату, просто не видел Якубовича на площади.

Зато есть чрезвычайно важное показание Щепина-Ростовского: «На площади же Якубовичу именно говорил (Щепин.— Я- Г.) о требовании, чтобы нас уволили от принятия вторичной присяги до прибытия Константина Павловича, потому что он вызвался идти объявить лично государю императору и пред тем подходил меня спраши­вал».

Якубович, уходя с площади, знал, что будет делать. В этом смысле свидетельство Щепина — исчерпывающее, несмотря на его лапидарность.

Во-первых, не случайно Якубович говорил о своей предстоящей акции только со Щепиным. Щепин-Ростов­ский, как мы помним, был один из самых умеренных де­кабристов. Его желания и в самом деле ограничивались воцарением Константина.

Во-вторых, Якубович ясно сказал Щепину, что идет объявить Николаю требования восставших, и наказ Ще­пина—отстаивать присягу Константину (не требовать конституции, реформ и так далее, а только самоустране­ния Николая)—его вполне устраивал.

Для Александра Бестужева, который — Якубович это знал — вообще вряд ли согласился бы на переговоры до прибытия лидеров, а уж если согласился бы, то требо­вания его были бы куда радикальнее щепинских,— для Бестужева у Якубовича было иное объяснение своего ухода — головная боль.

Заручившись, как он считал, поддержкой Щепина-Ростовского, которому формально было вручено командо­вание московцами, Якубович решил попытаться начать переговоры с Николаем. Он сделал это без ведома и во­преки намерениям лидеров тайного общества, ибо по­следний вариант плана Трубецкого — Рылеева предус­матривал переговоры разве что с уже арестованным Ни­колаем.

(Фраза Рылеева, сказанная Кюхельбекеру позже на вопрос о Якубовиче: «Он там нужен», если глухова­тый Кюхельбекер правильно ее расслышал, носит скорее саркастический характер: около императора Якубович, изменивший своему слову, нужнее, чем в рядах вос­ставших.)

Якубович принял свое решение до того, как встретил Рылеева и Пущина. «В бытность мою в колонне бунтов­щиков, кроме двух Бестужевых и князя Щепина-Ростов­ского, я никого не видал». А с Рылеевым и Пущиным он говорил на ходу — они спешили к московцам, не зная еще ситуации и не могли давать ему никаких заданий.

Фраза Якубовича, переданная Николаем: «...услышав что они за Константина, бросил и явился к вам»— без условно неточна, ибо бессмысленна. Присоединяясь к мятежникам, Якубович с самого начала должен был знать, что они за Константина,— иначе чего бунтовать?

Сравнивая различные свидетельства, можно предста­вить себе, что Якубович так и сказал императору — был за Константина, но понял незаконность своих действий и явился к вам, как законному монарху. Для Николая раскаявшийся мятежник был в этот момент сущей наход­кой. После ранения Милорадовича императору и самому отнюдь не хотелось вступать в разговоры с восставши­ми и посылать близких к себе людей тоже. Естествен­но было ему предложить Якубовичу роль посредника. Если Якубович на это рассчитывал, то он рассчитал точно.

Якубович, как видим, не решился предъявить Нико­лаю конкретные требования. Он лавировал. Он поста­рался запугать молодого царя, сообщив, что «Москов­ский полк почти весь участвует в бунте», что было преувеличением. Он хотел понять — склонен Николай к пере­говорам, к уступкам или нет.

Судя по имеющимся свидетельствам, он принял роль посредника, не преминув сообщить о ее опасности и соб­ственной храбрости. Он начинал какую-то свою игру, вряд ли продуманную до конца, но укладывающуюся в общую батенковскую схему.

Он нарушил утреннюю договоренность с Булато­вым — действовать сообща. И Булатов напрасно искал его вокруг Сенатской площади.

Николай велел Якубовичу предложить мятежникам вернуться в казармы в обмен на амнистию. Якубович направился к каре, размахивая белым платком, его встретили криком «ура!». И он сказал своим товарищам, что император их боится, и посоветовал держаться крепко.

Потом он вернулся к Николаю и сообщил ему, что мятежники «решительно отказываются признавать импе­ратором кого-либо, кроме великого князя Константина». Очевидно, целью этой «челночной дипломатии» было под­готовить момент для предложения некоего компромисса.

Николай на этот раз предложил Якубовичу разъяс­нить мятежникам позицию Константина. Но Якубович понимал, что заходить слишком далеко в разыгрывании своих недавних соратников не следует, и отказался вы­полнять это поручение. Вместо него пошел флигель-адъютант Дурново и едва не был заколот московцами. Тогда Якубович снова отправился в каре.

Все это происходило приблизительно от двенадцати двадцати до двенадцати пятидесяти. Поскольку от «став­ки» Николая до московцев была сотня метров, то походы туда и обратно занимали минуты.

Дипломатическая деятельность Якубовича закончи­лась весьма драматически. Скорее всего, в каре разгада­ли нечистоту его игры. Сутгоф писал потом: «Якубович был оскорблен на площади кн. Щепиным-Ростовским». Поскольку, отправляясь к Николаю, Якубович как бы выполнял поручение Щепина, то, надо полагать, князь потребовал у него отчета. И не был удовлетворен резуль­татом. Более того, Якубович сказал на следствии, что в этот второй его приход к восставшим «солдаты хотели меня тут заколоть». Этот второй его визит был столь ко­роток, что он не успел рассмотреть, кто же еще из чле­нов тайного общества пришел в каре.

Что произошло в каре — мы не знаем. Но ясно, что восставшие отнюдь не склонны были в этот период слушать предложения о капитуляции и прощении,— Милорадович был тяжело ранен, а Дурново и Якубович едва не заколоты.

Хождения Якубовича прекратились с приходом лейб-гренадер Сутгофа. Случайное это совпадение или же из­менилась ситуация в каре, настроение восставших — можно только предполагать.

Но безусловно другое: с этого момента Якубович счи­тал вчерашних своих соратников — врагами.

Адъютант Милорадовича Башуцкий рассказал, что делал Якубович, уйдя с площади. Храбрый кавказец не засел дома, как можно понять из его показаний. Он снова совершил поступок трудно предсказуемый.

Приблизительно через час после того, как Милорадо­вича принесли в конногвардейские казармы, врачам стало ясно, что он умирает. Башуцкий собрался во дворец, чтобы сообщить эту весть. «Сходя по лестнице, я услы­шал стук сабли, колотившейся о ее ступени, и сказал человеку, который шел наверх, чтоб он подобрал ее. В ту же минуту этот стук замолк. На первом повороте мы встретились, то был Якубович... Быстро спрашивал меня Якубович, справедливо ли, что граф безнадежен, умолял, как о милости, взглянуть на него, проклинал убийц, обнаруживал все признаки глубокого отчаяния».

Якубовича не было на площади, когда Каховский стрелял в Милорадовича. Естественно, находясь все вре­мя рядом с площадью, он не мог не знать о случившем­ся. Но до поры он был увлечен своей ролью посредника между правительством и мятежниками. Когда же игра оборвалась так обидно для него, то он вспомнил о своем друге последних 'дней. А может быть, как мы уже говорили, их связывала не только приязнь, но и дела политические — в умеренном варианте. Тогда становится еще яснее отчаяние Якубовича — раньше в случае поражения радикалов из тайного общества у Яку­бовича оставалась надежда на сотрудничество с Милорадовичем и его сторонниками. Собственно, убеждая Николая в неколебимой верности восставших солдат Константину, Якубович объективно работал на Милора­довича. Пуля Каховского разрушила и этот вариант.

Посмотрев на умирающего Милорадовича, Якубович, «весь красный и заплаканный, вполголоса начал проклинать «разбойников», совершивших это неслыханное подлое злодеяние...».

Если и раньше полулиберал Милорадович, деятель без определенной политической программы, но храбрец и рыцарь, был Якубовичу понятнее и ближе сосредоточен­ных на своей идее Рылеева, Оболенского, Трубецко­го, то теперь — после разрыва с ними — он, конечно же, ощутил искреннюю скорбь по умирающему.

Когда Якубович повез Башуцкого к дворцу в своей карете, то оказалось, что у кавказца с собой целый арсе­нал. Он заезжал ненадолго домой, взял карету и воору­жился. «„Я вооружен до ушей; вот со мною еще ружье, шашка и кинжал".—„Но к чему же все это?"— спросил я, несколько удивленный, не отдавая ему пистолетов, от которых он хотел меня освободить. „Как к чему? Разве вы не знаете ничего о деле вообще и о мне в осо­бенности?"—„Ничего, я все время был при графе". Он рассказал мне тут живо и картинно (Якубович говорил чрезвычайно хорошо), как был завлечен в заговор,— как накануне, застав -заговорщиков в их собрании делив­шими между собой казенные деньги, домы, дворцы, он предал их анафеме и объявил им, что с этой минуты не участвует в их подлом деле,— как явился поутру госу­дарю на площади и был послан им к увещанию бунтов­щиков солдат, наконец, как многие из прежних соумыш­ленников в злобе на него ищут его по городу, являлись уже к нему на квартиру и один даже стрелял в него на перекрестке улицы».

Возможно, Башуцкий, вспоминая рассказ Якубовича, что-то добавил или переиначил, но стилистика храброго кавказца просматривается здесь совершенно безошибоч­но. Якубович понимал, в каком двусмысленном виде предстанет он перед современниками и потомками, и на ходу создавал романтическую легенду.

Конечно, он ни минуты не думал, что Рылеев или Пу­щин будут пытаться убить его. Но то, что Башуцкий со­общает о вооружении своего спутника,— не выдумка. Якубович показал на первом допросе: «Возвратись домой и опасаясь бунтовщиков, зарядил оружие и не велел ни­кого людям пускать к себе». Все свои романтические игры Якубович играл всерьез...

Батенков провел день 14 декабря куда менее бурно. Рано утром он «пустился в свои мечтания о временном правлении и о родовой аристократии», затем увиделся, по его словам, с Бестужевыми — что могло быть только на квартире Рылеева. Очевидно, Батенков заходил очень ненадолго, и потому никаких сведений о его пребывании там не зафиксировано. После этого он на улице встре­тил Рылеева и от его спутника (должно быть, Пущина) узнал, что «артиллерийские офицеры с целою батареею не присягают, а ездят по городу». Потом был разуверен встретившимися артиллерийскими же офицерами. Завтра­кал у Сперанского. «Потом был в дежурстве путей со­общения и узнал, что солдаты вышли на площадь; воз-вратясь домой, выходил на тротуар, услышал, что беспо­рядков никаких нет, что, хотя и кричат солдаты с толпою мужиков «Константин», но дамы спокойно возле них ездят. Я заперся дома...»

Реальность обманула Батенкова, так же как и его то­варищей. Но они пытались — даже Якубович до време­ни — сломить эту враждебную реальность, противопо­ставить ей свой вариант — они дрались иа улицах и в ка­зармах, они стояли на площади, отражая кавалерийские атаки.

Батенков уклонился от прямого столкновения с ре­альностью, ибо его умеренные идеи были куда более уто­пичны, чем радикальные замыслы Рылеева, Оболенско­го, Трубецкого. И у него не хватило решимости устроить этим идеям проверку тем единственным способом, кото­рым проверяются политические идеи,— попыткой реали­зации. Он близко не подошел к Сенату, на победоносные переговоры с которым недавно претендовал.

Штейнгель, разорвав проект манифеста, занимался все утро подготовкой отъезда своего в Москву, ходил в дилижансовую контору, брал билет. Потом снова ходил в дилижансовую контору, на обратном пути услышал шум на Гороховой улице — это шел на площадь Московский полк. В отличие от Батенкова, Штейнгель возле площади был, смотрел на происходящее. Перешел через Исаакиевский мост, еще не занятый Финляндским полком. Долго сидел у купца Сапожникова, жившего на Васильевском острове. Когда возвращался домой, то мост уже был занят финляндцами, и пришлось переходить Неву по льду. «Переулком пришли домой (Штейнгель был вдвоем со знакомым надворным советником.— Я. Г.), где и обеда­ли». Где и обедали... А три тысячи восставших солдат со своими офицерами и несколько штатских с пистоле­тами в руках стояли на очень холодной площади.

Но, разумеется, описания своего времяпрепровожде­ния 14 декабря, данные на следствии двумя подполковни­ками,— это внешность, поверхность. А что было в душе у мудрецов и прожектеров Батенкова и Штейнгеля, отчаян­ных политических мечтателей и боевых офицеров, когда они слышали стрельбу у Сената?

Потом, в крепостных казематах, у них не было и того утешения, что они рискнули, испытали судьбу, вырвались в историю из тупика, в который их загоняли...

Полковник Булатов в день 14 декабря

В отличие от Якубовича и несмотря на свой фактический отказ выполнить обязательства, взятые накануне, Була­тов действовать собирался.

Первое действие — разрушение плана Трубецкого — удалось само собой. Но это была негативная часть контр­плана. Надо было затем приступать к части пози­тивной.

Уехав около девяти от Рылеева, Булатов заехал к братьям. «Вижу, что брат мой, лейб-гренадер, собирает­ся в полк к присяге. Я отзываю его в другую комнату и прошу, чтобы он нашел Сутгофа и сказал бы ему, чтобы он моего имени не упоминал ни в коем случае». Потом полковник поехал проститься с дочерьми и благословить их. Было около десяти часов.

«Я поехал к Якубовичу. Подъезжая к подъезду, встре­тил его выходящим из дому. Он имел намерение куда-то заехать; мы назначили место, где нам съехаться: на Ан­глийской набережной или на бульваре (то есть рядом с Сенатской площадью.— Я. Г.). Заехал еще раз в ко­мендантскую канцелярию, но опять не застал его пре­восходительства дома; поехал отыскивать Якубовича и, я думаю, раза три объехал Петровскую площадь и Яку­бовича не видал и уехал домой. Потом, как я все свои вещи отправил в полк и славное свое оружие, то и жалел очень, что не имел при себе ничего для защиты себя. Брат мой сказал мне, что присяга кончена, как вдруг вызвался на этот раз мне сде­лать услугу, и как он заказывал пистолеты мастеру Кноту, и я просил его заехать купить мне кинжал.

Он отправился, а я уехал опять на Петровскую площадь искать Якубовича. Сделав круга два и не найдя, я воз­вратился опять домой (надо помнить, что дом Булатова находился на Исаакиевской площади и каждая поездка к Сенату занимала несколько минут.— Я. Г.); дожидаясь возвращения брата, полагал, что все кончено... Я прика­зал моему камердинеру прощальные мои письма сжечь, а сам, переодевшись, думал отправиться на целый день к детям. Идя Артиллерийскою площадью и выйдя на Шестилавочную улицу, услышал я выстрел...» Шестила-вочная улица (нынешняя улица Маяковского) была до­статочно далеко от Сената, и если Булатов там, за Ли­тейным, слышал стрельбу, то стрельба была основатель­ная. Это были первые выстрелы дня — в момент ранения Милорадовича, и, стало быть, время подходило к полови­не первого. (Тот факт, что Булатов услышал эти выстре­лы в таком отдалении от площади, безусловно доказы­вает, что в Гвардейском экипаже они должны были про­греметь очень явственно.) «...Взял на бирже извозчика и поехал на Петровскую площадь, дабы узнать, не там ли Якубович. Выехав на площадь со стороны дома Лоба­нова-Ростовского и подъезжая к углу бульвара, оста­новился, велел извозчику подождать, а сам вышел на са­мую площадь, чтобы посмотреть, какого полку партия действует — две роты московские. (И здесь, и далее Бу­латов подсознательно приуменьшает количество вышед­ших войск.— Я- Г.) Я выходил на площадь; не знаю, по ком было сделано несколько выстрелов, и пуля или две просвистели мимо меня...» (Странно, конечно, что он не видел Николая, но император время от времени уезжал на бульвар.)

Булатов понял, что восстание началось. И он сделал то, что утром сделали Оболенский, Рылеев и Пущин,— отправился в объезд полков. Он искал казармы экипажа, но, очевидно, не нашел. Побывал около Измайловского полка — там все было тихо. Поехал в Московский полк и получил подтверждение, что часть полка ушла на пло­щадь. Тогда он опять поехал к дочерям. Там «выпил рюмку вина или наливки, съел кусочек хлеба и поехал домой. Подъезжая к дому (Исаакиевская площадь.— Я. Г.), вижу, что артиллеристы хлопочут». Было от поло­вины третьего до трех часов. Булатов почувствовал, что приближается решающий момент. Якубович был неуло­вим. Они несколько раз оказывались в первую половину дня, когда Булатов кружил возле Сенатской площади, в какой-нибудь сотне шагов друг от друга — но не встре­чались. Якубович, увлеченный своей новой ролью посред­ника, забыл о назначенном месте встречи.

Булатов оценил ситуацию — утренней акцией Трубец­кой оказался устранен, план его разрушен. Теперь можно было бы перехватить верховное руководство и повести игру по своему плану. А судя по отдельным проговоркам, он у Булатова был. Возможно, они обсуждали план с Якубовичем. Но для действий нужна была сила. Нужны были полки, а не только московские роты...

Булатов завернул домой. «Я, войдя в комнаты, велел дать себе одеться (в прошлый приезд он переоделся в повседневную форму, чтобы ехать к детям, теперь, стало быть, снова надевал парадную.— Я- Г.), увидел брата и попросил его о пистолетах; брат долго колебался, но я сказал ему: «Любезный друг, подумай, чтобы я посягнул на чью-нибудь жизнь; ты можешь быть уверен, и что кро­ме как на самого себя, ни один пистолет употреблен не будет». Брат жалел меня, но зарядил пистолеты, ибо они были со шпелером; я не умел их зарядить, да к тому же я торопился одеться. Я приказал оседлать себе под­ручную лошадь и, быв совершенно готов, взял заряжен­ные пистолеты, один из них и кинжал я спрятал за па­зуху, другой — в карман. Прощаясь очень хладнокровно с моим братом Александром, имел несчастие похвастать брату моему, что если я буду в действии, то и у нас явят­ся Бруты и Риеги, а может быть, и превзойдут тех ре-волюционистов; имена сии я не так хорошо знал по их деяниям, как по беспрестанным произношениям меньшого брата моего (Булатов не догадывался, что его брат «бес­престанно» цитирует стихи Рылеева.— Я- Г.)...»

Как видим, Булатов, снаряжался в бой. Причем осед­ланная лошадь есть свидетельство его намерений возгла­вить войска. «Выйдя из дому, сел я в сани, а на лошадь велел сесть человеку и ехать за мной. Артиллерия пошла вперед (около трех часов, артиллерия подтягивалась к площади, а одна батарея выходила на позиции для стрельбы.— Я- Г.), а я велел везти себя по набережной единственно для того, чтобы увидеть лейб-гренадер и предостеречь Сутгофа, что он обманут...» В рассказе Бу­латова среди чистейшей откровенности вдруг попадаются наивные хитрости измученного человека. Ну зачем было вооружаться, седлать коня, говорить о Бруте и Риеге, чтобы отправиться предупреждать Сутгофа? Абсурд. Бу­латов собирался возглавить лейб-гренадер, коль скоро они выступят. «...Подъезжая к Гагаринской пристани или, кажется, у Мраморного дворца спросил я: «Прошли ли лейб-гренадеры?» Мне отвечали: «Давно уже».—«До­садно»,— сказал я».

Он слишком долго искал Якубовича и колебался. Ты­сяча двести пятьдесят лейб-гренадер Сутгофа и Пано­ва — большая сила!— прошли задолго до того, как Бу­латов решился. И он снова двинулся в сторону Сената. «Приехав к Зимнему дворцу, увидя войска, я начал рас­суждать и в мыслях своих делать планы движения... Я долго ездил по Дворцовой площади, встречал довольно знакомых и видел много генералов, со всеми кланялся и потихоньку поехал далее. Слышу крики «Ура!». Это Из­майловские, которые должны быть, по уверению Рылеева, все на их стороне, и, следовательно, во всем — обман; об Якубовиче я знал, что он тоже не будет действовать по сделанному нами условию и по слову дожидаться меня... В это время вижу я государя императора. Мне очень понравилось его мужество; был очень близко его и даже не далее шести шагов, имея при себе кинжал и пару пистолетов. Я ездил, рассуждал и очень жалел, что я не могу быть ему полезен. Обратился к собранию вече­ра 12 числа, где было положено для пользы отечества или, лучше сказать, партии заговорщиков убить госуда­ря. Я был подле него и совершенно был спокоен и судил, что попал не в свою компанию».

Так он и простоял больше часа возле площади, пока не ударили орудия. Он по-прежнему был уверен, что если бы он командовал восставшими, то все пошло бы по-ино­му: «Итак, хотя гнусное дело быть заговорщиком, но если бы они не обманули меня числом войск и открыли бы видимую пользу отечеству и русскому народу, я сдержал бы свое слово и тогда было бы труднее рассеять партию».

Разговоры об обмане «числом войск»— блеф. Булатов хитрил с самим собой. Если бы Якубович по договорен­ности с ним не уклонился от вывода экипажа и пошел бы с матросами к измайловцам, то полк был бы на стороне восстания. Если бы сам Булатов не ставил нелепых усло­вий, а приехал, как предлагал ему Рылеев, в казармы лейб-гренадер утром 14 декабря, все роты своевременно выступили бы и войск, таким образом, вместе с московцами, было бы предостаточно.

Они, Булатов и Якубович, сорвали своевременный массированный выход восставших войск. И упрекать Бу­латову было некого.

Ничего нового в смысле активных действий Булатов не мог предложить тем, кто стоял на площади. Своими штаб-офицерскими эполетами он мог сыграть некоторую роль в психологическом воздействии на солдат против­ной стороны. И — все.

Несчастный Булатов и в самом деле «попал не в свою компанию». Не понимая происходящего, не ориентируясь ни в общественной борьбе, ни во внутренних делах тай­ного общества, он стал, по сути дела, игрушкой в руках Якубовича, способствовал поражению восстания, не вы­нес страшного и непривычного для него напряжения этих дней — и погиб.

Явившийся с повинной во дворец и посаженный в кре­пость, Булатов сошел с ума и разбил голову о стену камеры.

Письмо великому князю Михаилу, которое я так обильно цитировал, было последним текстом, написан­ным им в здравом уме. Он писал еще много, но мысли его начали путаться...

Но это будет через десять дней, две, три недели. А сейчас он стоит на углу бульвара и площади и смотрит на тех, кем обещал командовать. Темнеет. Тянет холод­ным ветром. К орудиям подвезли боевые заряды.
Противостояние и картечь

Московцы стояли на площади уже пятый час. Моряки и рота Сутгофа — третий. Гренадеры Панова — второй. Не считая роты Сутгофа, все были в мундирах. Многие офи­церы тоже. Они не ели с самого утра, кроме лейб-грена­дер, успевших пообедать после присяги. Было очень холодно.

«Каховский... раза три брал и отдавал мне писто­лет, чтобы погреть руки»,— рассказывал Александр Бесту­жев.

После того как ускакали великий князь и Левашев, а вскоре после них оборвал робкую свою попытку Воинов, мятежные и правительственные войска просто стояли друг против друга. Уже не кричали: «Ура, Константин!» Уже не стреляли в воздух.

Редела толпа. Полиция, осмелевшая с накоплением присягнувших Николаю частей, проталкивала людей ми­мо финляндцев через Исаакиевский мост на Васильев­ский остров. Но уходили они с настроением вовсе не без­надежным. «Люди рабочие и разночинцы,— писал Ро­зен,— шедшие с площади, просили меня держаться еще часок и уверяли, что все пойдет ладно».

Сами восставшие и все, кто им сочувствовал, ждали темноты.

Александр Беляев вспоминал: «Во время нашего стоя­ния на площади из некоторых полков приходили послан­ные солдаты и просили нас держаться до вечера, когда все обещали присоединиться к нам; это были посланные от рядовых, которые без офицеров не решались возму­титься против начальников днем, хотя присяга их и тяго­тила».

И декабристы, и Николай с генералами понимали: если взбунтуется любой из правительственных полков, это ра­зомкнет кольцо окружения, изменит всю тактическую си­туацию на площади, может вызвать цепную реакцию. Устали от многочасового стояния, холода и неопределен­ности восставшие. Устали и те, кого вывели против них.

Мысль об использовании артиллерии наверняка не по­кидала Николая с самого начала — расстрелять кар­течью плотное построение мятежников было наиболее точным в военном отношении выходом. Но кроме военно­го аспекта 14 декабря определяющую роль играли аспек­ты политические и общественные.

Перед Николаем сразу же вставали три вопроса.

Первый: что скажут Россия и Европа, если он проло­жит себе путь к трону картечными залпами? Как бу­дут реагировать русское и европейское общественное мне­ние?

Русское общественное мнение интересовало Николая не само по себе — хотя ему хотелось, чтоб о нем думали хорошо,— но по вещественным результатам: неблагопри­ятное, оно создавало бы предпосылки для заговоров, ца­реубийств, демонстративных отставок. 14 декабря Нико­лай еще плохо представлял себе, насколько прочно будет он сидеть на троне, и должен был учитывать все эти тон­кости.

Европейское общественное мнение влияло на позиции правительств и, таким образом, тоже приобретало прак­тическое выражение.

Надо было по возможности ликвидировать мятеж ми­нимальной кровью.

Второй вопрос: станет ли артиллерия стрелять по сво­им? Не приведет ли такая попытка к отказу артиллерис­тов повиноваться? Не толкнет ли он их столь страшным приказом в лагерь мятежников?

Третий, тоже роковой вопрос: не вызовет ли расстрел верных первой присяге гвардейцев на глазах у остальных полков озлобления этих остальных полков? Не сочтут ли солдаты происходящее неоправданной жестокостью, сви­детельствующей об узурпации трона? Разве настоящий царь повелит стрелять из пушек в своих подданных, ко­гда они требуют всего-навсего доказательств законности переприсяги?

Ответить на все эти вопросы Николаю было трудно.

Стрельба картечью могла принести быстрый успех, а могла и спровоцировать взрыв, нарушить шаткое равно­весие на площади...

Николай ждал, хотя время работало против него.

Единственной активной группой в правительственных войсках были офицеры и нижние чины пешей артиллерии, которые старались обеспечить зарядами свои орудия. Это оказалось нелегко. Артиллерийская лаборатория распо­лагалась на Выборгской стороне, далеко от Сената, и пол­ковник Челяев, плохо понимавший, что делается в горо­де, как уже говорилось, отказался выдать заряды. Офи­церам-артиллеристам пришлось пригрозить выломать двери склада...

Три тысячи солдат стояли на площади.

Двенадцать тысяч — вокруг площади.

Но восставшие вели себя логичнее. В ожидании тем­ноты, присоединения к ним части войск они решили вы­брать нового начальника взамен неявившихся. Они боль­ше не надеялись ни на Трубецкого, ни на Булатова, ни тем более на Якубовича. Начальник был нужен для координации предстоящих активных действий.

Инициатором его назначения стал спокойный и рацио­нально мыслящий лейтенант Михаил Кюхельбекер.

Оболенский рассказал на следствии: «Лейтенант Кюхельбекер подошел ко мне, спрашивая, кто наш на­чальник. Мой ответ ему был, что начальник наш есть князь Трубецкой, который по причинам мне неизвестным на площадь не прибыл. Тогда он, представив нам необхо­димость иметь начальника, я обратился к Николаю Бестужеву, как старшему по князе Трубецком и штаб-офи­церу, и просил его принять начальство. Но Бестужев представил нам, что на море он мог бы принять начальство, но здесь, на сухом пути, он в командовании войсками со­вершенно не имеет понятия».

Шел четвертый час. Солнце зашло в три, и было сов­сем сумеречно. Несколько офицеров — Кюхельбекер, Николай Бестужев, Оболенский, Арбузов, об остальных можно только гадать — стояли в интервале между колон­ной экипажа каре. Выборы начальника не были для них актом отчаяния или паники. Наоборот, это свиде­тельствовало о подготовке некоей радикальной операции. Надвигалась спасительная темнота.

Командование предложили Оболенскому. «Я пред­ставлял им мою неопытность и невозможность принятия на себя какой-нибудь обязанности, но, видя, что реши­тельный отказ мой наведет на них совершенную робость, замолчал и повиновался несчастным обстоятельствам. Кюхельбекер взял меня за руку и подвел к нижним чи­нам Гвардейского экипажа, объявляя им, что я их на­чальник...»

В материалах полкового следствия по экипажу сказа­но: «...когда явился перед баталионом князь Оболенский, то господа Кюхельбекер с Пушкиным (Мусин-Пушкин.— Я- Г.) и Арбузовым, встретив, закричали: «Ура!»; обни­мали и представили баталиону как старшего начальника над оным...» Так виделась эта сцена матросам.

Очевидно, положение Оболенского было не столь страдательно, как он, по понятным причинам, изобра­зил на следствии.

Надвигалась темнота. Требовалось выработать план на случай перемены обстановки. Оболенский трижды, по его словам, пытался собрать офицерский совет. У декаб­ристов был в запасе, как мы помним, вариант ретирады на военные поселения. И Оболенский думал о нем. Неза­долго до картечи он предполагал послать за шинелями. Как он хотел это осуществить — неясно.

Собрать совет ему не удалось. Очевидно, сказалась деморализация младших офицеров.

Весы качались. Николай это знал. Императорские войска были охвачены поредевшей, но еще многочислен­ной возбужденной толпой. Темнота могла способствовать нападению на полки с тыла. Принц Евгений Вюртемберг­ский вспоминал: «Однако ж вновь собравшаяся чернь

стала также принимать участие в беспорядках. Началь­ника Гвардейского корпуса генерала Воинова чуть было не стащили с лошади; мимо адъютантов летели камни...»

Восставшие могли только ждать. У Николая была свобода действий.

Генерал Толь, Васильчиков, Сухозанет уговаривали его пустить в ход артиллерию.

Чувство нарастающей угрозы, появившееся у многих декабристов перед сумерками, было еще сильнее у их противников. Сухозанет, склонный к глуповатой браваде, и тот встревожился: «...по моему взгляду, беда возраста­ла — я думал, что, ежели до ночи это не кончится, мятеж сделается опасным. Это мне дало вновь решимость ис­кать государя». Он нашел Николая на бульваре. «„Госу­дарь, сумерки уже близко, толпы бунтовщиков растут за­метно, темнота ночи опасна — она увеличит число пре­ступных!" Государь, не останавливаясь, ехал шагом, не отвечая мне ни слова, но лицо его не изменилось, он, ка­залось, как бы взвешивал обстоятельства». Войска мер­зли. Император молча ездил по бульвару.

Наконец Николай решился...

Но все же послал еще одного парламентера с ульти­матумом. Парламентером был Сухозанет. «Почти перед сумерками я получил государево приказание — подвести орудия противу мятежников. Тогда я взял 4-е легких ору­дия с поручиком Бакуниным и сделал левое плечо вперед у самого угла бульвара, снял с передков, лицо в лицо противу колонн мятежников. (Одно орудие было отправлено к Конногвардейскому манежу, где распоря­жался Михаил Павлович.— Я- Г.) В это время государь, стоявший тут же верхом у дощатого забора, не совсем даже им закрытый, подозвал меня и послал сказать по­следнее слово пощады — я поднял лошадь в галоп и въехал в колонну мятежников, которые, держа ружья у ноги, раздались передо мною. «Ребята, пушки перед ва­ми, но государь милостив — не хочет знать имен ваших и надеется, что вы образумитесь, он жалеет вас». Все сол­даты потупили лица, и впечатление было заметно, но не­сколько фраков и мундиров, в развратном виде ко мне сближаясь, произносили поругания: «....... Сухозанет!

Разве ты привез конституцию?» — «Я прислан с поща­дою, не для переговоров». И с этим вместе порывисто обернул лошадь, бунтовщики отскочили, а я, дав шпоры, выскочил — с султана моего перья посыпались, но кажет­ся, что выстрелы были из пистолетов, а не солдатские...»

На полях рукописи Сухозанета Корф пометил: «Гене­рал Сухозанет не помнит, но по нем пущен был беглый огонь из ружей, от которого за батареею Бакунина и на бульваре были раненые, ибо я ясно слышал крики болез­ненные и видел одного с оторванным ухом»30.

Генерал Сухозанет многое «забыл». Он забыл, что не въезжал в мятежную колонну, а благоразумно остано­вился поодаль. Он стыдливо заменил многоточием слово «подлец».

Эпизод с Сухозанетом лучше десятков мемуарных свидетельств и показаний выявляет упорство восставших. Стоя перед орудиями, видя, как эти орудия заряжают, они оставались тверды.

В первый раз за весь день именно в эти последние ми­нуты был ясно сформулирован лозунг восстания: «Кон­ституция». Лозунг членов тайного общества.

Что до солдат, то они определили свою позицию бег­лым огнем по генералу, грозившему пушками и обещав­шему пощаду...

Верили те, кто стоял в каре и в колонне к атаке — и офицеры, и солдаты,— что Николай выполнит свою угро­зу? Трудно понять. Скорее всего, им в голову приходили те же два вопроса: станут ли стрелять артиллеристы и допустят ли другие полки этот хладнокровный рас­стрел?

Александр Беляев вспоминал: «Под вечер мы увидели, что против нас появились орудия. Корнилович сказал: «вот теперь надо идти и взять орудия»; но как никого из вождей на площади не было, то никто не решился взять на себя двинуть батальоны на пушки и, быть может, на­чать смертельную борьбу...»

Дело тут не только в отсутствии вождей и не в пас­сивности нового диктатора Оболенского. Захват орудий был почти невозможен. Об этом мы уже говорили.

Пущин, Сутгоф, Александр Бестужев, став далеко впереди боевых порядков, рассматривали в холодном вет­реном полумраке позиции правительственных войск. Они прикидывали варианты будущих действий. Недаром Александр Бестужев показал на следствии, что после приезда Михаила Павловича он «ни минуты не имел до рассеяния свободного времени». Бестужев говорил потом, что план атаки «вертелся у него в голове» и он ждал лишь присоединения измайловцев. Присоединение измай-ловцев означало удар по артиллерии с тылу и захват ее. Пущин сказал Бестужеву, «что надобно еще подож­дать темноты, что тогда, может быть, перейдут кое-какие полки на нашу сторону...» Похоже, что они не верили в стрельбу из пушек...

В этот момент, как писал Бестужев, «осыпало нас картечами»...

Николай дважды принимался командовать и дважды отменял команду. Наконец он скомандовал, повернул ко­ня и поехал к дворцу.

Но выстрела не было. Солдат у правофлангового ору­дия с ужасом смотрел на Бакунина: «Свои, ваше благо­родие...» Бакунин соскочил с коня и выхватил у него пальник.

Началась пальба орудиями по порядку.

Расстояние между батареей и восставшими не превы­шало сотни шагов.

Эту страшную минуту русской истории, ее скорбное величие замечательно описал Николай Бестужев: «Прон­зительный ветер леденил кровь в жилах солдат и офице­ров, стоявших так долго на открытом месте. Атаки на нас и стрельба наша прекратились, ура солдат становились все реже и слабее. День смеркался. Вдруг мы увидели, что полки, стоявшие против нас, расступились на две сто­роны и батарея артиллерии стала между ними с развер­стыми зевами, тускло освещаемая серым мерцанием су­мерек... Первая пушка грянула, картечь рассыпалась; од­ни пули ударили в мостовую и подняли рикошетами снег и пыль столбами, другие вырвали несколько рядов из фрунта, третьи с визгом пронеслись над головами и на­шли своих жертв в народе, лепившемся между колонн се­натского дома и на крышах соседних домов. Разбитые оконницы зазвенели, падая на землю, но люди, слетевшие вслед за ними, растянулись безмолвно и неподвижно.

С первого выстрела семь человек около меня упали; я не слышал ни одного вздоха, не приметил ни одного судо­рожного движения — столь жестоко поражала картечь на этом расстоянии. Совершенная тишина царствовала между живыми и мертвыми. Другой и третий повалили кучу солдат и черни, которая толпами собралась около нашего места. Я стоял точно в том же положении, смот­рел печально в глаза смерти и ждал рокового удара; в эту минуту существование было так горько, что гибель казалась мне благополучием».

Корф, кропотливо собиравший сведения от очевидцев, пометил на полях рукописи Сухозанета: «Сделаны из трех орудий картечи две очереди (то есть шесть выстре­лов.— Я. Г.). Потом забили дробь— первые два орудия пальбу прекратили, а третье, ставши по направлению Га­лерной, пустило два, а может быть, и три ядра по Галер­ной по личному приказу генерала Толя, который, помнит­ся, сам направил первый выстрел. Это орудие догнало следующих у Монумента».

В пятом часу пополудни картечь опрокинула боевые порядки восставших. Солдаты и матросы бежали по на­бережной, по Галерной, прыгали на лед. От Конногвар­дейского манежа дважды ударило четвертое орудие.

Декабристы пытались оказать сопротивление. Нико­лай и Александр Бестужевы собрали несколько десятков гвардейских матросов в начале Галерной, чтобы отбро­сить кавалерию, если она будет атаковать бегущих. Но орудия были переброшены к центру площади. По словам Николая Бестужева, «картечи догоняли лучше, нежели лошади, и составленный нами взвод рассеялся».

Вильгельм Кюхельбекер свидетельствовал: «Толпа солдат Гвардейского экипажа бросилась на двор дома, пройдя Конногвардейский манеж. Я хотел их тут постро­ить и повести на штыки; их ответ был: „вить в нас жарят пушками"». На вопрос следствия, что побуждало его дви­нуть солдат «на явную гибель», он ответил с замечатель­ной простотой: «На штыки хотел я повесть солдат Гвар­дейского экипажа потому, что бежать показалось мне по­стыдным...»

Наиболее решительную попытку предпринял Михаил Бестужев. Он начал строить московцев на невском льду, чтобы идти на Петропавловскую крепость и превратить ее в базу восстания, куда могли собраться рассеянные картечью роты.

Сухозанет, который преследовал восставших, выдви­нув орудия к набережной, говорит о повальном бегстве мятежников. Однако педантичный Корф написал на по­лях его рукописи против этого места: «Я, приехавший на берег несколько после г. Сухозанета, видел уже некото­рое стройное отступление — цепь стрелков и резервы за нею».

Но ядра разбили лед, солдаты стали тонуть, и колон­на рассыпалась. Московцы кинулись к противоположно­му берегу, куда уже мчалась по Исаакиевскому мосту ка­валерия...

Отступавший вместе с гвардейскими матросами Оболенский предложил Арбузову возглавить солдат и идти на Пулковскую гору. Деморализованный Арбузов резко отказался.

Восстание было разгромлено.

Пушки стали решающим и неопровержимым аргу­ментом в политическом споре о будущем России. Очень скоро—3 января 1826 года в зимней украинской степи, под деревней Ковалевка, бьющая картечью батарея оста­новила и рассеяла мятежный Черниговский полк. Един­ственный восставший полк из тех семидесяти тысяч шты­ков и сабель, на которые рассчитывали вожди южан...

Героическая попытка дворянского авангарда вырвать судьбу страны из рук самодержавия закончилась катас­трофой.



Мертвое отчаяние умного и чуткого к звучанию исто­рии Николая Бестужева было отчаянием человека, ощу­тившего гибель своего мира...

ЭПИЛОГ

«Действователей 14 декабря» после восстания многократ­но называли безумцами. «О, жертвы мысли безрассуд­ной!» — восклицал Тютчев.

Дальнейшая история империи показала, что безум­цами были те, кто 14 декабря стрелял картечью в самых трезвых и здравомыслящих людей страны..

Есть свидетельство, что Сперанский, стоявший в мо­мент первых картечных выстрелов у окна Зимнего дворца, сказал члену тайного общества Краснокутскому, оказав­шемуся рядом: «И эта штука не удалась!»

Битый и ломанный российским политическим бытом Сперанский понимал, какая штука не удалась и что это значит для России.

Более уверенно чувствовавший себя Мордвинов сразу после казни и ссылки деятелей тайных обществ подал но­вому императору записку, в которой, в частности, было сказано: «Угнетение же всех составляет ясную гибель всего государства».

Но российское самодержавие не было способно вос­принять эту мысль. И потому — обречено.



1 1 Отдел рукописей и редких книг Государственной публичной биб­лиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (в дальнейшем — ОР ГПБ), Ф- 1001, №313, л. 29—32.

2 ' Последний довод (лат.)

3 1 Полный текст письма хранится в Центральном государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР), ф.48, д.З, л.1- 1 об. Текст этот был включен правителем дел Следственной комиссии в справку о Ростовцеве в «Алфавите декабристов» и, соответственно, опубликован в 8-м томе «Восстания декабристов» (Л., 1925). Поскольку «Алфавит» мыслился тогда материалом «закрытым», секретным, текст письма редактуре не подвергся.

4 1 Или ошибся Рылеев, или запамятовал Булатов - великий князь приехал только на следующее утро.

5 1 ОР ГПБ, ф. 380, № 58, л. 9 об.

6 Александр Чевкин (брат сенатора), бывший адъютантом Ви­тебского генерал-губернатора князя Хованского, ныне генеральный консул в Норвегии, (Примеч. Игнатьева.)

7 Дмитрий Косяков, бывший впоследствии полицмейстером Пав­ловска, уволен от службы полковником. (Примеч. Игнатьева.)

8 ОР ГПБ, ф. 380, №57, л. 3-7.

9 Пресняков А. Е. 14 декабря 1825 года. Л., 1925, с. 105.

10 ОР ГПБ, ф. 380, № 58, л. 9.

11 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 4.

12 См.: Движение декабристов: (Именной указатель к документам фондов и коллекций Центрального государственного военно-истори ческого архива СССР), вып. 1. М., 1975, с. 44.

13 ОР ГПБ, ф. 380, №57, л. 31.

14 ОР ГПБ, ф. 380, № 55, л. 7.

15 ОР ГПБ, ф. 859, к. 37, №23, л. 13.

16 ОР ГПБ, ф. 380, № 55, л. 2—2 об. (В подлиннике диалог ведется по-французски.)

17 ОР ГПБ, ф. 380, №58, л. 9 об.-10 об.

18 ЦГАОР, ф. 48, on. 1, ед. хр. 233, л. 1.

19 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 7.

20 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 8.

21 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 29.

22 ОР ГПБ, ф. 380, № 58, л. 12-14 об.

23 Лукьянович Н. Биография генерал-адъютанта Бистрома. СПб, 1841, с. 11

24 ОР ГПБ, ф. 380, № 58, л. 14. 2ОР ГПБ, ф. 380, №58, л. 4 об.


25 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 32

26 ОР ГПБ, ф. 380, №57, л. 36.

27 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 37.

28 Мысль о том, что Трубецкой в Главном штабе ждал появление на Дворцовой площади восставших войск, высказал в 1926 году историк Н. Ф. Лавров, автор очень важной, но неполной по смыслу и фа­ктам работы «Диктатор 14 декабря» (сб. «Бунт декабристов». Л., 1920)

29 1 ОР ГПБ, ф. 380, №56, л. 6—7 об.

30 1 ОР ГПБ. ф. 380, Хя 57, л. 20.

<< предыдущая страница