Я. Гордин. Мятеж реформаторов. [По изд - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Я. Гордин. Мятеж реформаторов. [По изд - страница №1/13

Я. Гордин.

Мятеж реформаторов.
[По изд:

Я. Гордин. Мятеж реформаторов. Л., Лениздат, 1989.

Текст размещен без согласия автора в некоммерческих целях (подготовка к ролевой игре) при обращении уважаемого Якова Аркадьевича или его официальных представителей будет удален с сайта.

В тексте, к сожалению, по ряду технических причин сохранены не все примечания]


Мыслящие восстали...

Лунин

ПРОЛОГ
В этой книге, несмотря на ее свободную форму, нет вы­мысла. Нет в ней и предположений, которые выдавались бы за несомненную реальность. Книга основана на доку­ментах — как публиковавшихся, так и архивных.

Но документ сам по себе — обманчивая и коварная вещь. Документ, прочитанный через много лет,— бумага, плоскость, даже если он внешне добросовестно фиксирует факты. История — это жизнь. А жизнь — объемна. Надо не просто проверить, пользуясь разработанной методи­кой, соответствие документа факту, не просто восстано­вить картину события в ее полноте и последовательности (что далеко не всегда возможно) — необходимо найти такой угол зрения на комплекс документов, при кото­ром плоскостная мозаика приобретает объемность, и тог­да картина исторического события оказывается столь же близкой и психологически понятной нам, как то, что про­исходит сегодня вокруг нас. Мы можем ошибаться отно­сительно деталей и частностей, но если в нас возникает живое ощущение происходившего полтора столетия на­зад — значит, мы на правильном пути.

Возьмем вместо пролога два документа, описывающие главное событие книги — восстание на Сенатской площа­ди, авторы которых придерживались противоположных точек зрения на случившееся. Возьмем два эти документа и прочитаем их.

«Господину Главнокомандующему 2-ю армиею

По высочайшему государя императора по­велению имею честь препроводить при сем к Вашему сиятельству для объявления по вве­ренным Вам войскам подробное описание происшествия, случившегося в здешней столи­це 14 числа сего месяца.

Военный министр

Татищев.


Декабря 14-го поутру государь император извещен был начальником штаба Гвардейского корпуса, что не­сколько рот лейб-гвардии Московского полка отказались от должной его величеству присяги и, завлеченные буй­ством своих капитанов, овладевши знаменами, принесен­ными к полку для присяги, изранили своего бригадного командира генерал-майора Шеншина и полкового ко­мандира генерал-майора Фредерикса, что толпа сия в ве­личайшем неистовстве взяла направление к Исаакиевской площади, увлекая силою встречающихся офицеров, но другая часть полка осталась покорная и в порядке. Государь император, дав повеление генерал-майору Нейдгарту велеть лейб-гвардии Семеновскому полку не­медленно идти унять бунтующих, а Конной гвардии — быть готовой по востребованию, сам изволил сойти на дворцовую главную гауптвахту, где караул был от лейб-гвардии Финляндского полка, и приказал им зарядить ружья и занять главные ворота дворца. Между тем до­ходили до государя императора сведения, что роты бун­товавшие были 5-я и 6-я Московского полка, что они уже вошли на площадь против Сената и что при них находит­ся толпа разных людей в самом буйственном виде. Го­сударь император изволил приказать тогда же первому баталиону лейб-гвардии Преображенского полка немед­ленно прийти к его величеству на Дворцовую площадь, что им и исполнено в неимоверной скорости,— тогда же прибыл к государю императору военный генерал-губерна­тор Милорадович с известием, что толпа произносит крик и восклицания «ура, Константин!» и что он пола­гает, что сие иное не может быть как предлог к самым пагубным намерениям, для которых нужно без отлага­тельства взять строжайшие меры. Тогда послано от его величества повеление прибыть 3-м ротам лейб-гвардии Павловского полка, свободным от караула, и лейб-гвар­дии Саперному баталиону, которому занять Зимний дво­рец, а третьему баталиону лейб-гвардии Преображенско­го полка и Кавалергардскому полку прибыть немедлен­но к его величеству. Между тем сам государь император с первым баталионом Преображенского полка пошел на­встречу бунтующим, дабы предупредить всякое покуше­ние на дворец, в коем изволили находиться их импера­торские величества государыни императрицы и прочие члены императорской фамилии, прибыв против дома кня­гини Лобановой, государь император услышал выстрелы,
и тогда же донесено его императорскому величеству, что военный генерал-губернатор граф Милорадович ранен смертельно бунтовщиками; в то же время прибыл к госу­дарю императору Конно-гвардейский полк и вслед за ним три роты лейб-гвардии Павловского полка, вскоре потом его высочество Михаил Павлович привел баталион лейб-гвардии Московского полка, который с большим усердием просил позволения смыть кровиею бунтующих срам и бесчестье мундиру своему нанесенное, но госу­дарь император, не желая проливать крови, предпочел меры кротости и увещения, но ни уважения его вели­чества, ни присутствие митрополита, ни угрозы не могли склонить их к сдаче. Напротив того буйство приметно возрастало, и к шайке прибыли разные толпы лейб-гвар­дии Гренадерского полка солдат с тремя офицерами и знаменем оного и тогда же начали стрелять из среды шайки. По сему решено было его величеством прибегнуть к мерам строгости, тем необходимейшим, что чернь, под­купаемая деньгами и подносимым вином, начинала при­ставать к бунтующим, а потому приняты государем импе­ратором следующие меры. Приказав лейб-гвардии Пре­ображенскому полку занять площадь спиною к Адмирал­тейству, лейб-гвардии Семеновскому улицу, ведущую к манежу Конно-гвардейского полка, улицу и переулок, ве­дущий от Галерной к провиантским магазинам, лейб-гвардии Измайловскому и Егерскому полкам стать в ре­зерве, Финляндскому одному баталиону занять Исаакиевский мост, велел и артиллерии 1-й артиллерийской бригады быть готовой к действию; Павловского же полка три роты заняли Галерную улицу. Прежде однако ж, не­жели приступить к последним мерам строгости, госу­дарь император изволил повелеть лейб-гвардии Конному и Кавалергардскому полкам сделать покушение устра­шить бунтовщиков атакою, весьма трудною, впрочем, по тесному месту и выгодному расположению мятежной шайки, усиленной уже большею частию баталиона Гвар­дейского экипажа; но и сия мера не имела желаемого ус­пеха, мятежники стояли твердо и, пользуясь выгодою своего места, продолжали неистовство, тогда его вели­чество решился с душевным прискорбием вывести против мятежной толпы четыре орудия, приказав зарядить кар­течью, послав в последний раз им сказать, чтоб они пре­дались милости государя императора, но, получив решительный отказ, повелел начать стрельбу. По второму вы­стрелу шайка рассыпалась»1.

Военному министру Татищеву не было надобности об­манывать командующего 2-й армией фельдмаршала Вит­генштейна. Он искренне считал, что точно изображает важнейшие события дня. И в самом деле — перед нами довольно подробное и фактологически точное описание происходящего. Между тем это описание — не более чем мертвая плоская фотография живых событий, которая, давая застывшую картину, не дает ничего для понима­ния исторической и человеческой подоплеки катастрофы 14 декабря.

Разве можно, прочитав этот документ, понять, что за словами: «Тогда послано от его величества повеление прибыть... лейб-гвардии Саперному баталиону, которому занять Зимний дворец...» — скрывается ситуация, быть может решившая исход восстания?

Разве можно понять, что за словами: «Финляндскому одному баталиону занять Исаакиевский мост...» — стоит опять-таки одна из решающих ситуаций дня, мучитель­ные колебания гвардейского полковника, который мог склонить чашу весов на сторону тайного общества, но не решился действовать, и напротив — высочайшая реши­мость гвардейского поручика, который сделал чрезвы­чайно много, но опоздал... При верном взгляде на этот нервный, но вместе с тем холодный и слепой документ раскрывается историческое пространство, полное страст­ной, драматической жизни, познание которой и есть наша цель.

Но вот зеркало, поднесенное совсем с другой стороны, совсем другим человеком, совсем в других обстоятель­ствах и с другой целью.

«13 декабря казалось, что все было приготовлено тай­ным обществом к решительному действию: оно считало на гвардейские полки, в которых было много членов, ру­чавшихся за успех, как один член Союза, адъютант на­чальника гвардейской пехоты генерала Бистрома, пору­чик Ростовцев, не из корыстных видов, а испуганный мыслию о междуусобном кровопролитии, идет во дво­рец и открывает великому князю Николаю намерения и надежды тайного общества воспрепятствовать его вос­шествию на трон. Великий князь в ту же ночь созывает во дворец начальников гвардейских полков (в числе их был один член тайного общества, генерал Шипов) и льстивыми убеждениями, обещаниями наград и т. п. пре­клоняет их на свою сторону: гвардейские генералы спе­шат в свои полки и еще до рассвета успевают привес­ти их к присяге императору Николаю I, зная, что этим они свяжут совесть своих солдат. Этой счастливой про­делкой Николай Павлович удачно избегает опасности, ему угрожавшей.

Тайное общество могло тогда только считать на части лейб-гвардии Московского и Гренадерского полков и на баталион гвардейского морского экипажа, которые твер­до решились стоять за права великого князя Констан­тина, полагая, что жизнь его в опасности. Декабря 14-го на рассвете этот малочисленный отряд, над которым при­няли начальство военные члены тайного общества, соби­рается на Сенатской площади в уверенности, что гвардия его поддержит.

Но гвардейские полки, так недавно связанные прися­гою, данною Николаю 1 хотя не с большим усердием, а по приказанию начальников, идут против отряда, собравше­гося на Сенатской площади, к которому присоединилась большая толпа народа. Император посылает уговаривать солдат положить оружие. Неустрашимый генерал-губер­натор граф Милорадович с тем же намерением скачет к отряду, но в ту же минуту, смертельно раненный пулей, падает. Трепеща от страха, петербургский митрополит Серафим в угождение царю, окруженный своей свитой, подходит к отряду, начинает убеждать солдат, но напрас­но теряет слова. Конная гвардия идет в атаку на инсур­гентов, и они опрокидывают ее батальонным огнем.

Наконец подвозят шесть батарейных орудий (ultima ratio)2 и несколько картечных выстрелов на близком рас­стоянии расстраивают ряды инсургентов и заставляют их рассеяться. Если б отряд, вышедший на Сенатскую пло­щадь, имел предприимчивого и отважного начальника и вместо того, чтобы оставаться в бездействии на Сенат­ской площади, он смело повел бы его до прибытия гвар­дейских полков ко дворцу, то мог бы легко захватить в плен всю императорскую фамилию. А имея в руках та
ких заложников, окончательная победа могла бы остать­ся на стороне тайного общества».

Это писал в Сибири декабрист генерал Михаил Алек­сандрович Фонвизин, историк и мыслитель, человек вы­сокой честности и любви к истине.

Во время восстания Фонвизин был в Москве и не мог видеть происходившего на Сенатской площади. Но он за годы ссылки слышал подробнейшие рассказы своих това­рищей, участников восстания. Работая над «Обозрением проявлений исторической жизни в России», он в описа­нии 14 декабря свел и обобщил эти рассказы участников. Фонвизина мог консультировать его близкий друг — Иван Иванович Пущин, оставивший свои пометки на по­лях рукописи. А уж Пущин, один из организаторов вос­стания и участник его от начала до конца, досконально знал всю картину.

Между тем с фактической точки зрения почти все, сообщенное Фонвизиным, неточно...

Я не берусь исчерпывающе объяснить, в чем тут дело. Почему Фонвизин именно так запомнил рассказы очевид­цев? Почему абсолютно осведомленный Пущин не откор­ректировал его версию?

Ясно одно — если военному министру важнее всего было изложить последовательность действий обеих сто­рон во время восстания, в результате чего и получился мертвый текст, то Фонвизину важен был дух события. Та­тищеву важно было, чтобы его депеша по своему сюже­ту укладывалась в контекст правительственного взгляда на события, а Фонвизину было необходимо, чтобы восста­ние 14 декабря по внутреннему своему смыслу завершало рассказ о многовековой борьбе людей России за ограни­чение самодержавия, за политическую свободу. И эта за­дача, очевидно, формировала в его представлении ход восстания и его закономерности. И видимо, Пущин понял эту задачу.

Трудно, а быть может, и невозможно современникам писать историю своего времени, хотя бы приближающую­ся к реальности. Это дело потомков. И задача этой кни­ги — попытаться, опираясь на огромный труд многих по­колений историков, мемуаристов, публикаторов, с дистан­ции в полтора с лишним столетия воссоздать великий день 14 декабря 1825 года в его живой реальности, в его челове­ческой населенности, в многообразии мотивов, толкавших к действию его героев, в его сюжетной многоплановости.
Я не убежден в успехе. Но мое дело — попытаться, мое дело — двигаться туда, к этому сырому и морозно­му дню, окончательно переломившему ход нашей исто­рии. Авось дойдем.

Но прежде подумаем: а чем, собственно, так уж важ­но и поучительно для нас то, что произошло в Петер­бурге столько лет назад, в условиях, столь отличных от нынешних, и с людьми, столь отличными от нас?

Чтобы ответить, надо знать, чего хотели мятежники.

Полтораста лет назад Михаил Сергеевич Лунин пи­сал: «Накануне восстания 26/14 декабря члены Союза решили: чтоб из всех губерний созваны были представи­тели; чтоб представители сии определили новое законо­положение для управления государством; чтобы предста­вители Царства Польского были также созваны для по­становления мер к сохранению единства державы. Вот очевидные доказательства, что Тайный союз никогда не имел странной мысли водворить образ правления по сво­ему произволу. Союз обсуждал и раскрывал все полити­ческие соображения, дабы увеличить массу правитель­ственных познаний и облегчить рассудительный выбор во время свое; но он не думал право неотъемлемое у наро­да присвоить себе, ни даже иметь влияние на его вы­бор...»

Это действительно так. Лидеры тайного общества, возглавившие восстание 14 декабря, готовы были пере­дать взятую власть Временному правлению, составлен­ному из людей, известных своими реформаторскими, а отнюдь не революционными убеждениями,— Сперанско­му, Мордвинову...

Декабристы предстают в массовом сознании или ко­рыстными узурпаторами, или прекраснодушными мечта­телями, решившими принести себя в жертву. А они бы­ли — прежде всего! — политиками. Политиками беско­рыстными в большинстве своем и, главное, трезвомысля­щими. Да, они сострадали крепостным рабам. Но ими двигали отнюдь не только человеколюбие и сострадание. Ими двигал и политический расчет, предвидение того, что может произойти в России, осознание катастрофы, к которой ведет страну самодержавие. Они провидели возрастание социального антагонизма и новую пугачев­щину. Они хотели свободы и справедливости для кре­стьян, но не гражданской войны. Ибо, как писал Трубец­кой, «с восстанием крестьян неминуемо соединены будут

ужасы, которых никакое воображение представить не может, и государство сделается жертвою раздоров и, может быть, добычею честолюбцев...». Они смотрели да­леко.

Тот же Трубецкой писал о лидерах восстания: «Они не имели в виду никаких для себя личных выгод, не мыс­лили о богатстве, о почестях, о власти. Они все это пре­доставляли людям, не принадлежавшим к их обществу, но таким, которых они считали способнейшими по истин­ному достоинству или по мнению, которым пользовались, привести в исполнение то, чего они всем сердцем и всею душою желали: поставить Россию в такое положение, которое упрочило бы благо государства и оградило его от переворотов, подобных французской революции, и кото­рое, к несчастью, продолжает еще угрожать ей в будущ­ности».

Многие из них изначально не хотели кровавых ка­таклизмов. Они хотели реформ.

Взяться за оружие их заставило нежелание и неуме­ние правительства начать необходимые реформы — осво­бодить рабов, раскрепостить экономику, упорядочить фи­нансы, установить соблюдение законности, поставить исполнительную власть под контроль представительных учреждений...

Вот какие цели ставил себе «Союз благоденствия», предшествовавший Северному и Южному обществам: «1-е. Поддержание всех тех мер правительства, от ко­торых можно ожидать хороших для государства послед­ствий; 2-е. Осуждение всех тех, которые не соответствуют этой цели; 3-е. Преследование всех чиновников, от самых высших до самых низших, за злоупотребление должности и за несправедливости; 4-е. Исправление по силе своей и возможности всех несправедливостей, оказы­ваемых лицам, и защита их; 5-е. Разглашение всех благородных и полезных действий людей должностных и граждан; 6-е. Распространение убеждения в необходимо­сти освобождения крестьян; 7-е. Приобретение и рас­пространение политических сведений по части государст­венного устройства, законодательства, судопроизводства и прочих; 8-е. Распространение чувства любви к Оте­честву и ненависти к несправедливости и угнетению».

Их вытесняли из легальной общественной жизни, пе­ред ними закрывали пути к государственным постам. Александр, недавно вдохновивший их на патриотические деяния, отказался от сотрудничества с дворянским аван­гардом, наиболее политически просвещенной и активной частью дворянства, жаждущей реформ. У них отнимали возможность «поддержания всех тех мер правительства, от которых можно ожидать хороших для государства последствий». Их упорно ставили в оппозицию прави­тельству. Как сказал позднее Вяземский, «вы хотите оп­позиции, вы ее получите». Правительство хотело всеоб­щего тупого подчинения и получило вместо легального общественного движения — революционные общества.

Правительственная установка на ложную стабиль­ность и деспотический нажим превратила реформаторов в революционеров. Лояльных, но трезвомыслящих под­данных — в мятежников.

Но было и другое течение — с 1816 года, с образова­ния первых тайных обществ,— делавшее ставку на во­оруженный переворот, насильственный захват власти как необходимое и единственное условие для проведения ре­форм.

Чугунное давление самодержавия заставило к 1825 году слиться оба течения...

Революция — дело тяжкое и кровавое. Но ответствен­ность за эту кровь в конечном счете несет деспотизм.

Автор
В период междуцарствия на­род решает управлять по об­щему согласию или поручить верховную власть некоторым согражданам.

К у н и ц ы н



Застольная беседа о судьбе престола

ВТОРОЕ десятилетие александровского царствования за­канчивалось мрачно. До императора стали доходить сведе­ния не только о смутном недовольстве, но и о конкрет­ных фактах, показавших ему всю ожесточенность его вче­рашних соратников.

Через много лет, в 1848 году, читая рукопись Модеста Корфа о событиях 14 декабря, Николай написал на полях: «По некоторым доводам я должен полагать, что государю еще в 1818 году в Москве после Богоявления сделались известны замыслы и вызов Якушкина на цареубийство; с той поры весьма заметна была в государе крупная переме­на в расположении духа, и никогда я его не видел столь мрачным, как тогда».

Александр не просто мучился от горечи отчуждения, от воспоминаний об убийстве отца и скрываемого страха перед этим простым и реальным возмездием — писто­летом в руках оскорбленного за отечество гвардейского офицера.

Александр решал свою судьбу и обдумывал судьбу престола.

Николай рассказал в воспоминаниях:

«В лето 1819-го года находился я в свою очередь с ко­мандуемою мной тогда 2-й гвардейской бригадой в лагере под Красным Селом. Пред выступлением из оного было моей бригаде линейное ученье, кончившееся малым манев­ром в присутствии императора. Государь был доволен и милостив до крайности. После ученья пожаловал он к же­не моей обедать; за столом мы были только трое. Разговор во время обеда был самый дружеский, но принял вдруг самый неожиданный для нас оборот, потрясший навсегда мечту нашей спокойной будущности. Вот в коротких сло­вах смысл сего достопамятного разговора.

Государь начал говорить, что он с радостью видит наше семейное блаженство (тогда был у нас один старшиймсын Александр, и жена моя была беременна старшей до­черью Марией); что он счастия сего никогда не знал, виня себя в связи, которую имел в молодости; что ни он, ни брат Константин Павлович не были воспитаны так, чтобы уметь ценить с молодости сие счастие; что последствия для обоих были, что ни один, ни другой не имели детей, которых бы признать могли, и что сие чувство самое для него тяжелое. Что он чувствует, что силы его ослабевают; что в нашем веке государям, кроме других качеств, нужна физическая сила и здоровье для перенесения больших и постоянных трудов; что скоро он лишится потребных сил, чтоб по со­вести исполнять свой долг, как он его разумеет; и что по­тому он решился, ибо сие считает долгом, отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время. Что он неоднократно о том говорил брату Константину Павловичу, который, быв одних с ним почти лет, в тех же семейных обстоятельствах, притом имея природное от­вращение к сему месту, решительно не хочет ему насле­довать на престоле, тем более что они оба видят в нас знак благодати божьей, дарованного нам сына. Что поэтому мы должны знать наперед, что мы призываемся на сие досто­инство».

Константин, уверенный, что его «задушат, как отца удушили», если он примет трон, и в самом деле неодно­кратно подтверждал свое нежелание царствовать. Он слишком хорошо помнил ночь на 11 марта 1801 года. Впол­не возможно, что ему известно было, как убиваемый Па­вел, приняв одного из убийц за него, Константина, закри

чал: «Ваше высочество, пощадите! Воздуху! Воздуху!» К 1825 году страх этот в нем ничуть не уменьшился.

Для нас важно помнить, что Николай знал о том, что престол предназначен ему. Александр сообщил о своем решении узкому кругу лиц, но и этот узкий круг был доста­точно широк и высокопоставлен, чтобы Николай не сом­невался в серьезности решения императора. В берлинском придворном календаре на 1824 год Николай был официаль­но назван наследником, и маловероятно, чтобы великий князь, при его тесных связях с Берлином, не видел этого календаря. О существовании и содержании официальных актов знала вдовствующая императрица Мария Федо­ровна, сообщившая о них Николаю.

Можно спорить о том, знал ли он буквально текст ма­нифеста от 16 августа 1823 года, извещавший страну об от­речении Константина и назначении наследником Николая. Но это — не принципиально.

Манифест был отдан Александром на хранение москов­скому архиепископу Филарету, а также в Государственный совет и Сенат. Пакеты надлежало вскрыть в случае смерти императора «прежде всякого другого деяния в чрезвычай­ном собрании».

Обнародовать манифест при жизни Александр не ре­шился. Очевидно, при всей трогательности описываемых


Николаем отношений, он не хотел официально объявлять наследником вместо не желающего трона Константина энергичного, напористого и жестокого Николая. Скорее всего, он опасался не каких-либо действий со стороны са­мого Николая, а движения против себя, с использованием имени великого князя.

Эта нерешительность стала предпосылкой междуцар­ствия. Но именно предпосылкой, а не главной причи­ной. Главная причина была в другом...
Аничков дворец. 25 ноября 1825 года

25 ноября, около четырех часов пополудни, четыре лица в Петербурге получили известие из Таганрога о том, что император Александр умирает.

Это были: секретарь вдовствующей императрицы Ма­рии Федоровны Вилламов, князь Петр Васильевич Лопу­хин, председатель Государственного совета, генерал-губернатор граф Милорадович и дежурный генерал Глав­ного штаба его императорского величества Потапов.

Известие их ошеломило. И дело было не только в чело­веческих чувствах этих людей. Они поняли, что Россию ждут перемены, которые, скорее всего, затронут их соб­ственные судьбы.

Немедленно состоялось совещание, участие в котором приняли Милорадович, Потапов, командующий гвардией Воинов и начальник штаба Гвардейского корпуса генерал Нейдгардт.

Нейдгардт писал через три дня в Таганрог начальнику Главного штаба, генерал-адъютанту барону Дибичу: «25 числа вечером мы получили от вас первое несчастное изве­щение; опомнившись от первого удара, Воинов и Милора­дович в присутствии моем и Потапова решили держать это известие пока в тайне, о чем оба генерала посоветова­лись еще с Лопухиным». Но кроме этого решения было при­нято на импровизированном военном совете еще одно, выполнить которое взялись Милорадович и Воинов.

Император Николай впоследствии писал: «25-го ноября, вечером, часов в шесть, я играл с детьми, у кото­рых были гости, как вдруг пришли мне сказать, что воен­ный генерал-губернатор граф Милорадович ко мне приехал; я сейчас пошел к нему и застал его в приемной комнате живо ходящим по комнате с платком в руке и в сле­зах; взглянув на него, я ужаснулся и спросил: «Что это, Михаил Андреевич? Что случилось?» Он мне отвечал: «Ужасное известие». Я ввел его в кабинет, и тут он, зары­дав, отдал мне письма от князя Волконского и Дибича, го­воря: «Император умирает, остается лишь слабая надеж­да». У меня ноги подкосились; я сел и прочел письма, где говорят, что хотя не потеряна всякая надежда, но что го­сударь очень плох».

То, что произошло в последующие часы, стало причи­ной междуцарствия и сделало возможным восстание 14 де­кабря.

Николай немедленно после разговора с Милорадовичем поехал в Зимний дворец к вдовствующей императрице, ко­торую застал «в ужасных терзаниях». И опять-таки Марию Федоровну терзало не только естественное горе матери, те­ряющей сына, но внезапное крушение прочного — по види­мости,— устроенного и налаженного политического, а ста­ло быть, и домашнего бытия. Марию Федоровну, видев­шую две смены власти — воцарение Павла, похожее ско­рее на захват престола, чем на мирное восшествие, и сопря­женное с отстранением «наследника по завещанию» Алек­сандра, и воцарение Александра, с вторжением во дворец пьяных офицеров и убийством ее мужа,— Марию Федоров­ну, помнившую чудовищную ночь на 11 марта 1801 года, новый рубеж между двумя царствованиями и должен был привести в истерическое смятение.

Но вдовствующая императрица не играла никакой роли в надвигающихся событиях. Роль эту играли совсем другие люди.

В официальной записке, составленной позже для цеса­ревича Константина, говорилось: «Подав нужное пособие ее величеству (Марии Федоровне.— Я. Г.), его император­ское высочество, граф Милорадович и генерал Воинов приступили к совещанию, какие бы нужно принять меры, если бы, чего Боже сохрани, получено было известие о кончине возлюбленного монарха. Тогда его император­ское высочество предложил свое мнение, дабы в одно время

при объявлении о сей неизречимой потере провозглить восшедшего на престол императора, и что он первый присягнет старшему своему брату, как законному наследнику­ престола».

Однако документ этот, как многие официальные доку­менты российского самодержавия, призван был не столько обнародовать истинное положение дел, сколько скрыть его. Скрыть первое столкновение интересов в правительствен ном кругу, первую схватку за власть.

Схватка эта важна не сама по себе, но как начальная, исходная ситуация междуцарствия, его механическая при­чина.

Кроме официального документа и позднейших воспоминаний Николая о 25 ноября мы располагаем еще одним свидетельством — записями в личном дневнике того же Николая. Запись за 25-е очень любопытна не тем, что там содержится, а тем, что там опущено. В этой записи нет ни звука о вечернем совещании великого князя и двух генера лов, в руках которых была в тот момент реальная власть,— военного генерал-губернатора графа Милорадовича и командующего гвардейским корпусом генерала Воинова

«...У жены чай, иду в залы играть с детьми, вернулся к жене, ее нет; докладывают о Милорадовиче; пугаюсь; меня,— он докладывает, что получил известие от Дибича что Ангел очень плох! Уходит совершенно расстроенный Матушка посылает за мною. У жены; сказал ей; у себя с нею; Крейтон, она отпускает его. В одноконных санях едем к матушке; она удручена, но покорна. Рюль, Вилламов, по был и вернулся к себе; жена; с нею в двуместной карете к матушке». (Ночь Николай провел в Зимнем дворце. На следующий день он перебрался в Зимний дворец — навсегда.

Как видим, ни слова о совещании с Mилopaдoвичe и Воиновым в этой педантично подробной записи нет Совещание между тем было. Оно состоялось в тот промеуток времени, когда Николай «вернулся к себе». Но то что произошло в этот час-полтора, было настолько неприятно Николаю, что он, быть может, полуинстинктивно исключил это кардинальное событие из общей цепи, когда перед сном заполнял страницу дневника.

Произошло же в Аничковом дворце после восьми часов вечера следующее. Граф Милорадович и генерал Воинов которого генерал-губернатор известил о происходящем встретились и договорились о совместных действиях. Более того, их поддерживали и другие генералы, занимавшие командные посты в столице.

После этого оперативного совещания генерал-губернатор и командующий гвардией отправились в Аничков дворец. Николай только что вернулся от императрицы

Марии Федоровны. Он, как мы помним, прекрасно знал о том, что российский трон предназначен ему. Знали об этом и генералы — иначе им не о чем было бы беспо­коиться.

Через несколько дней Федор Петрович Опочинин, быв­ший адъютант Константина, сохранивший с ним добрые отношения и потому избранный Николаем в качестве не­официального посредника, человек совершенно осве­домленный, рассказал декабристу князю Сергею Петрови­чу Трубецкому, а Трубецкой записал в своих мемуарах реальный вариант беседы генералов с великим князем. Когда Николай сообщил Милорадовичу и Воинову о своем праве на престол и намерении его занять, у них был уже готов ответ.

«Граф Милорадович отвечал наотрез, что великий князь Николай не может и не должен никак надеяться наследовать брату своему Александру в случае его смерти; что законы империи не дозволяют располагать престолом по завещанию, что притом завещание Александра известно только некоторым лицам, а неизвестно в народе, что отре­чение Константина тоже не явное и осталось не обнародо­ванным; что Александр, если хотел, чтобы Николай насле­довал после него престол, должен был обнародовать при Жизни волю свою и согласие на него Константина; что ни народ, ни войско не поймут отречения и припишут все изме­не, тем более что ни государя самого, ни наследника по первородству нет в столице, но оба были в отсутствии; что, Наконец, гвардия решительно откажется принести Николаю присягу в таких обстоятельствах, и неминуемое за­тем последствие будет возмущение. Совещание продолжа­лось до двух часов ночи. Великий князь доказывал свои права, но граф Милорадович признать их не хотел и отка­зал в своем содействии».

Объективный, лояльный к Николаю историк Шильдер, приводя этот текст и сопоставив его с другими данными, писал: «Очевидно, что факт, сообщенный князем Трубец­ким, вполне достоверен».

Мы же, со своей стороны, вспомнив запись в дневнике Николая, усомнимся в сообщении о «двух часах ночи». На­до полагать, что совещание было менее длительным. Но суть дела от этого ничуть не меняется.

Можно было бы вообще усомниться в сообщении Трубецкого. Но оно подкреплено другими источниками. Через несколько дней после знаменательного совещания Милорадович рассказывал драматургу князю Шаховско­му, в доме которого часто бывал: «По причине отречения от престола Константина Павловича... государь передал на­следие великому князю Николаю Павловичу. Оба эти манифеста хранились в Государственном Совете, в Сенате и у московского архиерея. Говорят, что некоторые из при­дворных и министров знали это. Разумеется, великий князь и императрица Мария Федоровна тоже знали это; но наро­ду, войску и должностным лицам это было неизвестно. Я первый не знал этого. Мог ли я допустить, чтоб произне­сена была какая-нибудь присяга, кроме той, которая сле­довала? Мой первый долг был требовать этого, и я почитаю себя счастливым, что великий князь тотчас же согласился на это».

Милорадович, разумеется, слегка хитрил. Он выстраи­вал свою версию событий. Он о завещании Александра, как уже говорилось, знал. И великий князь вряд ли согла­сился «тотчас». Но дело не в этом. Важно здесь, что граф Михаил Андреевич подтвердил: 25 ноября решаю­щее слово принадлежало ему. Именно он не допустил («Могли я допустить...») исполнения воли покойного царя и присяги новоявленному наследнику.

Но разговор с Шаховским на этом не кончился.

«Признаюсь, граф,— возразил князь Шаховской,— я бы на вашем месте прочел сперва волю покойного импера­тора». Соображение было вполне здравым. Но Милорадовича воля покойного императора не устраивала. Он этого и не скрывал.

Извините,— ответил ему граф Милорадович,— корона для нас священна, и мы прежде всего должны исполнять наш долг. Прочесть бумаги всегда успеем, а присяга верности нужнее всего. Так решил и великий князь. У кого 60 000 штыков в кармане, тот может смело говорить,— заключил Милорадович, ударив себя по кар­ману»

Эта последняя фраза о штыках гвардии — ключевая. Когда у тебя шестьдесят тысяч штыков в кармане, то и бумаги (манифест императора!) можно не торопиться чи­тать, и великий князь, у которого в кармане только вы­шеупомянутое завещание, но ни одного штыка, решит так лее, как ты. Милорадович чувствовал себя диктатором. И был им. Ибо он знал, что Николай в гвардии непопу­лярен, а два генерала, занимающие второй и третий после него посты в военной иерархии столицы, его, Милорадовича, поддерживают. Поскольку командующий гвардией Воинов не вступился за Николая, ясно, что он был на стороне Милорадовича, то есть Константина. А командующий гвардейской пехотой генерал Бистром сказал своему любимому адъютанту, поручику князю Оболенскому, что он никому, кроме Константина, не присягнет. У него были веские причины не желать Николая.

И еще один существеннейший момент. Петр в свое время отменил традиционный для Русского государства порядок престолонаследия — переход престола к старше­му сыну или, ежели такового нет, к ближайшему род­ственнику покойного государя. (Пресечение династии и выборы монарха, как было при воцарении Годунова, Шуйского, Михаила Романова,— экстраординарный случай.) Петр провозгласил право царя самому назна­чать себе наследника. Это привело к кровавой неразбери­хе в течение всего XVIII века. Павел, который никак не мог двадцать лет занять принадлежавший ему трон, спе­циальным законом вернул Россию к допетровскому по­рядку престолонаследия. И в 1825 году ситуация сложи­лась весьма щекотливая.

По павловскому закону 1797 года все права на пре­стол принадлежали Константину. Но цесаревич, женатый вторым браком на польской дворянке, а не на особе из вла­детельного дома, фактически лишался этих прав по указу Александра от 1820 года, корректирующему павловский закон. Тем более что после своей женитьбы Константин добровольно отказался от наследования престола. В де­кабре же 1825 года решающим обстоятельством стало то, что ни манифест, ни отречение цесаревича не были обна­родованы при жизни Александра и потому не имели законной силы. Таким образом, создалась отчаянная юридическая путаница, и по «букве закона» безусловного права на престол не имел ни один из претендентов. Но неофициальное общественное правосознание оказалось на стороне естественного наследника Константина, чему способствовали и его титул цесаревича, и упоминание его имени на богослужениях непосредственно после имени царствующего императора. Милорадович решил опереть­ся на общественное правосознание не потому, что его беспокоила юридическая сторона дела, а потому, что ему, как стороннику Константина, это было выгодно.

Если генерал-губернатор раньше и не знал о манифесте Александра и отречении цесаревича, то 25 ноября он на­верняка услышал об этом от Николая. А уж об указе 1820 года с вытекающими из него последствиями он не знать не мог. И тем не менее занял неколебимую проконстантиновскую позицию.

При всем том Милорадович не мог не понимать, что, ло­мая по своей воле ход престолонаследия, грубо вмешива­ясь в отношения между великими князьями, он вступает в крайне рискованную игру — а если Константин все-таки откажется и Николай воцарится, что тогда? Мы-то знаем, что попытка стать «делателем королей» окончилась для графа Михаила Андреевича гибелью. Он этого, разумеет­ся, знать не мог. Он вел себя последовательно и решитель­но до самого 14 декабря. Даже когда стало ясно, что Кон­стантин яростно отверг самую идею возведения его на престол, генерал-губернатор продолжал — законными и незаконными способами — мешат Николаю занять трон.

Он повел себя непоследовательно только 14 декабря — и погиб.

Александр был уже неделю как мертв, но в Петербурге этого не знали, и день 25 ноября закончился в тягостной не­определенности. Одно было ясно всем посвященным в тай­ну императорского завещания: переход престола к любому наследнику чреват событиями непредсказуемыми. В случае присяги Константину нарушена будет воля покой­ного императора и у партии Николая будет повод требо­вать восстановления справедливости. Да и неизвестно, как отнесется к этому Константин. В случае присяги Николаю— если удастся преодолеть сопротивление гвардейского командования — не возмутится ли гвардия? Опять-таки неизвестно, захочет ли Константин, опирающийся на сильную Польскую армию и гвардей­ские симпатии в столице, подтвердить свое отрече­ние?

Страшный призрак кровавых междоусобиц встал перед августейшей фамилией и близкими к ней лицами.

Едва ли не самое сильное чувство, о котором постоянно проговариваются посвященные,— страх, ужас, чувство опасности.

Принц Евгений Вюртембергский, близко наблюдавший императорское семейство в эти дни, писал: «На императ­рицу было тяжело смотреть. Постигая все значение пред­стоящей опасности, она усиливалась сохранить свое обыч­ное достоинство и величие...» И дальше: «Редко случалось мне быть свидетелем такой тревоги и самому столь живо ощущать ее».

Через несколько дней великая княгиня Александра Федоровна, подводя итог настроению при дворе, записала в дневнике: «Повсюду царит зловещая тишина и оцепене­ние; все ждут того, что должны принести с собою ближай­шие дни».

Александр Дмитриевич Боровков, оставшийся в исто­рии как правитель дел Следственной комиссии, вспоминал о настроениях в первые дни после 25 ноября: «Неопре­деленное чувство страха закралось в сердца жителей: пролетела молва, что цесаревич Константин отказывается от престола, что великий князь Николай тоже не хочет принять бразды правления; носились несвязные толки о конституции, и содрогались благонамеренные».

Александр Дмитриевич, писавший свои воспоминания через много лет после событий, подменил мотивировки, очевидно сам того не сознавая. Причиной страха были не «толки о конституции», которые возникли задним чис­лом после восстания, а укоренившееся в головах петер­буржцев представление о смене персон на престоле как о чем-то катастрофическом, чреватом кровью и потрясе­ниями.




Тайное общество. 26 ноября

Известие о тяжелой болезни императора ошеломило чле­нов тайного общества не меньше, чем двор и генералитет. Но по иной, естественно, причине. Роковой момент, о кото­ром мечтали не один год, к которому готовились — правда, более внутренне, чем организационно,— который должен был увенчать десятилетнюю историю тайных обществ, по­вернув Россию на путь разумного развития и политической свободы, наступил внезапно и несвоевременно.

В верхах в этот момент решались не столько государст­венные, сколько личные проблемы — в конечном счете карьерные. Николай и Константин были представителями одной идеологии, блюстителями одного, самодержавного, пагубного для страны принципа.

В тайном обществе решали вопрос в конечном счете об­щероссийского значения — быть или не быть попытке ре­волюции, призванной изменить политическое, обществен­ное, экономическое бытие страны. (В случае победы ре­волюции в России изменилась бы и мировая ситуа­ция.)

Но от своекорыстного, в достаточной степени ориенти­рованного на личные интересы поведения Николая, Кон­стантина, Милорадовича (особенно Милорадовича!) за­висела степень реальности вариантов, обсуждавшихся ли­дерами тайного общества. В эти две с половиной напря­женно-исторические недели поступки людей, разделен­ных политическими устремлениями, были тем не менее фатально связаны между собой и взаимно друг на друга влияли...

26 ноября было для заговорщиков днем горькой расте­рянности.

Оболенский вспоминал через много лет: «Накануне присяги все наличные члены Общества собрались у Рыле­ева. Все единогласно решили, что ни противиться восшест­вию на престол, ни предпринять что-либо решительное в столь короткое время было невозможно. Сверх того поло­жено было вместе с появлением нового императора дей­ствия Общества на время прекратить. Грустно мы разо­шлись по своим домам, чувствуя, что надолго, а может быть, и навсегда, отдалилось осуществление лучшей меч­ты нашей жизни!»

Психологическая ситуация передана здесь вполне точ­но. Конкретно же дело обстояло так. Днем 26 ноября Ры­леев был у Лавалей. К нему подошел Трубецкой и, отведя в сторону, сообщил о болезни Александра. «Говорят, опасен. Надо нам съехаться где-нибудь». Сговорились встретиться назавтра у Оболенского.

Но с Оболенским Рылеев увиделся тем же вечером. Ибо, когда он вернулся от Лавалей, Оболенский и Алек­сандр Бестужев пришли к нему.

Оболенский уже знал о болезни царя. У Трубецкого бы­ли источники сведений при дворе и в дипломатических кругах. Оболенский мог узнать правительственную тайну от Бистрома. Командующий гвардейской пехотой, союз­ник Милорадовича, своему адъютанту всецело доверял.

Лидеры тайного общества, стало быть, узнали о надви­гающихся событиях через сутки после Николая. Если учесть, что известие старались скрыть,— это минималь­ный срок.

Через месяц, когда все еще было свежо в памяти, Алек­сандр Бестужев показывал на следствии: «26-го числа, т. е. накануне получения известия о кончине, приехал ко мне ввечеру Оболенский и сказал, что слухи есть, что государь император отчаянно болен. Так потолковали с ним и с Рылеевым, и не совсем этому доверяя, мы ничего не знали до 1 ч. утра».

Вот об этой встрече втроем и вспоминал Оболенский, но она слилась в его памяти с другим совещанием — 27 ноября, о котором речь впереди.

Вечером 26 ноября Рылеев, Оболенский и Бестужев бы­ли уверены, что престол наследует Константин.

Планируемое восстание на Юге должно было начаться с насильственной смерти императора и ареста его окруже­ния. Теперь же Александр умер вдалеке от расположения войск, контролируемых южными заговорщиками. Са­ми войска стояли рассредоточенные по зимним кварти­рам.

Наследник престола находился в Варшаве — вне дося­гаемости для тайных обществ. Помешать присяге Кон­стантину, как справедливо утверждает Оболенский, они не могли. Выступить против Константина I до того, как он скомпрометировал себя в глазах общества и гвардии, было бессмысленно. Гвардия знала, что в Польской армии и гвардейских частях, стоящих в Варшаве, служится легче, чем в Петербурге. Оснований для агитации против Константина не было.

Надежды, которыми так напряженно и искренне жили члены тайного общества, рушились от стечения обстоя­тельств.

Но люди, подобные Рылееву, Оболенскому, Бестуже­вым, за годы пребывания в тайном обществе настолько перестроили свою психику, настолько пресной и бессмыс­ленной была для них жизнь без той высокой цели, ради ко­торой вели они свое смертельно опасное двойное существо­вание, что все они почувствовали себя на пороге жизнен­ного краха...

И с этим горьким чувством ждали они утра 27 ноября.

Исторический поток многослоен. И если человек, предзначенный для существования в активном, движущемся на е потока и сознающий свое предназначение, волею судьбы оказывается в струе вялотекущей или же в стоячей заводи — он обречен не просто на мучительную жизнь, о и на постоянное осознание этой мучительности. Рылеев думал и сказал об этом с полной отчетливостью:



Пусть юноши, своей не угадав судьбы,

Исполнить не хотят предназначенье века

И не готовятся для будущей борьбы

За угнетенную свободу человека.

Они раскаются, когда народ, восстав,

Застанет их в объятьях праздной неги

И, в бурном мятеже ища свободных прав,

В них не найдет ни Брута, ни Риэги!

За политической декламацией здесь скрыт глубокий общеисторический смысл. Тяжка участь не только отдель­ных людей, но и целых активных социально-политических групп, вытесненных из истории. Предчувствуя будущее, вытесняемые отчаянно сопротивляются. И дело не в пе­реломе их личной судьбы, а в невозможности выполнить свой долг, реализовать свое назначение. Когда веление долга философически обосновано, решающая схватка оказывается особенно жестокой, а возможность компро­мисса — нулевой.

Лидеры тайного общества, в ноябре 1825 года осознав­шие и фундаментально обосновавшие свои позиции, свое положение в историческом потоке, свой долг, на компро­мисс с Николаем, как символом и идеологом возможной системы жизни, пойти не могли.

Разные слои исторического потока для людей того типа, к которому принадлежали Рылеев, Трубецкой, Бестужевы, столь же отличны друг от друга, как для любого из нас воздух и вода. Можно, конечно, на несколько десятилетий за­точить себя в водолазный скафандр. Но мы-то знаем, что это за жизнь!



Зимний дворец. 27 ноября

Между 11 и 12 часами 27 ноября в большой церкви Зимнего дворца служили обедню. После обедни назначен был Молебен за здравие императора Александра Павловича.

Вдовствующая императрица, Николай и великая кня­гиня Александра Федоровна во время обедни находились в ризнице.

Николай писал потом: «Дверь в переднюю была стек­лянная, и мы условились, что, буде приедет курьер из Та­ганрога, камердинер сквозь дверь даст мне знак. Только что после обедни начался молебен, знак мне был дан ка­мердинером Гриммом. Я тихо вышел и в бывшей библиоте­ке, комнате короля прусского, нашел графа Милорадо­вича; по лицу его я уже догадался, что роковая весть при­шла. Он мне сказал: «Все кончено, мужайтесь, дайте при­мер»,— и повел меня под руку; так мы дошли до перехода, что был за кавалергардскою комнатою. Тут я упал на стул — все силы меня оставили».

Дальше все шло так, как того хотел Милорадович. Из­вестив Марию Федоровну, которая после этого впала в беспамятство (ее пришлось унести из церкви), Николай выполнил волю гвардейского генералитета.

В церкви в эти минуты находился Василий Андреевич Жуковский. Он описал присягу: «Не прошло десяти минут (с того момента, как унесли императрицу.— Я. Г.), как вдруг снова отворяются северные двери: входит великий князь Николай Павлович. «Отец Криницкий,— говорит он священнику,— поставьте налой и положите на него Евангелие». Это исполнилось: налой с открытым на нем Евангелием поставлен перед царскими дверьми. «Прине­сите присяжный лист»,— продолжал великий князь. При­сяжный лист принесен. «Читайте присягу». Священник начал читать. Великий князь поднял руку; задыхаясь от рыданий, дрожащим голосом повторял он за священником слова присяги; но когда надобно было произнести слова: государю императору Константину Павловичу, дрожащий голос сделался твердым и громким; все величие этой чуд­ной минуты выразилось в его мужественном решитель­ном звуке».

Василий Андреевич был человеком чувствительным и доверчивым. Это окрасило его воспоминание. Любопытно, что, потрясенный и умиленный происходящим, он увидел в церкви только Николая. Между тем сам великий князь ясно пишет в дневнике, что рядом с ним находились Мило­радович, принц Евгений Вюртембергский и генерал-адъю­тант Голенищев-Кутузов.

Жуковский не мог знать, что в эти мгновения завершился «государственный переворот», начатый Милора довичем и его сторонниками вечером 25 ноября. Жуков­ский, сквозь слезы умиления взиравший на всхлипывания великого князя, выкрикнувшего напоследок имя человека, который имел не более прав на престол, чем он сам, не мог знать, какие чувства испытывает Николай. Да и мы не мо­жем в полной мере оценить состояние великого князя, твердо знавшего, что присягать должны были ему. Но рядом стоял Милорадович.

Позже, когда стало известно завещание Александра и давнее отречение Константина, многие восхищались самоотверженностью и бескорыстием Николая, знавше­го это и тем не менее мгновенно присягнувшего стар­шему брату.

Ни самоотверженности, ни бескорыстия, ни велико­душия тут не было.

Был граф Милорадович и его 60 000 штыков.

Началось стремительное движение к взрыву. Милора­дович и его сторонники загнали ситуацию в тупик.

Немедленно после собственной присяги (трое генералов присягнули вслед за ним) Николай привел к присяге внут­ренний дворцовый караул, дежурному генералу Главного Штаба Потапову приказал привести к присяге главный дворцовый караул, а начальника штаба Гвардейского кор­пуса генерал-майора Нейдгардта послал в Александро-Невскую лавру. (В лавре на молебне во здравие Алек­сандра собран был гвардейский генералитет во главе с Воиновым).

Вскоре началась повсеместная присяга полков Кон­стантину.

На умных современников действия Николая про­извели впечатление истерической спешки. Графиня Нессельроде писала в письме: «Великий князь проявил большую торопливость; он на все стороны приказывал при­сягать без всякого порядка, что к тому привело, что войска выполнили это раньше правительственных властей».

Это надо запомнить — подмена наследника повлекла за собой противозаконный порядок присяги: войска при­сягнули раньше правительствующих учреждений, хотя следовало присягать наоборот. Но удивленная этим графи­ня не знала подоплеки происходящего. Милорадович так успешно запугал великого князя настроением гвардии, что Николай спешил убедить именно гвардию в полном неже­лании посягать на права Константина. Призрак гвардей­ского бунта, прекрасно гармонировавшего с тем, что он знал о смерти своего отца и деда, стоял перед ним эти двое страшных суток.

Теперь же, однако, ему предстояло другое, куда менее страшное, но весьма неприятное испытание — объяснить свое поведение тем, кто знал об истинном положении дел с престолонаследием.

Когда Николай пришел к императрице-матери и рас­сказал о происшедшем, она в ужасе воскликнула: «Что вы сделали? Разве вы не знаете, что есть акт, назна­чающий вас наследником?»

Петербургский гарант завещания покойного императо­ра князь Александр Николаевич Голицын находился во время присяги в лавре. Услышав о смерти Александра, он бросился во дворец. Встреча с ним была, надо полагать, одним из самых неприятных впечатлений Николая в этот день. «В исступлении, вне себя от горя, но и от вести во дворце, что все присягнули Константину Павловичу, он начал мне выговаривать, зачем я брату присягнул и других сим завлек, и повторил мне, что слышал от матуш­ки, и требовал, чтобы я повиновался мне неизвестной воле покойного государя; я отверг сие неуместное требова­ние положительно, и мы расстались с князем: я — очень довольный его вмешательством, он — столь же моей не­уступчивостью».

Теперь, когда вопреки закону и традиции войска приягнули первыми, надо было организовать присягу прави­тельствующих учреждений, и прежде всего Государствен­ного совета. Поскольку один из экземпляров завещания хранился именно в Государственном совете, то вопрос о престолонаследии неизбежно должен был встать и там — с особой остротой.



следующая страница >>