Вук Драшкович. Ночь генерала ocr busya «Вук Драшкович «Ночь генерала» - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Вук Драшкович. Ночь генерала ocr busya «Вук Драшкович «Ночь генерала» - страница №5/5


* * *

Я слышу тебя, Васич.

[19] Не уходи. Наконец-то ты понял. Я поддерживаю и твои слова, и твое обвинение. Я, Милан Недич, предатель, который опозорил Сербию, так вы поносили меня из леса. Теперь-то вы поняли, что к чему, правда, теперь уже поздно. В недобрый час, генерал Михайлович! Никогда мне не нравились ни твоя заносчивость, ни твое упрямство. Ты требовал еще до войны реформы армии и государства. Надеялся косметическими средствами устранить гниль и заразу. Неужели что-то было бы иначе, послушайся я тебя тогда? Хорваты предали бы нас так же, как они нас и предали, а мы были бы не в состоянии остановить Гитлера. Тебе это не стало ясно даже после нашего молниеносного поражения. Легче всего было отказаться признать капитуляцию и скрыться в лесах. Ты захотел стать Мессией. Новым Карагеоргием. У тебя разыгралась фантазия, а народный эпос и гусли помутили твой разум. Ты решил пойти по пути девяти мертвых Юговичей, а я, предатель, старался сохранить жизнь всем девяти. Слушай меня, генерал. Ведь я тебе завидовал, мое сердце тянулось к тебе, но разум привел меня к тому, что вы считали позором. Из двух возможностей – моей службы немцам и минимума миллиона жизней сербов, которых мой отказ от роли квислинговца обрек бы на смерть, – я выбрал первую. Перед тобой никогда не было такого страшного выбора. Отдать свою жизнь за Отечество легко, потому что смерть это боль, длящаяся одно мгновение. Гораздо труднее и дороже отдать за Сербию свою честь, потому что позор вызывает боль даже в могиле.

Зачем ты поднял восстание и положил в могилы столько сербов? Ведь ты же знал, что плетью обуха не перешибешь. Неужели ты думаешь, что твои гайдуки повлияли на исход сражений под Москвой, Сталинградом или Курском? Не воображай, что в падении Берлина есть какая-то твоя заслуга. Нужно было выждать, пока великую войну закончат великие силы. Ты виновен в сотнях тысяч наших напрасных смертей. Ты погубил собственного сына. И Наталию. И Младена. И Йоцу Грома. Что это был за офицер! Если бы все эти покойники сегодня были живы, они не позволили бы ордам Тито и Сталина попирать Сербию.

Тито вообще бы не было. Его создал ты. Он по твоему следу пошел в твои леса. Он состязался с тобой в смерти. Разница между вами только в том, что ты сознавал цену крови и старался не лить ее как воду. Но этим можно только успокоить совесть, а вины это не снимает. О наказании я не говорю. Наказание здесь. Мы оба из-за твоей косовской славы кладем головы на одну и ту же плаху, под один и тот же топор.

А вообще-то, ты не принимай особенно близко к сердцу некоторые слова Драгиши. Васич и здесь остался брюзгой. Он повсюду остается таким, каким и был всегда. Пшик. Он слишком много в жизни блуждал и менял направления. Это оставило свои следы. Чего только он не начинал с жаром, а ничего не кончил так, как хотел. Это его мучает. Он смешивает смерть и свои все еще живые нереализованные земные амбиции. Мертв, а хочет писать. И воевать. Хочет организовать на небе «Сербский культурный клуб».

Разумеется, такому мертвецу здесь тоскливо. Бог спокойствие не дарует. Его надо заслужить. Человеческое счастье и совесть здесь идут вместе.

Вина, Дража, прощается только в том случае, если добро перевешивает зло. Говоря военным языком, если в целях и намерениях мы не были эгоистичны и жестоки и если наши добрые дела перетягивают по весу наши грехи.

Подсчитай все, сложи, отними и будешь знать результат до рассвета. Обвинения Драгиши суровы, но справедливы. Вряд ли ты сможешь их опровергнуть. Тебя будут защищать обвинения Минича и Крцуна. Твои палачи будут тебя защищать. Этого достаточно?

Много грехов и у меня. По отношению к семье, к друзьям, к врагам. По отношению к своей офицерской присяге. По отношению к многим погибшим по воле немцев и по моей воле. И, конечно, по отношению к тебе.

Однако, число тех, кому я спас жизнь в сто раз больше. Они – моя защита. Из-за них я попрал свою генеральскую гордость, свое сердце, свою честь и свое имя. Поэтому мне здесь не тоскливо и не тяжело, как Драгише. Из уст по крайней мере полумиллиона сербов, которым мое предательство сохранило жизнь, до меня доносится: аллилуйя, аллилуйя!

Каково тебе, Дража, будет завтра? Это зависит от того, скольких людей заставит загоревать и заплакать весть о твоей гибели. Будет ли их больше, чем тех, кого ты сделал несчастными и которых твоя смерть обрадует?

Во всяком случае, мне все это видится так. Но уже пора. Приготовься. Еще немного, и мы с тобой встретимся. Жду тебя, генерал.

* * *

– Эй, постойте! Не уходите. Не бегите от меня. Вернитесь. Не оставляйте меня одного. Вернитесь. Вернитесь…

«Да я же вслух говорю! С кем? Здесь же никого нет! Я весь в поту, я не понимаю… Черешня здесь, а Елица давно ушла. Откуда в камере свет? Это не лампа, не огонь, не солнце. Я не могу смотреть в это сияние, а хочется, и кажется, что лечу.

Да, я слышу Тебя. И вижу. Их двоих нет, но Ты здесь. Останься еще ненадолго…

Исчез. Это был Он. Конечно, Он. Я узнал Его. Он прикоснулся к моей руке и исчез.

Христос, единственный! Вот, я больше не чувствую ни тяжести своего тела, ни близости смерти. Я знаю, что меня ждет, и это может произойти в любой момент, но мне кажется, что это уже не страшно. У меня нет больше страха. Я чувствую Твою руку и вижу Тебя и сейчас, во мраке. Вижу Твои глаза, улыбку и тот свет.

Пусть это сон, но сон прекрасный. Если бы это было сном, я не ходил бы сейчас по камере и не держал бы в руке спичку. Откуда эта спичка? Она мне не привиделась. Вот, я чиркаю, и она горит. Елица принесла? Нет, она бы сказала. Забыл Крцун? Так я бы заметил раньше.

Какое блаженство, вдыхать дым сигареты! Буду курить, пока они не придут. Все, одну за другой.

А Драгиша Васич и генерал Милан Недич? Наверное, я заснул ненадолго и они пришли ко мне во сне. Их лица были как бы из лунного света, и ходили они не прикасаясь к полу. Их голоса, и их тела были как-то моложе и как будто прозрачны. Но это были не они, это был я. Во сне они говорили мои слова, это были мои сомнения, те, которые я уже давно обсуждаю сам с собой.

В этом сне, своем последнем сне, я сам себе предъявлял обвинение голосами Васича и Недича.

Не знаю, когда и кто будет меня судить, не знаю, как будет звучать обвинение. Действительно ли многие мои ошибки могут перерасти в настоящий грех?

Слышу стук их сапог, да и чувствуется уже, что наступает заря. Идут за мной. Пойду к двери, чтобы не терять времени…»



* * *

– Ты куда собрался, скотина? Стой. И погаси сигарету.

– Смеешься? Над чем, дурак? Владимир, Рамиз, вяжите его!

– Эх, товарищи, какая здесь черешня! Можно попробовать, товарищ Максим?

– Ешьте, что спрашиваете. Зденко, ты готов?

– Всегда готов, товарищ Максим!

– Чего вылупился, гад? Ищешь товарища Крцуна? Он ждет там, куда ты уже не попадешь.

– Мать твою так, да ты что, говорить разучился? Дай-ка мне, Ариф, вон тот крюк. Нет, не этот, другой.

– Я бы, товарищ Максим, отрезал ему яйца.

– Сначала язык. Чтобы не вопил. Ты, Зденко, займись языком, а ты, Ариф, вместе с Радулом оскопите этого скота!

– Смотри-ка, ни одной червивой черешни. Хороши! Настоящие буржуйские ягоды!

– Погоди-ка, дай я ему прощальную речь скажу. Слушай, и не глазей по сторонам, гад бородатый! Ты совершил бесчисленные злодеяния по отношению ко всем народам нашей страны, и теперь все народы нашей страны приведут в исполнение справедливый приговор. Сначала мы отрежем твой поганый бандитский язык. Чтобы ты вдруг не начал здесь прославлять предателя короля и строить из себя героя. Зденко у нас в этом деле мастер… Я к тебе обращаюсь, чего ты ржешь, Дража! Скажи хоть что-нибудь. Ладно, гад бородатый. Молчи и смейся. Сейчас увидишь… ты еще заблеешь, как козел, с которого живьем сдирают шкуру. За дело, товарищи!

– Осторожно, Ангел, ты меня всего забрызгал.

– Не волнуйся, Радул. Партия купит тебе новую рубашку.

– Тяни сильнее. Еще, еще. Оп! Гляди-ка, прямо свиная отбивная!

– Ну и человек! Ни звука ни проронил.

– Куда язычище-то девать, товарищ Максим?

– Вот тебе клин. Покажи, куда будешь бить.

– Да в глаз. Раз он теперь немой, пусть будет и слепым.

– Ну человек! Может ли такое быть, он что, боли не чувствует? Хватит, люди. Давайте, заверну его в одеяло и унесу. Правда, хватит. Ей-богу.

– Я бы и шкуру с него спустил, товарищ Максим. Разрешаете?

– Такое, Зденко, в приказе не значится. Он еще жив?

– Ага, так же жив, как другие мертвецы. Чего дальше-то стараться, мертвый все равно ничего не почувствует.

– Еще разок угощу его молотом. На всякий случай.

– Правильно, товарищ Ариф! А теперь, Рамиз, замотай его в одеяло и неси. Негашеной известью, пока все не сгорит. Ясно?

– Ясно, товарищ Максим. Ну и человек, ни слова не проронил. Не пикнул. Не вскрикнул. Как это так, товарищ Максим?

– Давай, тащи поскорее и смотри, язык за зубами. До самой смерти. А не то… Я пошел доложить!

Платок Вероники



Если бы мы могли выйти куда-то на большую площадь, на перекресток, остановить движение, парализовать жизнь города, остановить на месте прохожих… Убит один человек, но это означает, что совершена экзекуция над всем человечеством… Нет больше Михайловича, но его смерть – это массовая смерть, смерть всего того, что в людях одновременно представляло и человеческую, и божественную природу. Пусть зазвонят колокола на всех церквах! Пусть зазвонят так сильно, что сами не смогут выдержать этого звона и треснут. Пусть настанет тишина. Погаснет солнце. Шепотом во тьме будем молиться за умершую человечность.

Недавно газеты опубликовали фотографию этого мученика свободы со связанными руками. Какая сила духа была запечатлена болью на его окаменевшем лице. Мы, поляки, будем помнить его. Некоторые народы могут забыть его – те, которые на протяжении этой войны специализировались на торговле другими народами. Мы – нет!

И если действительно, несмотря на всю нашу веру, исполненную уже отчаяния, человечности пришел конец, последние ее черты сохранит не фотоаппарат, а платок Вероники

[20] – самый светлый, самый белый и самый окровавленный платок. Трагический негатив. Отпечаток смерти.

(Писатель Зигмунд Новаковски,

«Wiadomosci»,

Лондон)

* * *

Мир потрясен до основания. Генерал Михайлович, честный югославский патриот, пал жертвой и мучеником под ноги победоносного нашествия с Востока. Захватчики всеми доступными средствами стараются задушить христианство в Югославии. Мы должны честно и открыто признать эту печальную истину.

(«The Catholic Times»,

Лондон)

* * *

Не впервые, скажут нам английские господа, люди предают своих друзей для того, чтобы умилостивить своих врагов. Тем не менее, вызывает глубокое сожаление тот факт, что премьер-министр, который в 1940 году больше, чем кто бы то ни было, сделал для европейской свободы, смог смириться с самым позорным, невероятно дешевым и безусловно фатальным заблуждением, какое когда бы то ни было зафиксировано в анналах британской дипломатии. Признав все это, они добавят, что в конечном счете господин Черчилль честно и с раскаянием признал эту ошибку, и для великого человека этого уже вполне достаточно. Однако они должны будут задаться и другим вопросом: что же случилось со всеми остальными, кто так громко говорил о свободе в 1940 году? Почему вдруг сейчас онемели глашатаи нашей национальной совести? Несмотря на то, что пишу я это в Альпах, где вечная поэзия парит над красотами озер, мне и здесь мешает туман британского лицемерия. Может быть, господин Пристл вернулся к микрофону. Может быть, господин Мартин Кинсли не забыл, что мюнхенское убийство Чехословакии он назвал преступлением. Может быть, кто-то сумел внедрить хоть немного принципиальности в международную политику журнала «Экономист». Среди нас были люди, которые когда-то знали и говорили что есть что. Общество нуждается в их мнении об убийстве генерала Михайловича. Сейчас можно по пальцам пересчитать честных и справедливых левых. Господин Коланц, лорд Беверик и лорд Пакенхэм, еще несколько человек… Что происходит с английской совестью, если даже «Таймс» одобряет приговор? Волосы на голове встают дыбом, стоит вспомнить тот совет, который редакция в свое время дала чехам: принесите себя в жертву ради немцев. Аналогичный совет был дан и полякам: пожертвуйте собой ради русских. А грекам и югославам было предложено мирно сдаться этим же самым благодетелям. По примеру Понтия Пилата «Таймс» самой себе задает вопрос: «Что есть истина?» А потом так же, как и Пилат, предусмотрительно умывает руки. Все в порядке, потому что мы уже знаем, где мы. Если все же мы хотим быть спасены, потому что речь идет действительно о Спасении, нам следует разглядеть и узнать врага в пределах собственной совести. Одна старая формула показывает нам путь, по которому приходит грех. Согрешить можно и действием, и бездействием. Поэтому все мы, кто в последние годы занимался политикой или публицистикой, должны спросить свою совесть: действительно ли мы совершенно не виноваты в смерти этого праведника?

(«Time and Tide»,

Лондон)

* * *

Где теперь тот гром, через который некогда вещали пророки? Где тот голос, который по-человечески зарыдает над судьбой беспомощных, которых попирают, добрых, которых обижают? Где слова тех, кто огонь очищает, чтобы из праха мучеников воскресла армия фениксов, чтобы мы могли защитить мир от насилия, а слова пророков спасти от забвения? Когда имеющие силу грешат, простые грешники немы. Поэтому с чувством стыда, а затем и с молитвой склоним головы перед сербом и героем!

(Еврейский поэт Леон Аронсон)

* * *

Милосердие – признак слабости в мире политических пигмеев. Генерала Михайловича больше нет… Британское правительство умыло руки так же, как это было сделано две тысячи лет назад. С Михайловичем произошло чудовищное. Во время войны немцы делали все, чтобы уничтожить его. И теперь то, что не смог сделать Адольф Гитлер, сделал за него этот безумный мир. То, что случилось вчера с Михайловичем, завтра может случиться со многими из нас.

(« Palestine Post»,

Иерусалим)

* * *

Убийство генерала Михайловича не делает чести нашему времени. Наш век стал выглядеть еще более ничтожным после того, как Михайлович был предан и покинут союзниками, на стороне которых он боролся и предательства которых никак не ждал.

(«La Republique»,

Стамбул)

* * *

Восток и Запад, восточная и западная ориентация стояли друг против друга в зале суда в Белграде. Дело именно в этом, и ни в чем другом. Поэтому генерал Дража Михайлович должен был умереть. В тысячах крестьянских домов по всей Сербии зажглись сегодня лампады перед иконой сербского Святого Савы – за упокой души убиенного мученика. Народный герой, пусть он теперь мертв, стал гораздо сильнее, чем был когда-либо при жизни, чем мог бы стать в мире, где царствует несправедливость.

(Й. Альтмайер,

«Hamburger Echo»)

* * *

– Алло, госпожа Рузвельт? Вы счастливы?

– С кем имею честь говорить?

– Я офицер американской армии. Один из сотен оставшихся живым благодаря сербскому генералу, которого уже нет на свете. Госпожа Рузвельт, я мог бы вам представиться как майор Фелман или полковник Макдауэлл, лейтенант Роджер, полковник Алберт Сайц… Все мы одинаково взбешены, опозорены и несчастны.

– Да, это действительно ужасно. Я была очень огорчена, когда сегодня утром прочитала в газетах, что генерал Михайлович расстрелян.

– Америка соучаствовала в этом преступлении.

– Это не так. Мой покойный супруг исключительно высоко ценил генерала Михайловича. В изменении нашей политики виноваты Черчилль и Сталин.

– И лично вы, госпожа Элеонора. Именно вы убеждали вашего больного, умирающего мужа и нашего президента в правдивости лживых заверений ставленника Тито и вашего друга дома Луи Адамича. Именно вы уверили нашего президента в том, что соответствуют действительности безумные заявления сенатора Пейпера о том, что коммунист Тито – это югославский Джордж Вашингтон…



* * *

На следующий день Иосип Броз Тито провел пресс-конференцию в бывшей летней резиденции короля Александра в Милочере, в пятидесяти шагах от берега моря. Белградское радио сообщило, что Тито, «загоревший на июльском солнце и свежевыбритый, был в прекрасном настроении».

Один из иностранных журналистов попросил Тито прокомментировать «смерть в Белграде».

– А, вы об этом, я не сразу и сообразил, – отвечал он. – Так это сербы убили какого-то своего изменника!



* * *

Государственный прокурор:

– Обвиняемый, вы, являясь полковником полиции и руководителем гестапо в оккупированной Сербии, несомненно, поддерживали самые тесные отношения с коллаборационистом Дражей Михайловичем, который уже осужден и казнен. Расскажите о вашем сотрудничестве с ним.



Обвиняемый полковник Фукс:

– Я руководил гестапо в Сербии все время, и никогда не имел никаких отношений и связей с генералом Михайловичем. Более того, мы всегда считали Михайловича врагом номер один для рейха. Поэтому гестапо беспощадно преследовало всех сторонников движения Михайловича.



Государственный прокурор:

– Такой комментарий невозможно принять.



Обвиняемый полковник Фукс:

– Я офицер, и говорить правду для меня дело чести. От истины я не отступлю даже ценой жизни, которая сейчас полностью в ваших руках. Все мы, от Гитлера до нашего последнего солдата на Балканах, считали самыми опасными для себя генерала Михайловича и его партизан. Это было движение, которое создало нам больше всего проблем и которое…



Государственный прокурор:

– Достаточно! Больше ни слова. Я требую, товарищи судьи, немедленно прервать заседание и попросить удалиться из зала суда иностранных журналистов.



Председатель суда:

– Требование государственного прокурора принимается.



(Белград,

декабрь 1946 г)

* * *

Государственный прокурор:

– Германский рейх не мог вывозить из Сербии продукты питания, потому что этому препятствовали наши партизанские отряды.



Обвиняемый Франц Нойхаузен:

– Как руководитель, ответственный за экономику в оккупированной Сербии, решительно и с полной ответственностью заявляю, что действий партизан и коммунистов мы практически не чувствовали. А за постоянные нападения, грабежи и уничтожение наших складов несут ответственность люди Михайловича, но никак не партизаны. Именно они перекрывали нам все пути к деревням и складам, они препятствовали нам в вывозе всего необходимого из Сербии.



Государственный прокурор:

– Вы не только военный преступник, вы и лжец. Лишаю вас слова.



(Белград,

декабрь 1946 г.)

* * *

Государственный прокурор:

– В одном только селе Яйницы вы уничтожили более сотни тысяч пленных партизан и коммунистов.



Обвиняемый генерал Майснер:

– Мне неизвестно точное число, однако полагаю, вы преувеличиваете. Верховное командование Югославской армии подписало капитуляцию, но безответственные люди, бывшие на вашей стороне, отказались ее признать, именно они и виновны в наших репрессиях. При этом я хотел бы особо выделить сторонников генерала Михайловича. Я не знаю, сколько сербов было уничтожено в Яйницах, но мне как главнокомандующему в Сербии известно, что повсеместно из десяти расстрелянных девять принадлежали к движению Михайловича.



(Белград,

декабрь 1946 г.)

* * *

Свобода или смерть! Великий закон, еще более великий идеал великих времен и великих людей. В том, что и дела соответствовали этому идеалу, я убедился тогда, когда вместе с генералом Михайловичем защищал и освобождал сербские земли. У меня не часто была возможность встречаться с великими людьми. Один из таких людей был мой добрый Батька, о гибели которого я никогда не перестану сожалеть и помнить буду до конца своих дней. Я видел его в разных ситуациях, они высвечивали со всех сторон его дух и его добрую волю, но всегда это было в трудные времена, когда все видится и запоминается верно. Он всегда был велик, независимо от того, грозила ли ему смерть, угнетала ли его несправедливость, сталкивался ли он с обманом… В ночь на 18 августа 1943 года я спустился с парашютом на склон горы Чемерницы, где меня уже ожидали люди-герои, вместе с которыми мы пошли к их генералу. Я увидел перед собой кроткого праведника, несгибаемого, как дуб. У него была борода с проседью, проницательные глаза, добрые, как голубое небо, искренняя улыбка на лице и радость в сердце. Между ним и его людьми не было разницы ни в одежде, ни в образе жизни. В тот момент я почувствовал, что стою перед человеком, рожденным для других людей, человеком, который больше заботится о своих ближних, в том числе и обо мне, чем о самом себе. С того дня мы вместе делили добро и зло, постоянно балансируя между жизнью и смертью, постоянно ожидая засады или нападения. Я и сейчас как будто слышу его спокойный, братский голос: «Все будет хорошо, Бошко». Так называли меня в его отряде. Присутствие духа, храбрость, умение находить выход в любой ситуации – все эти качества были свойственны генералу Михайловичу. В сердце этого рыцаря жили все главные человеческие достоинства, среди них и военное честолюбие, сочетавшееся с редкой даже у христиан способностью сострадать. Именно поэтому Батька ради своей славы никогда не жертвовал сынами Сербии, никогда не бросал их в пасть нацистам, если мог заслонить собою. Он щадил чужую кровь и старался уклоняться от бессмысленных столкновений. Он не хотел чужих жертв ради своей славы, он не хотел строить ее на тысячах ненужных могил безвинно погибших. Трудной зимой 1943 года мы вместе пробивались долинами смерти. И уже в те дни, в дни Тегерана, лондонское радио прославляло человека, который был послан в Югославию с задачей превратить освободительную борьбу в братоубийственную войну, воздвигнуть на развалинах демократического государства коммунистическую башню смерти. Когда мы расставались в 1944 году, заключив друг друга в объятия как два брата и два солдата, он улыбался, даже несмотря на позорные решения, принятые в Тегеране. Только в глазах Батьки можно было прочитать глубокую грусть, потому что мы уже предчувствовали, что ждет нас в будущем. Что произошло после предательства верного союзника, после того, как Югославия была отдана на растерзание международному коммунизму, хорошо известно всем. Наступил рай, временный, иллюзорный рай для кровопийц, и рабство, нищета, тюрьмы, лагеря и безумные экономические эксперименты для несчастного народа. История все ставит на свои места и снова призывает мертвых праведников. Это долг истории, это наш общий долг перед генералом Дражей Михайловичем, великим героем, верным союзником, всеми преданным мучеником и редким праведником.

(Вальтер Менсфилд,

из выступления перед американскими сербами,

Видовдан, 1953 г.)

Конца нет. Также, как и нет могилы Генерала. Есть истина.



Белград,

октябрь 1994 г.

Примечания

1



ЧЕТНИКИ (от серб, чета – отряд) – военные формирования под командованием генерала Драголюба (Дражи) Михайловича. Они подчинялись югославскому королю Петру II и его правительству, находившимся во время Второй мировой воины в эмиграции в Лондоне.

(обратно)



2

ЛЁТИЧ ДИМИТРИЕ – лидер одной из оппозиционных партий в Сербии профашистского толка. Сотрудничал с немецкими властями во время оккупации Югославии.

(обратно)



3

НЕДИЧ МИЛАН – военный министр в одном из правительств королевской Югославии накануне Второй мировой войны. Во время оккупации страны возглавлял марионеточное правительство Сербии, созданное по инициативе фашистской Германии.

(обратно)



4

Имеется в виду маршал Иосип Броз Тито.

(обратно)



5

ОЗН – органы безопасности, созданные в партизанских частях и соединениях Тито.

(обратно)



6

УСТА ШИ – члены хорватской националистической фашистской организации.

(обратно)



7

ОПАНКИ – национальная сербская крестьянская обувь.

(обратно)



8

Король Александр 1 Объединитель в 1918 году создал Королевство сербов, хорватов и словенцев. В октябре 1934 года он был убит в Марселе хорватским террористом, принадлежащим к усташеской организации.

(обратно)



9

Имеется в виду Тито, который в начале своей карьеры служил в австро-венгерской армии в чине капрала.

(обратно)



10

Юрьев день

(обратно)



11

ЯСЕНОВАЦ – концентрационный лагерь на территории так называемого Независимого государства Хорватии (НГХ), союзника гитлеровской Германии. В нем погибло свыше 700 тысяч человек, в основном сербов.

(обратно)



12

АНТЕ ПАВЕЛИЧ – руководитель Независимого государства Хорватии (НГХ), которое было создано в апреле 194! года сразу же после оккупации фашистами Загреба.

(обратно)



13

РАВНА ГОРА – местечко в центральной Сербии, где генерал Дража Михаилович начинал создавать свою армию. Здесь же длительное время находился штаб четнического движения.

(обратно)



14

КАРАГЕОРГИЙ – Георгий Петрович по прозвищу Черный (Карагеоргий) – национальный герой Сербии, в 1804 году возглавил Первое сербское восстание против турок.

(обратно)



15

СТАНОЕ ГЛАВАШ – прославленный гайдук, воевода, один из видных борцов с турецким игом в Сербии.

(обратно)



16

7 апреля 1941 года в Белграде был подписан акт о безоговорочной капитуляции Югославской армии.

(обратно)



17

МИЛОШ ОБРЕНОВИЧ – князь. В 1830 году он сумел добиться от Турции признания автономии Сербии как eaccœibHoeo княжества с ним во главе. Известен особой. жесткостью своего правления. По приказу Обреновича в 1817 году был убит Карагеоргий.

(обратно)



18

БАЛЛИСТЫ – албанские националисты в Косово, оказывавшие поддержку итальянским оккупационным войскам.

(обратно)



19

ДРАГИША ВАСИЧ – адвокат, соратник Дражи Михайловича, один из идеологов четнического движения.

(обратно)



20

ПЛАТОК ВЕРОНИКИ – Когда Иисуса Христа вели на Голгофу, к нему подошла одна женщина, звали ее Вероника, и вытерла своим белым платком его лицо. Этот платок после прикосновения навсегда сохранил на себе лик Христа.

(обратно)



Оглавление

Предисловие к русскому изданию

Начинается коммунизм

Кругом только ночь

Голос Америки

Дом гвардии

Да, то есть я хотел сказать – нет

Обвиняемый вашей силой

Последнее слово скажут другие

Кающиеся

Крестьянин

Елица



Спи, Сербия

Платок Вероники . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
<< предыдущая страница