Вместо предисловия - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Вместо предисловия - страница №1/2



Николаев М.Г., выпускник 1976 г.
УЧИТЕЛЬ

Георгий Львович Никаноров (1926 — 2006)

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Большая часть того, что помещено ниже, была написана до того, как по 1-му каналу ТВ широкой зрительской аудитории был показан телесериал «Школа», рисующий будни современных старшеклассников, их родителей и учителей. Я и до этого понимал, что пишу эти заметки для себя, без всякого расчета сделать их содержание понятным подросткам 15-17 лет. Фильм лишь окончательно убедил меня в том, что многое, о чем здесь говорится, останется малопонятным и, следовательно, неинтересным. Для того, чтобы избежать недопонимания, необходимо давать многочисленные пояснения, в которых отнюдь не нуждаются мои ровесники, вышедшие из стен школы в 1970-е годы.

Если признать художественно достоверной показанную в фильме общую атмосферу, царящую в современной школе и состоящую из вихревых потоков, привносимых туда зачастую извне, то чтобы стать понятнее, наверное, следовало бы соотнести фигуру Г.Л. Никанорова с киногероями, олицетворяющими педагогов дня сегодняшнего.

И если психотипы учеников, похожих на Будилову, Королева, Епифанова и др. я легко могу представить в числе учеников Георгия Львовича, то его самого в окружении представителей современных коллег-учителей мне представить трудно.

Конечно, время очень многое поменяло, «свобода» поведения учеников на уроках и вне школы шагнула «далеко вперед», но типология взаимоотношений, направленность интересов, модели поведения, структура и обороты речи, - все это в своем большинстве мной узнаваемо. И я могу себе представить, как бы Г.Л. выстроил отношения с классом. Но как бы он смог сосуществовать с коллегами-педагогами? Ответить на этот вопрос мне сложно. Знаю одно: не отношения с нерадивыми и распущенными учениками, как бы тяжело они ни складывались, стали бы главным предметом его волнений и тревог. Эти задачи он в той или иной мере решал постоянно. Убежден, что его душевная энергия бушевала бы прежде всего в стенах учительской и директорского кабинета. Каким образом мог вписаться в современный педагогический коллектив учитель, который еще в советские времена принципиально отклонял любые подношения, к какому бы событию они ни были приурочены? Как смог бы он отстоять свое право ни при каких обстоятельствах не превращать оценку успеваемости ученика в предмет торга? И в свое время он представлял собой вымирающий тип идейного учителя. Что же говорить о нынешних временах? Он, как многие его современники, не вписался в российскую действительность после 1992 года. Весьма символично, что когда представилась такая возможность, Г.Л. выразил желание наряду с выданным новым российским сохранить паспорт советского образца. Однако в ряду тех, кто не принял новый политический режим, он снова, как и раньше, продолжал оставаться в меньшинстве.

Зрители нашумевшего сериала, узнав в киногероях из числа учителей знакомые черты собственных педагогов, должны знать, что в стенах школы, как это ни покажется невероятным, во все времена, не исключая и советские, оказывались люди совершенно другой породы, вылепленные из другого теста. Кому-то они казались просто чудаками, кому-то чудаками весьма опасными …

Я попытаюсь рассказать о Г.Л.Никанорове так, как мне это привычно и удобно, не пытаясь адаптировать текст к восприятию тех, кто прочитает эти строки на школьном сайте. У школы должна быть своя история, не ограничивающейся только памятной доской в честь погибшего Героя Великой Отечественной. История, населенная персонажами, среди которых должны присутствовать учителя, обслуживающий персонал, ученики. И в этом историческом калейдоскопе не должен затеряться учитель истории и обществоведения Георгий Львович Никаноров …



* * *

Это был человек, сразу обращающий на себя внимание, запоминающийся, не типичный для любого «советского» коллектива, а для педагогической среды – в особенности, и при этом больше, чем, кто-либо из своих коллег по профессии заслуживающий право общаться с подрастающим поколением и называться Учителем.

31 октября 2006 г. на 81-м году жизни умер Георгий Львович Никаноров (14 января 1926 — 31 октября 2006). Педагог, преподаватель истории и обществоведения, человек по-настоящему преданный своей профессии, пренебрегавший бытом и благоустроенностью, всем тем, что способно было оторвать его от напряженной работы мысли, всегда живший интересами общества, страны, мира, привыкший к яростному отставанию своих взглядов в спорах с друзьями, коллегами, учениками, соседями, случайными собеседниками, защищавший их в многочисленных газетных и журнальных публикациях.

Покинул этот мир тонкий, думающий, неравнодушный и беспокойный человек, живший напряженной духовной жизнью, постоянно пытавшийся подтолкнуть, приобщить к размышлениям над сложными, злободневными вопросами бытия окружающих. В моем представлении ушел в вечность один из последних настоящих марксистов, марксист не по обязанности, продиктованной партийной принадлежностью, не по должности и званию в советском прошлом; марксист по глубокому внутреннему убеждению, проявлявшемуся не только в устных и письменных декларациях, но (что представляет собой редчайшее исключение) и в каждодневных человеческих контактах, бытовом поведении.

Не могу вспомнить случая, когда бы он, вступивший в КПСС в период военной службы после окончания войны под влиянием фронтовиков-офицеров, назвал бы себя «коммунистом», зато часто и охотно, фрондерски отрекомендовывался как «старый марксист». Те, кто жил в советском прошлом вполне смогут оценить разницу, уловить акцент подобной самоаттестации, привлекающей внимание к идейной, философской, мировоззренческой стороне предмета, нежели к казенной, формально-бюрократической. Сегодня все эти понятия и оттенки смыслов на глазах уходят в прошлое и, наверное, мало что смогут сказать современной молодежи. Меняются ценности. Навсегда уходят люди, унося с собой не только такие заметные приметы времени как вещи, одежда и прическа, но и образ мыслей, привычки, манеру речи и разговора. Общественный быт и коллективистские ценности почти полностью вытеснены пропагандой индивидуализма и уступили место идеалам частной, семейной обособленности.

Георгий Львович Никаноров всю свою жизнь проработал в школе и даже, выйдя на пенсию, продолжал под публикациями в периодической печати к своей подписи после фамилии и инициалов прибавлять неизменное «учитель истории». Тогда подобное словосочетание выглядело весьма достойно. Это были те времена, когда профессия педагога, врача, библиотекаря еще не были объединены новоизобретенной «иждивенческой» категорией «бюджетники» и не упоминались, как сегодня, почти исключительно в страдательно-уничижительном контексте. Учителя, которые примерно до середины 1950-х годов еще оставались носителями культуры и просвещения в городской, и тем более в сельской среде, где являлись чуть ли не единственными представителями интеллигенции, в 1970-80-е годы уже сильно утратили этот статус в условиях роста общеобразовательного уровня общества и падения престижа профессии педагога, отразившегося на интеллектуальном и нравственном уровне новых поколений школьных наставников.

Георгий Львович был человеком уникальным по своим человеческим качествам, учителем совершенно необычным, необычным учителем истории в частности. Воспользуюсь сравнением из другого «знакового» для своего времени фильма о проблемах школы. В общественном сознании поколений, хорошо помнящих киноленту Ростоцкого «Доживем до понедельника» (1968 г.) прочно укоренился положительный образ педагога-интеллигента, противопоставленного авторами грубому авторитаризму, догматизму и казенщине, процветающим в школе. Главную роль исполнил наш прекрасный актер Вячеслав Тихонов. Для тех, кто незнаком с фильмом, но представляет артиста по другой, более поздней работе в кино, можно сказать, что здесь он играет роль «Штирлица в форме школьного учителя». Георгий Львович был одновременно чем-то похож на героя актера Вячеслава Тихонова, и, одновременно, во многом непохож. Сравнивать кинематографического героя с реальным персонажем тем более сложно, что характер конфликта и обстоятельства ему сопутствующие авторы подцензурного художественного произведения, очевидно, вынуждены были сильно смягчать. В реальной жизни противостояние добра и зла, прогрессивных и реакционных сил в школьной среде принимало гораздо менее возвышенные формы.

Необычность Георгия Львовича угадывалась уже в его внешнем облике. Его лицо и фигура резко выделялись в потоке замкнуто-настороженных, в большинстве своем хмурых и озабоченных людей: широкий лоб, откинутые назад и в сторону пряди волос, открытый улыбчивый взгляд искрящихся глаз. Он запомнился высоким, худощавым, стремительным, размашисто жестикулирующим при разговоре, ведущемся во время уличных прогулок. Полы пальто или плаща распахнуты, ворот рубашки расстегнут… Эта «распахнутость», открытость обращала на себя внимание окружающих. Черпающий знания не только из книг и периодики, но часто делающий «социологические обобщения» из подмеченного на улице, Г.Л. неоднократно прибегал к одному из своих любимых «социологических опытов», призывая собеседников проверить в его компании, к кому обратится больше случайных прохожих со «справочными» вопросами («как пройти к той или иной улице, дому, магазину, прачечной и т.п.). И от души радовался, когда подходили именно к нему, подтверждая ранее высказанный им «тезис» о том, что незнакомые люди неизменно выбирают из толпы того, кто интуитивно вызывает у них больше доверия.

И еще одна деталь его внешнего облика, которую могла заметить только женщина, — красивые руки, длинные «музыкальные» пальцы…

Самый продолжительный в свой педагогической карьере срок Георгий Львович проработал в 54-й средней общеобразовательной школе, расположенной на перекрестке Кооперативной ул. и ул. Ефремова, рядом со ст. метро «Спортивная». Преподавал в старших классах, начиная с 8-го. Следовательно, я познакомился с ним в 1974 году.

Благодаря этому знакомству, я осознал, что история для меня представляет ту область знания, которая вызывает наибольший интерес, что и обусловило последующий профессиональный выбор.

Уроки истории в старших классах 54-й школы проходили весьма своеобразно. Методика Г.Л., к этому времени, очевидно, уже отшлифованная, представляла собой сложившуюся систему.

Каждую новую четверть он начинал с опроса класса, в котором собирал так называемые «заявочки». Он поднимал учеников одного за другим, по очереди, и требовал от них объявить, на какую оценку они претендуют. Многих, кто относился к учебе несознательно (а их, понятное дело, было большинство), это раздражало. Сегодня очевидно, что такая мера, казавшаяся многим чудачеством, была оправдана. В ВУЗе студента уже на экзамене преподаватель часто ставит перед выбором: поставить «тройку» или предложить дополнительный вопрос, если есть желание получить более высокую оценку. Бывает, что дается возможность и пересдать, если «тройка» или «четверка» не устраивают.

Действительно, какой смысл тратить силы и время на ученика, если сам он еле-еле «перебивается» с «двойки» на «тройку», а к твоему предмету и вовсе равнодушен. От таких Г.Л. требовал определенного минимума знаний (но это, как будет видно из последующего, отнюдь не свидетельствовало о снижении требовательности к нерадивым). Тех же, кто претендовал на хорошие и отличные оценки, он заставлял прилагать больше усилий, часто предлагая отвечать на вопросы, требующие не простого заучивания, а осмысления прочитанного. У тех, кто больше брал усидчивостью, чем соображением, то что называется «зубрил», это не могло не вызывать неприятия.

Его объяснения учебного материала не оставили в моей памяти (весьма надо признаться посредственной) каких-то ярких запоминающихся эпизодов. Одно могу сказать: его монологи ни в коем случае не были пересказом учебника, он всегда сообщал на уроках гораздо больше того, что содержалось в учебной литературе. Но целостная картина объяснения, как правило, распадалась на множество отдельных фрагментов, в перерывах между которыми шла перебранка с классом и попытки добиться тишины, наладить т.н. «рабочую дисциплину».

Более запомнилась система опроса. Неподготовленным всегда предоставлялся шанс «на выживание». Перед тем, как вызвать кого-нибудь к доске, Г.Л. принимал так называемые «отказы». Не так, как это иногда было принято у его коллег, когда ученики конспиративно и с виноватым видом подходили перед уроком к учителю и просили их не вызывать к доске, ссылаясь на ту или иную, часто выдуманную, причину. Г.Л. открыто предлагал желающим заявить о своей неготовности, зачастую не требуя объяснений или не придавая им большого значения.


Коллективный «отказ». Между прочим: «угрожающий» могильный крестик выполнен с помощью штампика «Уплачено ВЛКСМ», которым в комсомольских билетах отмечалась уплата членских взносов. Характерный признак «идейного разложения» 1970-х. Ученики уверены, что Г.Л. не станет квалифицировать эту вольность как «идеологическую диверсию» и не вынесет случившееся за пределы классной комнаты.
«Отказной» листок - пример того, как «вольно» себя вели ученики на уроках Г.Л., вписывая себе или изобретая для других, ничего не подозревающих одноклассников, причины неготовности к уроку.
Листочки с фамилиями «отказников», которые составлялись старостой класса или дежурными.
Фамилии «отказников» он вносил в свою записную книжку, а затем требовал от «хвостистов» в назначенный срок, как правило, после окончания уроков, сдать ему зачеты по пропущенным темам. Самое обидное для «должников» состояло в том, что отметку за сданные зачеты им в журнал не ставили, и это их сильно настраивало против Г.Л. Действительно, на других уроках они привыкли жить по простой и привычной схеме. На письменные контрольные работы они «поплевывали», рассчитывая списать, что у них часто и получалось, и до первого вызова к доске ничего не учили. Потом, получив свою «законную» «двойку», часто в открытую предупрежденные учителем о ближайшем опросе, что-то готовили и, наконец, «исправляли» свой «неуд» на «законный» «трояк». После этого опять продолжали вольную жизнь до следующего опроса. Затем история повторялась.

У Георгия Львовича такая «халтура» не проходила. Худо-бедно, нужно было какой-то минимум отрабатывать. Отсюда скрытое, а часто и откровенно выражаемое недовольство.

Выводя оценки, Г.Л. тоже действовал весьма гибко. Он пытался тянуть вверх всех, кто хотел улучшить свою успеваемость, давая шанс, выражаясь его языком, «побороться» за более высокий балл. Отстающим же он кидал спасательный круг, пытаясь возбудить у них желание «побарахтаться», с тем, чтобы не «утонуть» окончательно. Выслушав неудовлетворительный ответ у доски, он или в журнале, или в своей знаменитой записной книжечке выводил напротив фамилии ученика так называемое «начало» (или «головку»). Это верхнее полукружие в последующем при неблагоприятном стечении обстоятельств могло превратиться в окончательную «двойку». В противном же случае – выводилась спасительная «тройка». Точно таким же путем «накопления» графически завершенный вид порой обретала «пятерка» или «четверка». Процесс оформления мог растянуться на несколько фаз. Каждый удачный ответ на поставленный перед классом вопрос, фиксировался и однажды суммировался. Конечно, такая система позволяла более полно учитывать знания учеников, но некоторых из нас – его любимчиков – расхолаживала. Набирая баллы при ответах на вопросы, требующие больше сообразительности, чем конкретных знаний, мы с прохладцей относились к чтению учебника.

Критерии, которыми руководствовался Г.Л. при выведении высоких баллов в глазах некоторых учеников «невыгодно» отличались от тех, что практиковало большинство его коллег. Мало было просто пересказать прочитанный в учебнике текст. Г.Л. не упускал случая предложить претенденту на отличную оценку ответить на вопрос, требующий понимания и осмысления прочитанного. Это порождало многочисленные конфликты с учениками из числа старательных зубрил, которых возмущали подобные «завышенные» требования. Мы учились в годы, когда при поступлении в ВУЗ принимался в расчет средний бал аттестата зрелости и для многих успевающих учеников, выбравших специализацию в области точных и естественных наук, высокие оценки по непрофильным дисциплинам имели немаловажное значение.

В результате общий ропот и недовольство на уроках «Жоры», как его называли старшеклассники, были явлением достаточно частым. Отпетые «хвостисты» и прагматичные «зубрилы» были объединены в своей «тихой ненависти» к преподавателю, иногда переходящей в форму открытого «выяснения отношений». Нужно ли говорить о том, какую угрозу своему благополучию ощущали многие из коллег-педагогов, и прежде всего школьная администрация.

Георгий Львович и по уровню своего интеллекта, по своей общей и бытовой культуре выделялся из педагогической среды. Нужно заметить, что на моей памяти все чаще и чаще замещать учительские должности в школе стали жены военных, прибывших в Москву на обучение в одну из военных академий и проживавшие неподалеку в общежитии, расположенным во дворах межу Большой и Малой Пироговской улицами. Георгий Львович же окончил Московский государственный университет, о чем я еще скажу. В педагогическом коллективе он был всегда в оппозиции, лишь несколько человек решались, и то по большей мере тайно, высказывать ему слова сочувствия.

Его рассказы, сведения о родственниках, включенные им в текст опубликованной незадолго до кончины книги, и кое-какие документы дают возможность в самых общих чертах воссоздать его жизненный путь.

Об отце – Льве Рейборте — он отзывался безо всякой симпатии, неприязненно. Очевидно, тот дал для этого серьезный повод. «Папаша Рейборт», похоже, отличался легкомысленностью характера, не был безразличен к спиртному и предпочитал вести разгульный образ жизни. Вольница гражданской войны, в которой он, кажется, успел поучаствовать, «раскрепостила» его настолько, что он так и не сумел остановиться. Брак, заключенный 16 августа 1924 г., не подвел «черту оседлости» под его перемещениями, и вскоре превратился в пустую формальность. В черновике своей атобиографии (1978 г.) Г.Л. пишет, что Л.Рейборт и Н.Никанорова расстались в 1928 г., и мать растила его без помощи отца. Очевидно, что только глубокие социальные катаклизмы, сломавшие сословные перегородки, перемешавшие расы и народности, смогли свести родителей Г.Л. вместе. Несмотря на быстрый разрыв, Н.М.Никанорова не нашла нужным восстанавливать свою девичью фамилию, а Г.Л., в 1960-х годах решил ее сменить в обстоятельствах, о которых мы скажем в своем месте.

Мать – Наталья Михайловна Никанорова — приходилась внучкой курскому протоиерею отцу Антонию Романову, в молодости — духовнику фельдмаршала князя Барятинского, пленившего Шамиля. В семье одного из детей курского священника и появилась на свет мать Г.Л.

Семья Никаноровых. В центре ее глава – Антонина Антоновна Никанорова в окружении детей. Слева – Сергей, стоит Виктор, справа – сидит Наталья.
У ее родителей было 8 детей. Старший – Анатолий, на год младше — Александра (Шура), на три – Сергей, на 12 – Виктор, на 14 — Анна, на 16 – Лида, на 18 – Клавдия и на 20½ – самая младшая — Наталья. Родилась она, согласно автобиографии, 7 августа 1901 г. в селе Артюшково Рыльского уезда Курской области. Отца похоронили, когда ей было 4,5 года. В своих заметках Н.М.Никанорова позже вспоминала: «Умер отец примерно 45 лет от белой горячки (алкогольное отравление), оставив семью без средств и крова. Дом с дворовыми постройками и приусадебным участком (приданое матери) было им пропито, поэтому сразу же после смерти отца все это было описано судебными органами и продано на погашение векселей, выданных отцом. Сначала мы жили на квартире (не долго), а потом дедушка со стороны матери был обеспеченный человек и [сразу] же купил пустырь с небольшим домиком уже в г.Рыльске, где и поселилась вся семья. Пустырь был разработан под огород и почти сразу же был посажен фруктовый сад. Причем разработка пустыря, посадка сада, обработка огорода и постройка сараев делалась руками детей».

Очевидно, и при жизни мужа бразды правления в доме держала его жена. Свою мать Н.М.Никанорова описывает так: «Умная, сильного характера, требовательная, строгая, неласковая. Я не помню ни одного случая, что она проявила ко мне ласку поступком или словом. Сказать, что я ее боялась – этого мало, это то, что было давящее. Один вид ее заставлял втягивать голову в плечи и если есть хоть какая-либо возможность, то надо скрываться, бежать. Кроме всего сказанного, она была крайне тщеславна. Для того, чтобы никто не заподозрил нужду, в которой мы жили, мы все были прилично одеты на людях. На людях она ласково со мной говорила, даже называя уменьшительными именами. Работать она меня заставляла непосильно... За этот навык я ей очень благодарна, хотя он приобретен большими страданиями».



А.А.Никанорова

В памяти девочки осталось впечатление о том, что обстановка в семье была тяжелой: «Отец с матерью жили, видимо, плохо последние годы, что повлекло его к пьянству».

Старший брат Анатолий ко времени смерти отца был изгнан из дома, как она предполагала, за непочтение к матери. У детей, разделенных иногда значительными возрастными барьерами, отношения были не самыми добрыми. Старшие нередко помыкали младшими.

Н.М.Никанорова вспоминает: «Для матери брат Сергей был идеал и любимец. Ему разрешалось все. Она, видимо, ослепленная любовью к старшему сыну не видела страданий ребенка. Активным последователем брата Сергея была Лида. У нее это было настолько грубо, что я ее ненавидела. Брата Сергея я боялась, но я всегда думала, что он очень большой, умный и все знает, а я – глупая. Плакала от бессилия перед большим авторитетом, который, конечно, прав, потому что я – глупая. Я оплакивала свою глупость».

В ее небольших по объему автобиографических заметках изложены детские впечатления, которые, очевидно, оставили в ее душе очень глубокий след. Вот одна из характерных историй, озаглавленная «Приезд брата Сергея»:

«Брат Сергей в то время учился в Варшавском университете на медицинском факультете. Основные знания по естествознанию он применил к коту.

Мне было лет 6-7, я еще не училась, и у меня был любимец кот, белый с желтыми пятнами, старый (мой ровесник), толстый и ленивый. Мышей ловить не любил. Уважаемый братец, как только приехал, объявил, что кот должен ловить мышей, чем обязан себя кормить, поэтому его черепок необходимо выбросить и не кормить.

Коту есть не дают, он ходит за мной, мяучит, а я плачу. Эта сцена приводит в дикий восторг ученого братца и боготворящих его сестриц. Проходит дня три, кот уже не мяучит, а где-то забился в угол. Я принимаю действенное решение: ловить за него мышей и его кормить. В передней у нас стоял угольный шкафчик, где хранилась мука, крупа и где частенько видели мышей. Я сажусь у уголка шкафа, у плинтуса, караулю. Но мышки, как только увидят меня, выскакивают в другую сторону. Тогда брат Виктор (видимо самый сердечный) дает мне совет, что б я с одной стороны посадила кота (мыши на него не пойдут), а с другой сама караулила и ловила. Успех был потрясающий. В день мне удавалось ловить 1-2 мышки и этим питать кота. Когда в доме я переловила мышей, я стала ловить мышей в огороде (где мыши глупее и их легче ловить). Мыши мне кусали руки, но ученый брат, медик, этого не замечал, хотя как известно, мыши переносят инфекции. Такая мука моя продолжалась все время, пока он у нас отдыхал летом. К счастью, то лето он рано уехал. Как только он уехал опять появился черепок. И коту стали наливать супу и давать хлеб. Мышей стало в доме не слышно».

Сергей Михайлович Никаноров, 1887 г. р. стал известным советским ученым-эпидемиологом. Окончил медицинский факультет Варшавского университета (1912). В письме Г.Л.Никанорову от Николая Тихоновича Углова (мужа сестры Лидии Михайловны Никаноровой) (Саратов 16 марта 1973 г.) приводится любопытная подробность. Первоначально С.М. Никаноров «окончил Курскую Духовную семинарию и, как первый ученик, должен был поступить в Духовную Академию, но, против воли деда и матери, поступил в Варшавский университет на Медфак».

Ученик выдающего отечественного ученого Д.К.Заболотного, он по инициативе своего учителя возглавил противочумную лабораторию в Ханской ставке (Урде). Предварительно прошел специальную подготовку в особой лаборатории Института эксперементальной медицины в Кронштадтском форте. В период своего пребывания в Урде женился на дочери ветврача Николая Степановича Федорова – Вере Николаевне. В числе первых исследователей обнаружил больных чумой сусликов (1913) и доказал это бактериологически. В конце 1917-1918 гг. выделил культуру чумного микроба из мяса павших верблюдов. Объяснил механизм передачи инфекции от полевых, домовых мышей, верблюдов к человеку. Руководил практическими мероприятиями по локализации очагов чумы в Киргизских степях. В июле 1921 г. был назначен директором института «Микроб» в Саратове (открыт в 1918 г. при Медицинском факультете Саратовского университета). Институт и созданный на его базе краевой противочумной центр стали ведущими учреждениями по борьбе с очагами чумы на Юго-Востоке страны. Центр оказывал методическую и практическую помощь противочумным службам Ср.Азии, Забайкалья и Сев.Кавказа. 6 февраля 1926 г. С.М.Никаноров первый среди врачей был награжден орденом Трудового Красного Знамени (см.: Гольд Э.Ю., Ладный И.Д. С.М.Никаноров – выдающийся советский ученый-эпидемиолог // Советское здравоохранение. 1976. № 12. С.66-69). Выезжал заграницу, побывал в Индии, с женой – в Париже. По фальсифицированному «делу вредительско-диверсионной шпионской контрреволюционной организации микробиологов» С.М.Никаноров был осужден в 1931 г.



Как и многие другие осужденные «спецы» был привлечен для работы в т.н. «шарашке», которая занималась разработкой микробиологического оружия и располагалось в Суздальском Покровском монастыре В 1932-1936 годах она именовалась Бюро особого назначения (БОН) Особого отдела ОГПУ, позднее — Био-Химический Институт (БИХИ). Ученые занимались прежде всего работой с особо опасными инфекциями, в первую очередь чумой и холерой. В какой-то момент семья получила возможность жить вместе с ним. Впоследствии был сослан в Казахстан. Вторично арестован в 1937 г. в Алма-Ате. В т.н. «сталинских списках» - т.е., особых списках, подготовленных НКВД СССР на лиц, приговор которым утверждался высшим руководством страны, его фамилия фигурирует в одном ряду с фамилией А.В.Чаянова (см. список по Казахской ССР). 4 октября 1937 г. приговорен к расстрелу. Реабилитирован 31 октября 1956 г.


Сергей Михайлович Никаноров
Третий брат — Никаноров Виктор Михайлович — 1893 г.р., один из немногих домашних, кто тайно выказывал сочувствие младшей сестре, окончил Киевское военное училище. В Первую мировую войну – штабс-капитан, затем — в Красной армии. В марте 1931 г., состоя на должности бухгалтера райкоопсоюза, как бывший офицер царской армии, был арестован и осужден на 5 лет (ст. 58-10). Освободился в декабре 1934 г. В апреле 1935 г. Никаноров прибыл в село Нееловку Саратовской обл. и поступил в Вязовский лесопитомник на работу старшим бухгалтером. Как и старший брат, арестован повторно и расстрелян 10 декабря 1937 г. В выписке из протокола заседания судебной «тройки» стандартная формулировка: «Обвиняется в том, что по отношению к Советской власти настроен враждебно-контрреволюционно, среди населения проводил антисоветскую агитацию».

Виктор Михайлович Никаноров. Подпись на обороте: «По случаю отбытия в действующую армию. Виктор».
Один из учеников Г.Л. — Сергей Брагин — уверяет, что слышал от него упоминание о симпатиях Натальи Михайловны идеям анархизма, которые она сохраняла довольно долго. Моя жена Лена тоже помнит рассказ – подробнее. Никаких других свидетельств об этом не сохранилось. О политических симпатиях старшего брата известно из материалов первого следствия (1931 г.). «В период Февральской революции — сообщал С.М.Никаноров в протоколе допроса по «делу микробиологов» — я идеологически примыкал к партии кадетов, одновременно интересуясь литературой социалистов-революционеров… Моему мировоззрению были присущи национально-патриотические элементы, так как я всегда считал себя русским человеком. При Временном правительстве я занимался общественно-политической работой в буржуазно-демократическом духе. Диктаторская политика большевиков и пораженческая линия на Брестский мир поставили меня идеологически против революции. В дальнейшем мои первоначальные воззрения отрицания Советской власти развивались в сторону медленного, постепенного её принятия».

В другом месте: «Февральскую революцию я принял с восторгом. В Октябрьской многого не понял, многому не сочувствовал. Годы военного коммунизма и разрухи рассматривал как тяжёлый, неудачный эксперимент, но как учёный экспериментатор присматривался к нему с большим интересом. Белому движению не верил, не видел в нём идейности; интервенции боялся, опасаясь рабства. Реконструктивный период в самом его начале принял с увлечением, видя в творческой работе решение и своего личного и политического вопроса. Этот период примирил меня с Советской властью и работая с энтузиазмом в это время «Микроба», создавая противочумную организацию и т. д., я искренне считал себя преданным Советской власти, в то же время диктатуру пролетариата считал ошибкой... Раскулачивание принял с болью, придерживаясь теории мирного врастания кулака в социализм. В этом, по-видимому, сказалось моё увлечение в студенческие годы толстовством. С этим взглядом не покончил и до сих пор, однако, считаю, что до слияния с Советской властью мне остался один и уже небольшой шаг... Иду осторожно, с сомнениями, медленно, но раз вступив, назад не возвращаюсь».

Наталья Михайловна окончила, как она пишет, 6-ю трудовую советскую школу в г.Курске в 1919 г. (кажется, ранее это была гимназия). В том же году, покинув дом 26 августа, переехала в Москву. 20 сентября в Курск вошли наступающие части Деникина, и только 19 ноября оставили город под натиском частей Красной Армии. Не свидетельствует ли это перемещение о ее политических настроениях? Впрочем, в одном из писем к Г.Л. (1975 г.) школьная подруга матери упоминает о том, что это была какая-то массовая организованная акция, исходящая от «неправомочного курского начальства». Училась на медика, но, заболев туберкулезом, вынуждена была прервать образование. Работала в ряде медицинских учреждений, затем лаборантом и научным сотрудником в научно-исследовательских учреждениях, занимающихся разработкой новых видов строительных (кровельных и гидроизоляционных) материалов.

Страшные 1937-38 годы привели к потере 2-х братьев. По воспоминаниям Н.Т. Углова, жена С.М. Никанорова Вера Николаевна, проживавшая в Ленинграде, однажды после ареста мужа получила какую-то телеграмму. Очевидно, кто-то, в чьей информированности она была уверена, сообщили ей о смерти С.М. Не пережив случившегося, она ушла в лес и там повесилась. Их сын Борис, студент-архитектор, позже погиб на Карельском фронте в годы Великой Отечественной войны.

В этот период Н.М. Никанорову уволили с работы. В диктофонной записи 24 апреля 2002 г. Г.Л. вспоминал о том, что на нее написали несколько доносов, где сообщали о ее «чуждом», отнюдь не рабоче-крестьянском происхождении. Сочувственно к ней отнесшийся начальник отдела кадров показал их ей, прикрыв подписи. Но она хорошо знала почерки своих коллег…

Будучи уволенной, она нигде не могла устроиться, готова была идти работать почтальоном. Помог ей Николай Васильевич Засурский (24.11.1897— 4.03.1966) - отец многолетнего декана факультета журналистики МГУ Ясена Засурского. После революции Н. В. Засурский, носивший до 1927 г. фамилию Сторожев, участвовал в гражданской войне, работал в ЧК. После был командирован в Польшу, где работал директором «Совпольторга». Окончил Московский химико-технологический институт им. Д.И.Менделеева, работал в ЦНИИ промышленного строительства.

Там, очевидно и познакомился с Н.М. Никаноровой. С 1937 года перешел в Наркомтяжпром, затем — в Наркомате строительных материалов. Он то и помог ей с трудоустройством.

Судя по воспоминаниям друзей и близких семьи, она была добрым и отзывчивым человеком. Т.В.Воробьева – жена студенческого друга Георгия Львовича — упоминает в своих заметках о том, как они с будущим мужем в квартире Никаноровых «часто заставали людей, которые нуждались в защите». Причинами могли быть «нелады с начальством, незаконное увольнение, связанное с национальностью» и др. Очевидно, перенесенные в детстве и юности унижения сделали Н.М.Никанорову крайне восприимчивой к страданиям других. Но, несмотря на то, что она в конце своего профессионального пути числилась научным работником, уровень ее грамотности был весьма невысоким. Написанные ею воспоминания позволяют судить об этом в достаточной мере.

О детстве Г.Л. известно немного.

Самая первая из сохранившихся фотографий.

Гоша Рейборт в 6-летнем возрасте. 16 июля 1932 г.

Детская книжка – подарок матери с дарственной надписью.30 июня 1934 г. Через полгода ребенок, осваивающий «Мойдодыра», будет пытаться сочинять стихи на политическую тему.

Думается, в одиночку растить ребенка матери было непросто. Мальчик не отличался богатырским здоровьем. С юношеских лет у него возникли болезни желудочно-кишечного тракта, с которыми ему приходилось бороться всю жизнь. Очевидно, что мальчик рано приобщился к чтению. Как часто бывает, любовь к книге способствовала развитию творческих способностей, проявившихся в первых опыта сочинительства. Может быть, писалось и о солнышке, и о поющих птичках и о весне, но в домашнем архиве сохранилось другое. Политические кампании 30-х годов в СССР проходили так шумно и навязчиво, что затрагивали и впечатлительные детские души. Сохранилось стихотворение почти 9-летнего Георгия, посвященного смерти С.М.Кирова (1 декабря 1934 г.):

«Ты умер, наш Киров -

Помощник страны.

Склоняем мы наши знамена

Ты умер, наш Киров

Над могилой твоей

Так грустно, так грустно нам стало».



Варианты стихотворения памяти Кирова.
Идеологические кампании 1930-х гг. не обходили и первоклассников. С тем же «педагогическим» эффектом «социалистическое соревнование» можно было организовать и в детских садах, включив в пункты обязательств готовность соревнующихся съесть больше манной каши и испачкать меньше ползунков.
К 8-му классу Георгий, обучавшийся в 131-й школе Советского района г.Москвы, не был отличником, учился в основном на «хорошо».

Страничка из дневника успеваемости Георгия Рейборта с годовыми оценками за 8 класс. 1940/41 г. Заметно, что предметы гуманитарного цикла давались ему легче. Оценок «отлично» явно маловато.

Записи в дневнике успеваемости за 8-й класс. Будущий педагог и по обязанности «блюститель классной дисциплины» в юности тоже не отличался примерным поведением.

В 1940-м году (вопреки провозглашенному Конституцией праву граждан СССР на бесплатное образование) была введена плата за обучение в старших классах.
Георгий продолжил образование, хотя, думается, для одинокой матери это было сделать не просто. Наступил трагический 1941-й год. Война. В его судьбе она заняла очень важное место, стало частью его биографии предметом размышлений, переживаний…

Георгий Львович принадлежал к тому поколению, для которого война стала рубежным событием. Он один из тех, кого справедливо причисляются к фронтовому поколению, хотя на фронт, он так и не попал. Как мне кажется, Г.Л. всю свою жизнь мучился сознанием того, что судьба помимо его воли и желания оказалась к нему более благосклонна, чем ко многим другим, испытывал некий комплекс вины перед теми, кто воевал с оружием в руках. Поэтому вполне объяснимо, почему он так дорожил бережно хранящимися документальными реликвиями, которые свидетельствовали о его готовности к самопожертвованию во имя спасения Родины.

Находясь в эвакуации, он старшеклассником записывается на курсы планеристов-буксировщиков. Пилотов, посаженных на безмоторный планер, цеплял на буксир «полноценный» самолет, доставлял до определенной точки в прифронтовой полосе, отцеплял трос, после чего планеристы бесшумно перелетали на вражескую территорию, где уже не могли воспользоваться своим транспортным средством для возвращения обратно. По сути, полет предполагался только в одну сторону (до известной степени здесь оправдано сравнение с японскими «камикадзе»). Пилоты должны были выполнять особые, как правило, диверсионные задания. О том, что ждет их после выполнения, задумывались мало. Фактом своего обучения на этих курсах Г.Л. справедливо гордился. Отсиживаться в тылу он не собирался. Более того, готовился к освоению такой военной профессии, которая требовала самопожертвования.

Удостоверение планериста-буксировщика. 1943 г.
Второй поступок, который Г.Л. приводил в самооправдание. Он закончил школу с серебряной медалью, дающей право без экзаменов поступить в любой ВУЗ. К 1943-му году успехи первых лет немецкого наступления многим «прочистили мозги». Если в ее начальные месяцы молодежь атаковала военкоматы, боясь не успеть повоевать и опоздать триумфально закончить победную военную кампанию в германской столице, то после всего того, что случилось с Красной Армией в 1941-1942 гг. добровольных охотников поубавилось. За всю свою жизнь Г.Л., как он рассказывал, ему удалось встретить единственного такого же чудака, который, имея возможность поступить без экзаменов в технический ВУЗ, дающий броню от армии, предпочел выбрать любимую гуманитарную профессию (актерское мастерство) с тем, чтобы с 1-го же курса быть «забритым» в действующую армию.

Итак, Г.Л., окончивший 10-й класс в г.Орске Оренбургской области, где находился в эвакуации, выбирает Исторический факультет Московского университета.

В сохранившейся почтовой открытке посланной матери в Москву, он 20 августа 1943 г. пишет:

«Здравствуй дорогая мама!

Как я тебе писал, продолжаю занятия в Аэроклубе. Сегодня они закончились. С утра, в присутствии комиссии, сдавали зачеты по самостоятельному вождению планера (взлет, буксировка, отцепка, свободный полет и посадка). Сдал на отлично. Недавно был в военкомате, прошел комиссию, вероятно потому, что занимаюсь в Аэроклубе, определили в Военно-воздушные силы. Думаю, что препятствий для учебы в МГУ не будет. Получил письмо от тебя и извещение из Ун[иверсите]та. Если бы ты знала с какой радостью я получил это известие. Задержал с письмами, т.к буквально не было ни минуты свободного времени. Надеюсь, что ты мне это простишь. Георгий».
Документы о возвращении из эвакуации и поступлении в МГУ.

Учеба на 1-м курсе продлилась недолго. 1-го сентября 1943 г. он был зачислен на 1-й курс истфака, а в ноябре уже призван в армию. На собеседовании в райвоенкомате Г.Л. просил записать его в танковые войска. Сотрудник РВК — очевидно, фронтовик — еле-еле отговорил его от этого выбора, пожалел; чем-то ему Г.Л. приглянулся. Посоветовал артиллерию (вероятность уцелеть все же больше). А навыки планериста так и осталось невостребованными.

Дальше была какая-то странная история, которую я не очень хорошо уяснил. Сначала Г.Л. попал в какую-то подмосковную учебную часть, где готовили сержантский состав для артиллерийских подразделений. На исходе обучения туда приехала проверка. Обнаружились какие-то серьезные недочеты (кажется, местное начальство крупно проворовалось), и «учебку» расформировали. Косвенно эту версию подтверждает сохранившаяся почтовая открытка от 7 декабря 1943 г., адресованная Г.Л. матери. В ней он сообщает о сильном истощении, которое признала медкомиссия при его осмотре. После этого его перевели в другое подразделение, назначив «усиленное питание и облегченный режим».

Потом последовали еще какие-то перемещения и новые проволочки… К этому времени война и закончилась.


Гв.мл.сержант Открытка матери 9 мая 1945 г.

Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» стала его единственной наградой.

В армии ему пришлось задержаться до осени 1949 г. Поколение призывников, не успевших повоевать, должно было сменить фронтовиков и дождаться смены, которой еще предстояло подрасти. Им выпало надолго задержаться в казармах, отбывая срочную службу.

Пребывание в армии Г.Л. пытался использовать для подготовки к возвращению на студенческую скамью. В то время, когда его сверстники, находясь в увольнении, шли на танцы и искали иные развлечения, он занимался самообразованием, посещал библиотеки. Почти каждый день писал матери, благо военнослужащие имели право на бесплатную переписку.



Г.Л. в верхнем ряду, 3-й слева
Мл.сержант Г.Л.Никаноров в нижнем ряду, в центре

Наконец наступила долгожданная демобилизация.

4 ноября 1949 г. фамилия Рейборт была внесена в список студентов второго (!) курса дневного отделения истфака МГУ. Если учесть, что на 1-м курсе он не проучился и 3-х месяцев, то очевидно, ему пришлось сдавать какие-то экзамены, к которым он сумел подготовиться в период армейской службы.

Для сегодняшнего дня это покажется удивительным, но к армии он сохранил самые трепетные чувства. Очевидно, для него это была армия, победившая фашизм. Может быть, там он по-настоящему почувствовал себя самостоятельным, что-то смог доказать своим сверстникам, приобрести симпатии офицеров-фронтовиков. Как бы то ни было, но его чувства к той Армии, в которой он служил, были священными.

В 2005-м г. году я принимал участие в выставке, посвященной 250-летию Московского университета. У Георгия Львовича сохранилась военная шинель с погонами младшего сержанта, которую он, не поддаваясь ни на какие мои уговоры, не желал передавать в музей. Она лежала у него под сеткой кровати, сглаживая ее неровности. Я интересовался, ни в ней ли он ходил после демобилизации в 1949 г. на занятия в МГУ. Оказывается, нет. Мама справила ему пальто. Почему же он не носил шинель? Оказывается, он так дорожил памятью о военной службе и своим званием младшего сержанта, что срезать погоны для него было почти святотатством».

В армии Г.Л. вступает в ВКП(б). В марте 1946 г. партийной организацией 22-го гвардейского минометного полка он был принят в кандидаты, а в июне 1947 г. партийной организацией 1-го Московского артиллерийского подготовительного училища - в члены партии. Сам он об позднее в телефонном разговоре, записанном на диктофон (24 апреля 2002 г.), вспоминал: «Скажем, принимали меня в Московском артподготовительном училище уже в члены партии из кандидатов. И вот против меня выступил генерал Бахвалов – начальник училища, парторг училища, потом яростно выступил ... представитель политотдела по комсомолу майор Черченко, как сейчас помню. Я тогда отчудил. Я, вообще, часто периодически чудил… А офицеры-воспитатели артподготовительного училища все были фронтовиками. Т.е. они составляли большинство. За меня выступил начальник политотдела училища и другие офицеры... И начались прения. Все хором кричали: «Да что вы, такого парня да не брать в партию? Кого ж мы тогда будем принимать...?». И в общем-то дружно тоже проголосовали за меня.

Т.е., если б не война, которая как-то раскрепостила людей, я бы в партию так и не вступил бы. Наверняка, с гарантией, меня бы завалили разок бы другой, а дальше я бы и не стал бы... подавать. Вот так вот, дуриком».

Какие мотивы вступления в партию были у Г.Л. в тот момент? Патриотический подъем, вызванный победой в кровопролитной войне? Очевидно, да. Примешивались ли к идейным мотивам подсознательное стремление обрести полноценный социальный статус, нейтрализовать возможные последствия действия анкетный фактора (родственные связи с «врагами народа») – сказать трудно. Несомненно только одно, случилось так, что в неоднородной партийной среде, его окружающей, нашлось немало людей, вызвавших своими человеческими качествами его симпатию.

Учеба Г.Л. на Историческом факультете МГУ совпала с очень непростым временем. В разгаре были сменяющие друг друга идеологические кампании (включая т.н. борьбу с «космополитизмом»), призванные укрепить «расшатавшиеся» в военный период устои, прошла новая полоса массовых арестов. О периоде учебы Г.Л. известно мало.

«Рейборт читает доклад» – дружеский шарж, сделанный одним из однокурсников.
Его звал к себе на кафедру для специализации проф. А.И.Неусыхин – видный ученый, авторитетнейший специалист по западноевропейскому средневековью, один из наиболее порядочных ученых на факультете. Но Г.Л. выбрал кафедру истории ВКП(б). Эта кафедра всегда притягивала к себе студентов, мечтающих или о партийной карьере, или о том, как не слишком перетруждаться в учебе. Но Г.Л. не принадлежал ни к породе карьеристов, ни халтурщиков. Прошедшая война, как и многих его сверстников, заставила глубоко задуматься над проблемами с ней связанными, природой этого явления, судьбами мира. Однако постановка темы в его дипломной работе, вне всякого сомнения, оставляла мало простора для настоящей исследовательской работы: «И.В.Сталин о неизбежности войн между капиталистическими государствами». Формулировка ярко свидетельствует о начетническом характере исторического образования, процветавшего в этот период по крайней мере на самой идеологизированной из кафедр. Конечно, и при таком подходе можно было проявить «критический подход» к материалу. Но только, очевидно, при условии, что критика будет касаться тех, кого в свою очередь критиковал сам «отец народов». Так или иначе, но Г.Л. даже в рамках такой постановки темы умудрился дать повод обвинить себя в неортодоксальности. За грехи ли в дипломной работе или за что-то иное он был обвинен в «троцкистском уклоне». На партийном собрании факультета он был исключен из партии. Обычно после этого следовал арест. Г.Л. подал на апелляцию в райком. Дело было принято к рассмотрению, время тянулось…и тут неожиданно последовала смерть Сталина. Партийно-государственная машина замерла на время, выжидая, какой оборот примут события. В обстоятельствах некой общей растерянности и неопределенности Г.Л. получил строгий выговор, и дело было закрыто. Оценка «хорошо» за дипломную работу свидетельствует о том, что вокруг нее шла какая-то подспудная, внутренняя борьба. За все время учебы в диплом вошло 46 оценок. Из них 8 отметок «зачет», 29 – «отлично» и 9 (включая дипломную работу) – «хорошо».7 июля 1953 г. Г.Л. окончил МГУ.

Его первым местом преподавания стала 47-я школа рабочей молодежи, в которой он проработал с 1 января 1954 г. по 1 сентября 1967 г.



Г.Л. 1955 г.

Об этой школе и ее педагогическом коллективе Г.Л. всегда отзывался с теплотой. И расстался он с ней не по своей воле. Георгий Львович по возрасту не слишком сильно отличался от своих учеников. В домашнем архиве Г.Л. сохранилось немало своеобразных свидетельств отношения к нему его учеников, которые он бережно хранил и даже делал с них копии. Вот одно из четверостиший, помещенных в школьной стенгазете:


следующая страница >>