Владимир Мильчаков. Таких щадить нельзя - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Владимир Мильчаков. Таких щадить нельзя - страница №1/16

Владимир Мильчаков. ТАКИХ ЩАДИТЬ НЕЛЬЗЯ

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------


Ташкент, Гослитиздат УзССР, 1958 г.
OCR и SpellCheck: Игорь Герасимов, 2003 г.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Владимир Андреевич Мильчаков родился в 1910 году в семье крестьянина д. Ульяново Вятской губернии.
Читатель знает В. Мильчакова как автора остросюжетных произведений, написанных на материале Великой Отечественной войны. На фронте В. Мильчаков был разведчиком.
Первая книга его стихов была издана в 1938 году. После войны вышли повести «Дорога солдата», «Рассказ о недавнем прошлом», «Мои позывные – Россия» и несколько сборников стихов.
Повесть «Таких щадить нельзя» посвящена сложной и благородной работе уголрозыска по раскрытию уголовных преступников и их сообщников.
Положительные герои Мильчакова – полковник Голубкин, майор Кретов и др. – смелые, умные, волевые и мужественные люди, беспредельно преданные своему делу.
Автор увлекательно рассказывает о борьбе замечательных советских людей за воспитание молодежи, о том, как трудно порой бывает вырвать подростка, попавшего в шайку преступников, из-под их влияния.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

1.
НОЧНОЙ ВЫСТРЕЛ



Новенькая, шоколадного цвета «Победа» свернула с асфальтированного шоссе на проселок. Сразу же резко снизив скорость, она покатилась среди хлопковых полей. Мельчайшая лёссовая пыль, взвихренная колесами машины, долго не садилась на землю. Она, медленно клубясь, висела над дорогой, непроглядная, как дымовая завеса. Кусты хлопчатника, росшие около дороги, давно сделались бархатно-серыми от пыли. Лишь постепенно в глубине поля они принимали свойственный хлопчатнику изумрудный цвет.
Местность, по которой мчалась машина, была характерна для полевых просторов республики – хлопковой житницы Советского Союза: поля не тянулись сплошными массивами, а были разбиты на отдельные участки-карты. Границами каждой такой карты являлись арыки. По берегам арыков частыми и ровными шеренгами росли тутовые деревья. То тут, то там шеренги коренастых и куцых деревьев тутовника прорезали тонкие, взлетевшие высоко вверх стрелы серебристых тополей. Однако эти зеленые рубежи не ограничивали взгляда, не замыкали его в тесные границы своих квадратов. В этом месте долина отлого повышалась, далеко впереди переходя в поросшие зеленой травой привалки. А за привалками, казалось, плыли в горячем мареве жаркого дня высокие, но совсем не мрачные и не грозные горы. Сейчас, ярко освещенные солнцем, они были окрашены в целую гамму цветов от нежно-розового, улыбающегося, до задумчивого светло-коричневого. Снеговые вершины гор сняли под солнцем, как груды чисто выстиранного, в меру подсиненного, но еще не выглаженного белоснежного белья. И такими же чистыми, оторвавшимися от снеговых вершин казались миллионы коробочек раскрывающегося хлопка. Богатый урожай хлопка вырос на полях республики, щедро залитых горячим азиатским солнцем. И над всем этим великолепием природы звенели наперебой победные песни жаворонков.
В полях, мимо которых проходила машина, не было ни души. Вероятно, колхозники находились на других участках, где прилив урожая был еще более яростным.
Машина уже с полчаса катила по проселку, а сидящие в ней водитель и пассажир не проронили ни слова. Водитель, веснушчатый паренек, сдвинув кепку козырьком на затылок, сосредоточенно хмуря белесые, выгоревшие брови, внимательно следил за дорогой. Густой слой пыли предательски заровнял, загладил все ухабы на разъезженных колеях проселка.
Пассажир, широкоплечий коренастый человек, лет пятидесяти с лишком, сидел, опершись правой рукой о дверцу со спущенным стеклом, и с явным удовольствием оглядывал окрестности. Залетавший в окно ветерок трепал крупные кольца его длинных и густых, но совершенно седых волос. Лишь сплошная седина да глубокие морщины над переносицей и около рта говорили о долгой и беспокойной жизни, которую прожил этот человек.
Шофер остановил машину. Узенький мостик горбился над пересекавшим дорогу арыком. Покопавшись в багажнике, шофер вытащил брезентовое ведерко и, спустив из радиатора кипяток, начал заливать его холодной арычной водой.
Вылез размять ноги и пассажир. Поднявшись на небольшой пригорок, он, прищурив от солнца глаза, огляделся. Невысокий, чуть выше среднего роста, он, видимо, обладал недюжинной силой и завидным здоровьем. Полнота, свойственная людям его возраста и телосложения, только намечалась. По тому, как этот человек, откинув голову, с веселым любопытством и удовольствием оглядывался вокруг, можно было безошибочно сказать, что он любит природу, любит свежий ветер широких дорог. Чувствовалось, что ему простор полей больше по душе, чем самый комфортабельный и уютный кабинет. Забегая вперед, отметим, что близкие друзья этого человека знали, как любит он бродить по горам и лесам с рюкзаком за спиной и ружьем в руках. Хотя, сообразно эпохе и занимаемому положению, он пользовался легковой машиной лучшей марки, друзья знали, что в глубине души он считает самым удобным способом передвижения верхового коня. Костюм военного покроя из дорогой светло-коричневой материи сидел на нем красиво, как привычная обношенная одежда.
– Александр Данилович! – окликнул шофер засмотревшегося на что-то пассажира. – У меня готово. Можем ехать.
– Подожди, Ванюша, – не оглядываясь, ответил тот. – Вон, кажется, Абдукадыр ходит.
Шофер взбежал на пригорок и, встав рядом, со своим хозяином, долго вглядывался вдаль.
– Не вижу, – сказал он сконфуженно.
– Ну где тебе, – усмехнулся Александр Данилович. – Вон видишь, старый тополь? Вон тот, у которого сухая макушка. Так, на два пальца левее. Видишь теперь?
– Не вижу, – признался шофер.
– Глаза тебя, Ваня, подводят.
– Ну нет, Александр Данилович, – обиженно запротестовал Ваня, – на комиссии врачи оказали, что зрение – норма.
– Врут твои врачи.
– Ну, может, которые и врут, так ведь не все же. А тут все как один говорят, что норма... – защищался Ваня. – Да вы, по-моему, ошиблись. Никого там нет.
– А вот увидим, – улыбнулся Александр Данилович. Он вдруг засунул в рот четыре пальца, и неожиданно пронзительный, все заглушающий свист взвился над полем. Шофер болезненно сморщился и, зажав уши ладонями, сбежал с пригорка.
С минуту стояла тишина. Даже песни жаворонков смолкли. Но вот откуда-то издалека донесся ответный крик:
-... дер ака-а-а... у-у-у-у!
– А, что я тебе говорил? – торжествующе взглянул пассажир на шофера. – А ты... «Ошиблись, Александр Данилович!» Эх, Ваня, Ванюша, что мне с тобой делать?
Шофер обожающим взглядом уставился на своего хозяина.
– Ох, и глаза у вас! А уж свищете... Вот бы мне...
– Ну, ты смотри, у себя в гараже дружкам не вздумай рассказывать, – с напускной строгостью, поблескивая озорно глазами, предупредил Александр Данилович шофера: – А то ведь вы народец аховый, пустите звон по всему городу: мол, начальник, депутат и всякая такая штука, а свищет, как соловей-разбойник.
– Да что вы... – даже побледнев от мысли, что его могут принять за болтуна, заверил своего хозяина Ваня. – Да разве я без понятия... Да я никогда...
– Ну, то-то же. А теперь давай подождем Абдукадыра Мергена. Старик, небось, лупит сюда во все лопатки.
Но и ожидая Абдукадыра Мергена, Александр Данилович не мог усидеть без дела. Простор полей и свежий ветерок с гор возбуждающе действовали на его энергичную натуру. Вначале он исследовал, сколько в среднем коробочек имеет каждый кустик лежащего около дороги хлопкового поля и на какой урожай с гектара могут рассчитывать его хозяева. Затем проверил мостик через арык и убедился, что сельсовет не следит за состоянием мостов на дорогах своего участка. В конце концов, он предложил Ване научить его основным приемам бокса. Но шофер, посмотрев оценивающе на кулаки Александра Даниловича, предусмотрительно отказался. Он даже отошел подальше от своего неугомонного хозяина. И вот тут-то и произошло событие, которое привело Ваню в восхищение и запомнилось ему на всю жизнь.
Отойдя метров на двадцать от своей машины, Ваня заметил на лежащем по другую сторону дороги камне что-то непонятное, до сих пор им невиданное. Подойдя ближе, он рассмотрел свившуюся в кольцо змею. Ваня уже поднял камень, чтобы подбежать поближе и размозжить гадине голову, но, подумав, со всех ног кинулся обратно к машине:
– Александр Данилович, там змея!
– Где?!
– Во-о-он, на камне... Метров тридцать отсюда!
Но от машины змея была не видна. Александр Данилович перешел на противоположную сторону дороги. Теперь камень и лежащая на нем змея были как на ладони. С минуту он вглядывался в нее и определил:
– Ядовитая. Таких щадить нельзя. Надо уничтожить.
– Я ее сейчас, камнем, – вызвался Ваня.
– Подожди, Ваня! – остановил шофера Александр Данилович. – Возьми камешек поменьше. Нет, нет, совсем маленький возьми. Вот этот будет подходящим. Теперь иди на ту сторону дороги, а когда будешь против змеи, брось камешек в пыль на дорогу, поближе к камню. Только смотри, не в змею кидай, а в пыль.
Едва лишь камешек, брошенный Ваней, мягко стукнув, зарылся в пыль, как нежившаяся на камне гадина встревоженно подняла голову. Чуть покачиваясь на гибком туловище, змеиная головка внимательно исследовала, что ее потревожило. В ту же секунду грохнул пистолетный выстрел. Змея, судорожно извиваясь, свалилась с камня. Ваня, взглянув на Александра Даниловича, спокойно укладывавшего пистолет в кобуру, скрытую под гимнастеркой, кинулся к змее. Она все еще извивалась, но Ваня рассмотрел, что бьется одно безголовое туловище. Юноша замер в изумлении: «Вот это выстрел! С тридцати метров – и ведь бил чуть не навскидку!»
Когда Ваня, вернулся к машине, Александр Данилович спросил:
– Ну как?
– Головки как не бывало, Под самый корешок срезало.
– Есть еще порок в пороховницах, не гнутся еще казаки! – удовлетворенно ответил Александр Данилович.
Абдукадыр Мерген долго пробирался по полям хлопка к машине. Прошло не менее получаса, пока вдалеке среди кустов показалась его высокая сухощавая фигура. Несмотря на жару, старый охотник был одет в теплый халат и подпоясан широким, в ладонь, сыромятным ремнем. Полы халата спереди были подоткнуты под ремень, чтобы не мешали шагать среди высоких кустов хлопчатника. Широко распахнутый выше пояса халат открывал солнцу и ветру широкую сухую грудь, загоревшую до цвета старой бронзы. На голове Абдукадыра, вопреки обычаям старины, была не чалма и даже не тюбетейка, а старая, знакомая с дождем и солнцем фуражка военного образца. Лицо его, опять-таки вопреки обычаю, было гладко выбрито; старик не носил ни бороды, ни усов. Радостно улыбаясь, он торопливым широким шагом подходил к машине. Глаза старого охотника весело поблескивали из-под густых мохнатых с проседью бровей. Впрочем, для своих лет Абдукадыр был по-юношески гибок, двигался легко и сейчас, пройдя чуть не бегом несколько километров, дышал легко и спокойно.
Александр Данилович сделал несколько шагов навстречу Абдукадыру Мергену. Они вначале пожали друг другу руки, а затем, посмотрев один другому в глаза, крепко обнялись.
Ваня, чтобы не мешать беседе старых друзей, поднял капот машины и с подчеркнуто озабоченным видом начал копаться в моторе.
– А я ведь тебя вчера ждал, дорогой Искандер, Как телеграмму получил, так и встречать пошел, – радостно говорил старый охотник. – Думаю, как приедет Искандер, сразу на козлов пойдем.
– А есть козлы-то? – сразу загорелся Александр Данилович.
– Два табуна знаю. Сам не стрелял, никого стрелять не пускал, тебя, Искандер, ждал.
– Спасибо, дорогой, спасибо. Завтра обязательно пойдем. Далеко до них?
– От Крутого перевала совсем близко. Километров пятьдесят, однако, будет.
– Замечательно! – похлопал друга по пояснице Александр Данилович. – Значит, полазаем по горам вволю. Вспомним молодость.
– Ты надолго? Может, скоро опять уедешь? – недоверчиво посмотрел на друга Мерген.
– Нет, не уеду. Надолго приехал. На весь отпуск, на полтора месяца. От курорта отказался – и сюда.
– Молодец, Искандер! Правильно сделал, – одобрил Абдукадыр Мерген. – Что курорт? Ездил я, знаю. Только устанешь. Шум, крик, беспокойство, а охотиться не дают.
– Да, брат, на курорте не поохотишься, – лукаво усмехнулся Александр Данилович, – дичь не та, не по нас.
Мерген вопросильно взглянул на друга, но тот, по-прежнему лукаво улыбаясь, только подмигнул, а от объяснений уклонился.
Александра Даниловича Лобова, старого коммуниста и крупного партийного работника, связывала с семидесятилетним охотником Абдукадыром почти сорокалетняя дружба. Еще в далеком тысяча девятьсот девятнадцатом году, когда лихой комэск Сашка Лобов гонялся за басмачами по горам и долинам Туркестана, бок о бок с ним скакал на поджаром ахалтекинце верный проводник и надежный товарищ Абдукадыр Рашидов. Было до этого у Абдукадыра две любви: любовь к свободной, привольной жизни и любовь к черноглазой, длинноносой Зульфии, дочке пастуха, жившего по соседству. Но на пути к привольной жизни встали баи, купцы и белогвардейцы, а длиннокосую Зульфию увезла налетевшая на кишлак банда басмачей. Любимая девушка навсегда исчезла из жизни Абдукадыра. Вот тогда-то, чтобы отомстить за позор и смерть любимой, и пошел Абдукадыр проводником в эскадрон Сашки Лобова. Постепенно чувство личной мести вытеснилось более сильным чувством ненависти ко всему тому, что могло вернуть обратно старую жизнь. В огне гражданской войны Абдукадыр Рашидов приобрел то, что ценил дороже всего на свете – он стал коммунистом и другом русского коммуниста Александра Лобова, Искандера.
Свою любовь к независимой жизни Абдукадыр сохранил навсегда. Не создав своей семьи, он не стал создавать и хозяйства. Охота с избытком давала ему средства к жизни, тем более что он был неприхотлив и умел довольствоваться самым скромным достатком. В колхоз Абдукадыр вступил одним из самых первых, но оговорил себе право вносить свою долю труда продуктами охоты. Постепенно его слава лучшего охотника и следопыта разнеслась далехо за пределы родного района. Даже руководители колхоза, в котором состоял Абдукадыр, забыли подлинную фамилию старика. Для всех он давно уже стал Абдукадыром Мергеном – Абдукадыром Охотником.
– Куда тебя отвезти? – спросил Лобов, усадив старика на почетное место рядом с шофером. Сам он, сдвинув лежавшие в машине чемодан, рюкзак, чехлы с ружьями и коробки с патронами, примостился на заднем сидении.
– Я у поворота слезу, – ответил Мерген. – За собаками пойду. Завтра приведу. Ты ведь в «Счастливом» будешь?
– Да. Как всегда.
– У Семена?
– Конечно.
– Завтра утром жди меня, Искандер. Рано приду. К обеду на перевале будем.
– Давай, давай, – с удовольствием согласился Лобов, – я буду готов. – После краткой паузы он интригующе спросил: – А знаешь, что я тебе в подарок привез?
– Как я мог узнать? Я ведь с тобой не ехал, – безразличным тоном ответил Мерген. Но Лобов понял, что старик очень заинтересован подарком, и весело расхохотался.
– Не умеешь ты притворяться, дружище. Ну, ладно, не ломай головы. Привез то самое, чего тебе всегда не хватает: гильзы металлические, пистоны «жевело», заряды на все случаи жизни от бекасинника до картечи и жакана включительно.
– Очень хорошо, Искандер, что ты не забыл, в чем нуждается твой старый друг, – тепло сказал Мерген. – Теперь, наверно, месяца три я не буду ругаться со своим председателем колхоза. Все время забывает покупать мне порох и свинец.
Александр Данилович лукаво взглянул на старика.
– Одним словом, моему почтенному другу не терпится узнать, сколько патронов привез ему Искандер. Успокойся, дорогой Абдукадыр, у тебя будет повод поругаться со своим председателем не раньше чем через год. Я привез тебе полторы тысячи патронов.
– Полторы тысячи!.. – изумленно воскликнул старый охотник, но, сразу же овладев собою, рассудительно сказал: – Ты ошибся, Искандер. Я, наверное, три года не буду ругаться со своим председателем. Я ведь никогда не стреляю мимо, как городские охотники, а кекликов я бью не менее трех одним выстрелом.
– Но я ведь тоже городской охотник, – пошутил Лобов. – Разве я плохо стреляю?
– Нет, – покачал головой Абдукадыр Мерген, – ты не городской охотник. Ты настоящий охотник, только живешь в городе.
Доехали до нужного развилка дорог, и старик хотел вылезть из машины. Но Лобов рассудил, что Абдукадыру пришлось бы просить в колхозе подводу, чтобы перевезти к себе домой подаренные боеприпасы. Поэтому, несмотря на протесты старого охотника, машина повернула в колхоз имени Кирова, где уже много лет жил Абдукадыр Мерген.
Прощаясь с другом, Лобов спросил:
– Может быть, утром машину за тобой прислать? Ваня может задержаться здесь сколько угодно.
– Ты что, Искандер, – удивился старик, – с моими собаками в такой машине? Нет, уж я лучше пешком: тут прямо через привалки «Счастливое» совсем близко.
– Значит, на зорьке выходим?
– Солнце утром только сядет чай пить, еще на работу не выйдет, а я тебя уже будить стану, – шутливо пообещал старик.
– Не поспеешь. Я тебя у калитки встречу, – задорно ответил Лобов, садясь рядом с шофером. Машина помчалась в «Счастливое».
Расположение поселка, в котором с первых дней коллективизации существовал колхоз «Счастливое», было исключительно удачным. Он раскинулся в небольшой долине у самого подножья гор. Справа и слева, почти вплотную к приусадебным участкам колхозников, подступали отлогие зеленые привалки. Колхоз со всеми своими домами, фермами, складами и хранилищами утопал в зелени садов. Далеко за пределами области славилось сухое вино, изготовленное из винограда, выращенного колхозниками «Счастливого». С середины мая, то есть с того времени, когда созревает клубника, и до глубокой осени в колхозных садах всегда что-нибудь поспевало, требовало, чтобы его поскорее собирали на радость и потребу людям.
Упираясь одним своим концом в подножье гор, другим «Счастливое» выходило на равнину. И так уже повелось, что будучи одним из крупнейших хлопкосеющих колхозов района, «Счастливое» имело свои стада и табуны; благо, до прекрасных альпийских пастбищ было, как говорится, рукой подать.
«Счастливое» считалось несколько необычным для этих мест колхозом. Конечно, большинство колхозников были узбеки. Большинство, но не все. Кроме узбеков, в колхозе работали русские, украинцы, белорусы, татары, молдаване, грузины, армяне и даже несколько семей венгров, бог весть какими судьбами попавших в этот край. Всего в колхозе насчитывалось семнадцать национальностей, и колхозники любили пошутить, что колхоз правильнее было бы назвать «Интернационалом» или, еще точнее, «Счастливым интернационалом».
Еще задолго до захода солнца Ванюша, лихо прокатив Александра Даниловича по улицам «Счастливого», с шиком подвернул машину к дому бригадира Котова. Но тут получилась осечка. Навстречу гостям никто не вышел. Ворота не были заперты, но ни в доме, ни во дворе не было ни души.
– Смотри ты, как люди живут! – удивился Ваня. – Приходи кто угодно, забирай что хочешь.
– Ну, кто угодно не зайдет. Тут ведь кругом свои живут. Даже старики друг друга с детства знают. Пришлых людей не бывает. Да и с ворами здесь серьезно разговаривают. В милицию не водят. Свой не украдет, а чужой не сунется, – объяснил своему шоферу Лобов.
– Что будем делать, Александр Данилович?
– Да ничего. Вещи вынесем. Ты поезжай, а я тут подожду хозяев. Ночевать все равно домой придут.
– Как же я уеду, а вы так вот и останетесь? – запротестовал Ваня.
– Так вот и останусь, – передразнил шофера Лобов. – Поезжай, поезжай, Ванюша. К полуночи дома будешь. Отдыхай, пока я отдыхаю. Вернусь – снова тебе гонка будет. Недельки через полторы заглянешь проведать. Договорились?
Больше часу ожидал Александр Данилович бригадира колхозных животноводов, Героя Социалистического труда Семена Андриановича Котова. Одиночество располагает к задумчивости, к воспоминаниям. Сидя на толстом карагачевом чурбаке во дворе дома Котова, Лобов припомнил те далекие дни, когда нынешний Семен Андрианович, грузный и полысевший, был просто Семкой Котовым, командиром конного взвода, весельчаком и задирой, лихим плясуном и бабником. Впрочем, Семен Котов и в те дни отличался не только этими качествами. Командир эскадрона Александр Лобов знал его отчаянным рубакой и дерзким разведчиком, не боящимся никого на свете, кроме своего комэска. Не один десяток раскормленных ферганских, алайских и памирских баев, задумавших померяться силами с только что народившейся Советской властью, плюхнулся с седел от беспощадного и точного удара клинка Семки Котова. Мало кто из басмачей выживал, если Семка Котов «чуток тронул» его своим клинком златоустовской выковки.
Давно все это было. Долгие годы прошли, но по-прежнему осталась нерушимо крепкой дружба Александра Лобова, Семена Котова и Абдукадыра Мергена, дружба людей, еще в дни своей юности поднявших оружие за молодую советскую власть. Семен Котов до сих пор остался любителем горячих коней и лихим кавалеристом, хотя уже и без былой легкости вскакивал в седло. Это по его настоянию правление «Счастливого» занялось разведением коней в количестве, далеко превышающем хозяйственные потребности колхоза. Впрочем, колхозники были не в обиде. Кони «котовской породы» находили широкий сбыт по всей области и значительно повышали доходы колхоза.
Если Абдукадыр Мерген и Семен Андрианович после гражданской войны жили все время в одном районе, то Александра Лобова партия много раз бросала с места на место. Он всегда шел туда, где был нужен смелый, решительный, требовательный и чуткий к людям большевик. Но вот уже несколько лет Александр Данилович снова работает в республике, где прошла его юность.
В последние годы Лобов привык проводить отпуск в «Счастливом», у своих старых друзей. Страстный охотник и рыболов, Александр Данилович предпочитал свежий воздух гор, родниковую воду и жаркое узбекистанское солнце назойливому вниманию курортных врачей.
Солнце уже зашло, и двор наполнился синеватыми сумерками, когда около калитки послышались голоса. Высокий женский голос, в котором слышались близкие слезы, произнес:
– Я больше не могу! Лучше сразу кончить!
В калитку вошла высокая, дородная, пожилая, но все еще красивая женщина – хозяйка дома Екатерина Васильевна. Увидев сидящего на карагачевом обрубке Лобова, она, всплеснув руками и, как всегда в минуты взволнованности, вставляя в свою речь украинские слова, заговорила:
– Ой, лишенько! Саша! Александр Данилович! Та ты, мабудь, тут не один час сидишь? Смотри, Женька, что мы наробили?!
Женя – молодая, похожая на мать, настоящая красавица-украинка – покраснела и, взглянув на Лобова заплаканными глазами, сдержанно поздоровалась с ним.
– Что с тобой, Женюрка? – ласково спросил Лобов, задерживая руку Жени в своей ладони.
– Так, ничего, Александр Данилович, смутилась Женя, – семейные дела.
– Э-э-э, нет! От меня ничегоком не отделаешься. – Лобов дружески усадил Женю рядом с собою. – Давай, рассказывай, что у тебя стряслось. Да брось ты, Катя, возиться с моими причиндалами. Сам все перетаскаю.
Но Екатерина Васильевна, не слушая Лобова, привычным движением вскинула на плечо чехлы с ружьями, взяла в одну руку чемодан, в другую рюкзак и направилась в дом. У самой двери она задержалась и крикнула:
– Ты бы, Александр Данилович, прочистил мозги Митьке. Чего он над Женькой изгаляется? Он тебя боится. Только ты для него и авторитетный.
– Неужели у вас с Дмитрием скандалы начались? – участливо спросил Лобов Женю.
Молодая женщина горько заплакала.
– Да нет, Александр Данилович, – сквозь слезы заговорила она, – пока еще он меня не обижал. Не бил, то есть.
– Ну еще бы бить. Кто ему позволит, щенку этакому!
И Женя заплакала еще горше.
– Так из-за чего же у вас сыр-бор загорелся? – снова приступил к ней Лобов.
– Он с работы всегда пьяный стал приходить, – давясь слезами, заговорила Женя. – На работу как человек, а с работы чуть не на четвереньках... А потом я узнала, что он... – Больше Женя ничего не могла выговорить и, закусив край зажатого в руке платочка, умолкла. Только крупные, как горошины, слезы покатились по ее щекам.
Екатерина Васильевна, отнесшая в дом вещи Лобова, стояла в двух шагах от него, с состраданием глядя на плачущую дочь.
– Ну чего ж ты замолкла, моя доню? – жалостливо, нараспев заговорила она, видя, что Женя не вымолвит больше ни слова. – Расскажи Александру Даниловичу, каким стал его фронтовой друг-товарищ, его военный шофер, расскажи, по какой дорожке он пошел.
– Ах, мама! – только и смогла выговорить Женя.
– Чего «ах, мама!» – распаляясь, заговорила Екатерина Васильевна. – Думаешь, я от Александра Даниловича скрывать буду, что твой Митька от красавицы-жинки по чужим бабам бегать начал? Да еще и куражится. Как же, герой войны, полна грудь медалей, самого Лобова на фронте возил!..
Постепенно Александру Даниловичу удалось выяснить, что муж Жени, Дмитрий Бубенец, во время войны лично Лобовым рекомендованный в партию, в последние месяцы начал терять доброе имя гвардейца-фронтовика.
После демобилизации из армии Александр Данилович надолго потерял Бубенца из виду. Но вот года полтора назад, когда Лобов уже работал в республиканском партийном аппарате, в его кабинете раздался телефонный звонок. Дмитрий Бубенец просил разрешения повидаться с Лобовым. Теплое чувство к своим бывшим однополчанам никогда не затухало в груди Александра Даниловича. Рабочий день как раз кончился, и Лобов забрал Бубенца к себе на квартиру. Вечер прошел в воспоминаниях. То и дело слышалось: «А помните, товарищ гвардии полковник, как мы у Буга...», «А помнишь, Митя, под Корсунью...»
К полуночи воспоминания иссякли. Александр Данилович выяснил, что Бубенец и после войны еще долгое время оставался на сверхсрочной: побывал в оккупационных войсках – вначале в Германии, а затем в Австрии. После вывода наших войск из Австрии Дмитрий демобилизовался.
Узнав, что сейчас Бубенец нигде не работает, Лобов хотел взять его на свою машину. Но тот, поблагодарив, отказался. Оказывается, у Дмитрия появилась большая склонность к сельской жизни.
– Укажите мне, товарищ гвардии полковник, такое местечко, где работать особенно интересно, чтобы главное охота была и рыбалка подходящая, – попросил Бубенец и не совсем последовательно закончил: – Мне уже пора своим домом обзаводиться. Не молодой уже. Тридцать один стукнуло.
Подумав, Лобов направил Бубенца в «Счастливое», даже записку написал своему дружку Семену Котову. Позднее до Лобова доходили известия, что Бубенец справно работает и считается лучшим шофером в «Счастливом», что было не так уж легко: автомобильный парк колхоза состоял чуть ли не из тридцати машин, а работать в «Счастливом» считали за превеликую честь самые лучшие шоферы в округе.
С полгода тому назад Александр Данилович получил приглашение на свадьбу Жени и Дмитрия. Поехать он не смог и ограничился посылкой поздравительной телеграммы и подарка.
Из рассказа Екатерины Васильевны и Жени Александр Данилович узнал, что Дмитрий, и до этого любивший выпить, теперь особенно пристрастился к водке. Правда, дорожа славой лучшего шофера, за рулем машины он всегда был трезв. Зато все свое свободное время он теперь уже не проводил дома или в колхозном клубе, или на озерах с ружьем и удочкой. Он сблизился с компанией разгульных лоботрясов, любителей выпивки, особенно за чужой счет. Зарабатывал Дмитрий немало и мог угощать подхалимствовавших перед ним собутыльников. Случалось, что, выпив лишнего, он не приходил ночевать домой. А наутро Женя узнавала, что ее Митя провел эту ночь у какой-нибудь веселой вдовы или разводки. Возвращаясь после такой ночи домой, Дмитрий, виновато пряча глаза, объяснял Жене, что вчера «перебрал лишнего» и не помнит, где «кувыркнулся с катушек».
Женя долгое время терпела, стыдясь рассказывать даже матери о своем горе, но сегодня произошел взрыв. Сегодня у Бубенца выходной. Еще вчера с вечера Женя договорилась с ним, что утром они поедут в город. Но вчера вечером Дмитрий не пришел ночевать. Узнав, где гуляет буйная компания, Женя пришла к матери и все ей рассказала. Екатерина Васильевна вскипела. Вместе с Женей она пошла выручать Дмитрия. Увидев жену и тещу, Бубенец вначале смутился, но затем начал, по выражению Екатерины Васильевны, «куражиться, как тот кочет». Оскорбленная Женя не выдержала и сказала, что она уходит к матери и никогда больше не вернется в дом мужа.
– А что же Семен смотрел? – спросил Александр Данилович, выслушав сбивчивый рассказ матери и дочери.
– Папы нет, – всхлипнула Женя, – он в горах с табунами.
– Как ушел по весне, так только два раза домой и заглядывал. Побаниться приезжал, – подтвердила Екатерина Васильевна. – Митька при нем прямо шелковый. Да и я до сих пор ничего не знала.
– А Бубенец-то не разлюбил тебя, Женюрка? – осторожно спросил Лобов.
Молодая женщина, начавшая было успокаиваться, снова залилась слезами.
– Нет, что вы, Александр Данилович, – стараясь сдержать рыдания, запротестовала она, – любит он меня по-прежнему. Только слаб на вино он очень и самолюбивый. А когда трезвый, лучше и быть не может.
– Ладно, – пообещал Лобов, – завтра я поговорю с этим Дмитрием Самозванцем. Я уж сниму с него стружку, долго помнить будет, – и, обняв все еще плачущую Женю за плечи, сказал с теплой отцовской лаской:
– А ты, Женюрка, не плачь. Мы тебя в обиду не дадим. И Митьке твоему скатываться не позволим. Смертным боем бить будем, а человека из него сделаем. Парень он в общем неплохой, только кто-то его не на ту дорогу тянет. Ну, ладно, вставай, пошли в дом, ночь уже. Эх, и звезды здесь у вас! Яркие да большие, каждая по блюдечку.
Как и в прошлые приезды, Лобову была подготовлена для жилья просторная и светлая горница, выходившая окнами в густо разросшийся сад. Горница имела два выхода: один – на половину хозяев, другой – через маленькие сенцы прямо во двор.
Вскоре в доме воцарилась тишина. Набираясь сил для завтрашней охоты, спал глубоким сном Александр Данилович. Спал крепко, без сновидений. Сон его был настолько крепок, что он не слышал, как снаружи в дверь, ведущую на хозяйскую половину, постучали. Не слышал, как Екатерина Васильевна впустила в дом своего зятя Дмитрия Бубенца. Впустила и пожалела. Бубенец был пьянее вина и в дополнение всего явился не один, а с двумя своими постоянными собутыльниками. Они, собственно говоря, и спровоцировали его на переломе ночи идти в дом тестя и требовать возвращения жены. Проспал Александр Данилович и начало скандала. Проснулся он только тогда, когда сквозь сон почувствовал, что его трясут за плечо и испуганный голос Жени шепчет в ухо:
– Александр Данилович! Помогите! Маму убивают!
Сон сразу как ветром сдуло. Александр Данилович вскочил и наощупь в темноте натянул положенный около изголовья халат. Рука сама нырнула под подушку, и привычный еще со времен войны «вальтер» скользнул в карман халата. Лобов торопливо вышел на хозяйскую половину.
В большой комнате, служившей супругам Котовым одновременно спальней и залом, все было перевернуто вверх дном. Сорванные с широкой двухспальной кровати одеяло, простыни и подушки раскиданы по всей комнате. Большой круглый стол отброшен с середины в дальний угол. Салфетка лежала на полу, лишь одним углом удерживаясь на крышке стола. Чувствовалось, что Дмитрий Бубенец только что проявил в полную силу свой характер.
Когда Лобов вошел в разгромленную комнату, Женя, осунувшаяся и жалкая, сидела на сундуке около стены. Впопыхах она не успела одеться. На ней была помятая юбчонка и большой пуховый платок матери, накинутый на плечи.
Екатерина Васильевна, тоже полуодетая, стояла посредине комнаты. Против Екатерины Васильевны, ничуть не шатаясь, уставившись на нее злым и в то же время пустым взглядом, стоял Дмитрий Бубенец, худощавый, жилистый блондин в новеньком офицерском кителе, хотя он никогда не был офицером. В открытые двери заглядывали две ухмыляющиеся рожи собутыльников Дмитрия. Впрочем, едва лишь Лобов вошел в комнату, как рожи моментально исчезли.
– Уходи, Дмитрий, – гневно говорила Екатерина Васильевна. – Приходи, когда проспишься. Тогда и говорить будем.
– Значит, не отпустишь жену? – с пьяной злобой спросил Бубенец. – Мало я тебе прописал? Еще хочешь?
– Не пущу, – отрезала Екатерина Васильевна. – Пока Семен Андриаиович не вернется, не пущу.
– Ах, ты... – закричал Дмитрий, сжимая тугой когтистый кулак.
– Ты что это развоевался, герой? – спросил Бубенца Александр Данилович. – Очумел от водки, что ли?
Услышав голос Лобова, Бубенец вздрогнул и торопливо начал застегивать китель. Лобов встал рядом с Екатериной Васильевной и презрительно оглядел Бубенца.
– Хорош! – процедил он сквозь зубы. – Для штрафного батальона самый подходящий экземпляр.
– А зачем она жену от меня сманивает? Чем я ей не по нраву пришелся? – с пьяным надрывом заныл Бубенец. – Почему от меня жена ушла?
– Да от тебя сейчас не только жена, полуторка сбежит, – усмехнулся Лобов. – Уходи отсюда. Утром поговорим.
– Без жены я не уйду, – мотнул головою Бубенец и со все нараставшей яростью завопил: – Мы с Женькой расписались! Я согласия на развод не давал! Она не имеет права уходить от меня! Я вам всем покажу, как на фронтовиков поклеп возводить!
Алкоголь окончательно заглушил в Бубенце появившиеся было проблески сознания. Он уже позабыл, что стоит перед Лобовым, перед тем самым Лобовым, знакомство с которым считал великой честью для себя и о котором в кругу друзей всегда с гордостью говорил: «Это что... Я на фронте самого Лобова возил. Вот это человек! За такого в огонь и в воду».
– Раз жена, значит, всегда должна быть с мужем!.. Где муж, там и жена!.. – вопил он. – А эта старая сука... – и неожиданно коротким, но сильным толчком Бубенец ударил Екатерину Васильевну в грудь. Негромко охнув, та, как подкошенная, свалилась на пол. Женя вскрикнула и бросилась к матери. А Бубенец выхватил из кармана тяжелый разводной ключ и взмахнул им над головой жены, но, не успев опустить его, сам отлетел в сторону и, ударившись головой о стену, растянулся на полу.
Александр Данилович, потряхивая рукой, ушибленной о скулу Бубенца, подошел к ошеломленному ударом пьянице. Тот, глядя на Лобова неожиданно протрезвевшим взглядом, попытался встать на ноги. Но Александр Данилович, схватив Бубенца за шиворот и пояс, поднял его, как узел грязного белья, и выкинул за двери во двор.
– Запомни, негодяй, – сказал он валяющемуся на земле Бубенцу, – среди моих фронтовых друзей Дмитрия Бубенца больше нет. А завтра поговорим на партбюро колхоза, может ли Бубенец оставаться в партии. Понял?
За калиткой послышался ехидный смешок. Оказалось, собутыльники Дмитрия, притаившись за калиткой, ждали, чем кончится дело. Лобов повернулся в калитке и пригрозил:
– А вы, мародеры, забирайте вашего дружка и ждите утра. Посмотрим, что завтра решат о вас колхозники.
За калиткой сразу воцарилась мертвая тишина. Лобов вошел в сени и запер за собой дверь.
Прибирая в комнате, Екатерина Васильевна и Женя с тревогой прислушивались к шагам, доносившимся из комнаты Лобова.
– Разнервничался! Теперь до утра не уснет, – сокрушалась Екатерина Васильевна. – Сукин сын Митька, какого человека из себя вывел! Ведь ногтя его не стоит.
От калитки донесся голос Дмитрия. Уходя не солоно хлебавши, он с пьяным ухарством кричал, явно рассчитывая, что его услышат находящиеся в доме:
– Мы и не таких видали! Здесь, брат, не фронт! Ты мне не полковник, я тебе не солдат! А за обиду посчитаемся! Запомнишь, полковник, Митьку Бубенца!
Екатерина Васильевна ожесточенно плюнула:
– Ну и дурак, как есть дурак! Какому человеку грозить задумал! Пьяный обормот, сам во всем виноват, а еще грозится!
Прибрав в комнате и уложив перепуганную, плачущую Женю с собою в постель, она еще долго прислушивалась к громким в ночной тишине шагам Лобова. «Все еще не улегся. Рассердился очень. Ну и натворил Митька делов», – сокрушенно думала она, и с этой мыслью незаметно уснула.
Александр Данилович чувствовал, что в эту ночь он заснет нескоро. Происшествие с Бубенцом взволновало его. Он ходил взад и вперед по комнате и думал, как могло получиться, что честный, неглупый парень, больше года деливший с ним тяготы фронтовой жизни, вдруг так опустился. Пришли на память фронтовые эпизоды, когда честность, бесстрашие и преданность Бубенца проверялись смертельной опасностью. Изо всех этих проверок Бубенец выходил с честью. Многое припомнилось гвардии полковнику в отставке, коммунисту Лобову в эти долгие ночные часы. «Нет, не может быть, чтобы Бубенец стал конченым человеком, – подытожил свои размышления Александр Данилович. – Надо будет завтра с ним поговорить круто, но по-человечески. А вот дружков его придется шугануть, как положено. Плесень, а не люди».
Александр Данилович взглянул на часы. До рассвета оставалось совсем немного. «Мерген, наверное, уже поднялся, собирается», – усмехнулся он и подошел к кровати, стоявшей у раскрытого окна. За окном тихо шуршали от ночного ветерка листья фруктового сада. Вынув из кармана халата пистолет, он повернул его, чтобы проверить, на предохранителе ли оружие. Пистолет оказался на боевом взводе. «Как же это я забыл поставить его на предохранитель? – удивился Лобов. – Стареть, что ли, начинаю? Говорят, под старость люди становятся забывчивыми». Он хотел передвинуть скобу предохранителя, но в этот момент что-то сверкнуло у него перед глазами. В мозгу на секунду вспыхнули и погасли яркие до боли искры, а затем все исчезло.
Выстрел переполошил уже заснувших женщин. Первой в комнату Лобова вбежала Екатерина Васильевна и остановилась на пороге. Александр Данилович лежал на полу, около кровати, широко раскинув руки. Справа от него валялся небольшой пистолет. Женя, обойдя мать, подбежала к Лобову и, встав на колени, положила руку ему на грудь, стараясь уловить биение сердца. Широко раскрытыми от ужаса глазами она смотрела на мать и, еле двигая побелевшими губами, шептала:
– Мамочка! Что же это такое?! Из-за чего же это он себя... За доктором надо скорее, мамочка!
Но Екатерина Васильевна, строго взглянув на дочь, суровым голосом ответила:
– Не поможет тут доктор. Одевайся, дочка, да беги в сельсовет. Звони в район. Нехорошее дело случилось в «Счастливом». Ох, страшное дело случилось в нашем доме.

2.
ИЩИ УБИЙЦУ



В кабинете, несмотря на раскрытые настежь окна, висел синеватый папиросный дымок. Человек, работавший за массивным письменным столом, непрерывно курил, зажигая новую папироску от только что выкуренной. Изредка он отрывался от бумаг, смотрел на лежащие на столе снятые с руки часы и недовольно морщился. Между тем за окнами наступающий рассвет постепенно побеждал темноту ночи. Но вот человек оторвался от бумаг, устало выпрямился и потянулся. Встав из-за стола, он подошел к окну, облокотился о подоконник и с удовольствием вдохнул свежий утренний воздух. Одетый в зеленую шелкового трикотажа рубашку-финку и серые брюки, этот невысокий худощавый человек казался совсем молодым. Только при внимательном взгляде на его сухое, резко очерченное лицо можно было заметить, что он уже немолод. Обманчивое впечатление молодости в нем производила юношески стройная фигура спортсмена и белокурые, хотя и порядком поредевшие, волосы. Звонок телефона вернул человека к столу.
– Да, полковник Голубкин, – негромко ответил он в трубку. – Почему так долго не звонили? Опять?
Некоторое время он слушал взволнованные объяснения, а затем приказал:
– Сейчас же приезжайте ко мне. Нет, я еще немного задержусь.
Повесив трубку, Голубкин больше не возвратился к окну. Опустившись в свое кресло, он задумался. Снова неудача. Банда «Три вальта», действующая на мотоциклах, опять сумела ускользнуть. Впрочем, подробности этого дела через несколько минут доложит майор Кретов. Засада около Ювелирторга тоже пока что не дала никаких результатов. Бандиты или почуяли слежку, или еще не собрались с силами для налета.
В последние недели на город накатилась волна особенно дерзких преступлений. Конечно, такой большой город, город с миллионным населением, к тому же расположенный на юге, всегда является заманчивым объектом для разных авантюристов и любителей легкой наживы. Но сейчас чувствовалось нечто другое. Хотя большая часть преступлений раскрыта, преступники пойманы, сознались и получили по заслугам, полковник Голубкин недовольно хмурился. С каждым раскрытым преступлением у него все больше росла уверенность, что в руки уголовного розыска попадает только мелочь – непосредственные исполнители, а за их спиной остается неразоблаченным инициатор преступлений. И он-то, по мнению полковника, является хозяином попадавшейся в руки уголовного розыска мелочи, очень умным и очень опасным врагом.
Взятые с поличным преступники слишком уж горячо отрицали, что ими кто-то руководит, указывает жертвы, снабжает оружием и за все это забирает львиную долю награбленного. А в том, что исполнители преступлений с кем-то делятся, Голубкин не сомневался. В этом его полностью убедил ряд происшествий последнего времени, в том числе и ограбление кассы металлургического завода. Грабителей было двое, взяли они сто шестьдесят тысяч и были арестованы через неделю. У каждого из них оказалось по тридцати с лишним тысяч. На допросах преступники утверждали, что остальные деньги они «прокутили, проиграли и на девочек истратили». С этой версией они и ушли в лагеря, каждый на двадцать лет. Но теперь Голубкину удалось установить, что бандиты истратили только восемь тысяч. Где же остальные восемьдесят?
Характерно и то, что кражи продуктов, товаров, одежды и различных домашних вещей за последнее время не возросли. Зато резко увеличились кражи денег и золота, то есть того, что при огромной ценности занимает малый объем и труднее всего разыскивается.
Полковник пересмотрел агентурные материалы, лежавшие на его столе: данные о банде мотоциклистов, сведения о готовящемся налете на магазин Ювелирторга, материал об убийстве Юлии Гавриковой, безработной девушки, не имевшей определенной профессии. «Нашли безработную!» – недобро усмехнулся Голубкин. Бандитов спугнули, и они не успели воспользоваться тем, из-за чего совершили убийство. В постели убитой сотрудники уголовного розыска обнаружили денег и золотых вещей на шестьдесят семь тысяч рублей. Дальше следуют донесения о драке в саду при клубе на окраине города, в результате которой на цементе танцплощадки осталось пять окровавленных трупов. Ну, тут дело ясное: шайка заезжих гастролеров-грабителей не поделила добычи. «Свои» расправились со «своими». А это что такое? Данные о систематическом обмеривании и обсчете покупателей Арским Наумом Абрамовичем, заведующим павильоном газированных вод. Как это сюда попало? Не по назначению. Передать в соответствующий отдел.
В дверь постучали.
– Войдите! – крикнул полковник, отложив материал об Арском в сторону.
В кабинет вошел высокий, широкоплечий юноша. С первого же взгляда он чем-то неуловимо напоминал полковника Голубкина, хотя был на две головы выше и вдвое моложе его. Круглое, чисто русское лицо и атлетическое сложение делили Кретова прямой противоположностью Голубкина. И все же он походил на своего начальника. Сходство возникало из желания молодого чекиста во всем подражать полковнику и начиналось с подражания в одежде и движениях.
Майор Кретов был явно расстроен постигшей его неудачей, но изо всех сил старался не показывать этого, делая вид, что он совершенно спокоен и невозмутим.
Потеряв родителей о первые дни Отечественной войны, тринадцатилетний Алеша Кретов попал в детский дом и вместе с ним эвакуировался с Украины в Среднюю Азию. Узбекистан стал для него второй родиной. После десятилетки Алеша окончил специальную школу и сейчас уже седьмой год работал в уголовном розыске под руководством полковника Голубкина. Для Алеши Голубкин был образцом настоящего человека. Справедливости ради надо оговориться, что майор Алексей Кретов подражал полковнику не только внешне. Старый работник органов милиции Иван Федорович Голубкин был для Алексея Кретова образцом во всех случаях жизни, и прежде всего в работе.
– Значит, и сегодня неудача? – встретил вопросом полковник Голубкин своего помощника.
– Неудача, товарищ полковник, – сокрушенно признался Кретов. Голос подвел Алексея. В тоне, каким он ответил на вопрос Голубкина, печаль и даже растерянность прозвучали настолько явственно, что полковник невольно улыбнулся.
– Садись, рассказывай.
Кретов сел к столу против полковника.
– Все было так, как мы наметили, – начал он. – Нашими засадами, постами милиции и бригадмила весь район, где обычно оперировала шайка «Три вальта», был взят под наблюдение.
– И ничего? – прервал Кретова полковник.
– Сегодня шайка перебазировалась – ограбления в районе кирпичных заводов.
– Сколько?
– Два.
– Кто пострадавшие?
– Копылова, студентка медицинского института. Возвращалась с вечеринки. Бандиты забрали золотые часы, золотую брошь с уральскими самоцветами и сумочку, в которой была серебряная пудреница, носовой платок, пропуск в библиотеку и шесть рублей с мелочью. Студентка подняла крик, правда, тогда, когда бандиты уже уезжали на мотоцикле. Их видел постовой милиционер.
– Цвет машины и номер?
– Номер замазан грязью. Цвет не рассмотрел. Видел мотоцикл только сзади. Налетчиков было двое.
– Чем были вооружены?
– Копылова утверждает, что только ножами.
– Ясно. Кто второй?
– Их двое. Сергеева – счетовод промартели и Петров – продавец универмага. Налетчики сняли двое золотых часов с золотыми же браслетами, золотую брошь, золотой медальон и забрали шестьсот пятьдесят рублей денег.
– Чем вооружены?
– Один – ножом, другой – старинной гирькой на ремне. Эх, Иван Федорович, и зачем только такие люди на свет родятся? – неожиданно закончил Кретов, раздраженно махнув рукой.
– Постой, постой, ты это о ком?
– Да об этом Петрове. Верзила – косая сажень в плечах. Ростом выше меня. Боксер к тому же. А грабителей всего двое. Сергеева говорит, что совсем пацаны, лет по семнадцать-восемнадцать. А этот Петров как растворил свой рот с перепугу в момент грабежа, так до сих пор закрыть не может. Сидит в отделении совсем чумовой и только изредка зубами лязгает.
– Ишь ты, чего захотел, – усмехнулся Голубкин, – чтобы граждане сами бандитов ловили да к нам в уголовный розыск таскали. А мы с тобой чем заниматься будем? На пенсию пойдем? Рановато как будто.
– Да нет, вы не смейтесь, Иван Федорович. Представьте себе, стоит такой теленочек ростом в два метра, кулаки каждый по два пуда, а у него какой-то сопляк в карманах роется. Да еще и девушку его обыскивает. Как этот балбес человеком себя считать может? А еще боксер, призы имеет.
Голубкин с ласковой усмешкой смотрел на возмущенного чужой трусостью юношу.
– Доля правды в твоих словах, пожалуй, есть, – сказал он, когда Кретов умолк. – Но ловить преступников – это все же наше с тобой дело.
– Да я понимаю... – начал снова Кретов.
– Не сомневаюсь, что понимаешь, Ну, а номер или цвет мотоцикла они не запомнили?
– Где там, – махнул рукой Кретов. – Их бандиты поставили лицом к стене и приказали не оборачиваться. Они ждали, пока аж треск от мотоцикла перестали слышать.
– Да-а-а! – задумчиво протянул Голубкин. – Пока что мы терпим поражение. Ну, вот что. Операции вести по-прежнему плану. Нужна хоть какая-нибудь зацепка – цвет машины, номер, хотя бы две цифры. Район кирпичных заводов включить в зону наблюдения. Ясно?
– Ясно, товарищ полковник.
– А теперь иди отдыхай. Вон скоро уже солнце взойдет. Я тоже часика на два-три домой съезжу. Закрой окна.
Пока Кретов выполнял просьбу полковника, Голубкин убрал бумаги в сейф, проверил, заперты ли ящики стола. Вдруг необычно резко зазвонил один из телефонов, стоявших на столе майора.
«Правительственный», – по звонку определил Кретов.
По тому, как сразу посуровело лицо полковника, Кретов понял: случилось что-то необычное. Вместо того чтобы уйти, он сел на старое место перед столом Голубкина.
– Ясно, товарищ комиссар! – заканчивал полковник разговор по телефону. – Все ясно. Может быть, мне самому выехать? Да, конечно, нити должны сойтись здесь. Тогда лучше всего послать майора Кретова. Слушаюсь. С Комитетом госбезопасности буду держать связь. Ясно. Будет исполнено, товарищ комиссар.
Голубкин положил трубку, сел и несколько секунд сидел молча, хмурый, словно забыв о присутствии Кретова.
– Что случилось, Иван Федорович? – встревоженно спросил Кретов.
– Сегодня перед рассветом, – негромко заговорил Голубкин, – в колхозе «Счастливое» выстрелом из пистолета убит крупный работник, депутат Александр Данилович Лобов.

следующая страница >>