Вадим Штепа ruтопия издательство «Ультра. Культура» - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Вадим Штепа ruтопия издательство «Ультра. Культура» - страница №11/12

3.8. Новая Гардарика


 

Передача началась с показа одного из новых спиральных городов северного жилого пояса… Они строились в особо удобных для жизни местах, где сосредоточивалось обслуживание автоматических заводов, пояса которых, чередуясь с кольцами рощ и лугов, окружали город, обязательно выходивший на море или большое озеро.

 

Иван Ефремов. Туманность Андромеды



 

Города-государства Руси представляли собой прямой аналог сети античных эллинских полисов, с их многополярностью и внутренним самоуправлением. Николай Карамзин неслучайно сравнивал новгородцев с «народом афинским».

Автор книги «Исландские викингские саги о северной Руси» Галина Глазырина подчеркивает, что в то время существовала «северная конфедерация племен», т.е. это сообщество не было узкоэтническим, как ныне трактуют «русскость» некоторые националисты. Викинги называли северные русские земли Гардарикой – «страной городов». И Новгород был из них  лишь «первым среди равных».

 

Ныне, с развитием процессов глокализации ( 1-8), становится все более ясным, что эта великая история (сама выглядящая с позиций официальной историографии как «утопия») не завершена, но всего лишь отложена. Однако ее продолжение требует не реставрации, но принципиально иных, сверхсовременных форм.



 

Частичным продолжением истории Гардарики была уже Петровская эпоха, когда возникло много новых северных городов, самым значимым из которых стал, конечно, Санкт-Петербург, преемствовавший новгородскую традицию на новом этапе. Более того, Санкт-Петербург как «ремейк» западных городов по своему архитектурному великолепию во многом  даже превзошел «оригиналы». Таким образом, постмодернизм как культурная стратегия в России насчитывает уже не одно столетие.

 

Однако в ситуации постиндустриального общества потребность в тотальной «мегаполисной» концентрации всех ресурсов все более исчезает. Сетевую «глобальную деревню», предсказанную Маршаллом Маклюэном, следует понимать и в более прямом смысле – как процесс постепенной дезурбанизации, вполне наблюдаемый уже в развитых странах, где многие деятели сетевого общества предпочитают жить и работать в небольших городах, «поближе к природе». И хотя для Северной России Петербург еще надолго сохранит свое культурное и технологическое лидерство, но активное историческое творчество новой Гардарики сосредоточится уже в сети новых малых городов, которая символически протянется от балтийского Славска (возможной столицы Северославии ( 3-4)) до староверческого Николаевска на Аляске ( 3-2). Связать же между собой эту сеть вполне способен струнный транспорт Юницкого[84] – гораздо более эффективная, скоростная и экологически чистая технология, чем железнодорожное и автомобильное сообщение.   



 

Американский теоретик «социальной экологии» Мюррей Букчин мотивирует перспективу появления малых городов весьма актуальными доводами:

 

Нам нужны малые города не только чтобы реализовать идеалы свободы, но для того, чтобы удовлетворить элементарную жизненную потребность жить в равновесии с природой. Огромные города, точнее расползающиеся пояса урбанизации не только создают культурную однородность, анонимность индивида и централизованную власть, они накладывают непереносимое бремя на местные водные ресурсы, воздух, которым мы дышим и на всю природу тех зон, которые они занимают. Загрязнение, шум и стресс, которые производит современная городская жизнь, становятся все более непереносимыми, как физически, так и психически. Города, веками объединявшие людей разного происхождения, созданные для солидарности, сегодня атомизируют своих жителей. Теперь город это место, в котором легче скрыться от людей, чем найти человеческую близость. Страх начал вытеснять социальность, грубость мешает солидарности, скопление людей в переполненных домах, транспорте, супермаркетах разрушает чувство индивидуальности и приводит к безразличию к условиям человеческой жизни.



 

Децентрализация больших городов в соразмерные человеку сообщества не романтическая мистификация любителя природы и не далекий анархический идеал. Она становится необходимостью для создания экологического общества. Наиболее важное в этом «утопическом» требовании – выбор между быстрой деградацией окружающей среды и обществом, которое будет жить в балансе с природой на устойчивой основе.

 

Возникновение этой новой цивилизации именно как северной во многом обуславливается тем, что на просторах Севера отсутствует теснота и скученность людей, что отличает его от переполненных мегаполисов Запада и перенаселенного Третьего мира. В скученности люди – взаимозаменяемые атомы, толпа, масса, поэтому реальная цена человеческой личности близка к нулю. Наоборот, на Севере человек – «редок», незаменим и уникален, он нужен другим, его жизнь обладает реальной ценностью. Перед лицом суровой северной природы люди объективно нужны друг другу, тянутся друг к другу и на этой почве между ними возникают естественные человеческие отношения. Социальность здесь рождается спонтанно из притяжения людей друг к другу. Человек на Севере просто обязан быть сильным, умным, добрым, ответственным, всесторонним – «изначальным». Эта спонтанно возникающая социальность, где один человек важен и ценен другому именно как всестороннее развитая личность – главное достояние Севера. Она обеспечивает недостижимую гармонию коллектива и индивида, когда коллективу индивид нужен именно в своей уникальной индивидуальности. «Холодная» среда порождает «теплый» социум.



 

Хотя при этом российский Север является все же самой крупной и населенной частью глобального – уже сегодня здесь живет несколько миллионов человек, в отличие от населения, к примеру, северной Канады или Лапландии, исчисляющегося десятками тысяч. Именно поэтому строительство трансконтинентальной магистрали ( 3-7) начнется именно отсюда.

 

Формальным прообразом создания северной транспортной инфраструктуры можно было бы считать сталинский проект строительства трассы Салехард-Игарка. Однако он закономерно провалился, поскольку реализовывался совершенно антиутопическими методами. Тем не менее, даже сам автор известнейшей книги о той эпохе Александр Солженицын видит иной, абсолютно позитивный образ северного будущего. Это прозрение, высказанное еще в 1973 году в самиздатском сборнике «Из-под глыб», звучит куда актуальнее, чем мегатонны и гигабайты всей «футурологии» последних лет – в том числе и самого «позднего» Солженицына:



 

Еще сохранен нам историей неизгаженный просторный дом – русский Северо-Восток. И отказавшись наводить порядки за океанами и перестав пригребать державною рукой соседей, желающих жить вольно и сами по себе, – обратим свое национальное и государственное усердие на неосвоенные пространства Северо-Востока, чья пустынность уже нетерпима становится для соседей по нынешней плотности земной жизни.

 

Северо-Восток – это Север Европейской России – Пинега, Мезень, Печора, это и Лена и вся средняя полоса Сибири, выше магистрали, по сегодня пустующая, местами нетронутая и незнаемая, каких почти не осталось пространств на цивилизованной Земле. Но и тундра и вечная мерзлота Нижней Оби, Ямала, Таймыра, Хатанги, Индигирки, Колымы, Чукотки и Камчатки не могут быть покинуты безнадежно при технике XXI века и перенаселении его.



 

Северо-Восток – тот ветер, к нам, описанный Волошиным:

 

В этом ветре - вся судьба России...

 

Северо-Восток – тот вектор, от нас, который давно указан России для ее естественного движения и развития. Он уже понимался Новгородом, но заброшен Московскою Русью, осваивался самодеятельным негосударственным движением, потом изневольным бегунством старообрядцев, а Петром не угадан, и в последний полувек тоже, по сути, пренебрежен, несмотря на шумные планы...



 

Северо-Восток – ключ к решению многих якобы запутанных русских проблем. Не жадничать на земли, не свойственные нам, русским, или где не мы составляем большинство, но обратить наши силы, но воодушевить нашу молодость – к Северо-Востоку, вот дальновидное решение. Его пространства дают нам место исправить все нелепости в построении городов, промышленности, электростанций, дорог. Его холодные, местами мерзлые пространства еще далеко не готовы к земледелию, потребуют необъятных вкладов энергии – но сами же недра Северо-Востока и таят эту энергию, пока мы ее не разбазарили.

 

Северо-Восток не мог оживиться лагерными вышками, криками конвойных, лаем человекоядных. Только свободные люди со свободным пониманием национальной задачи могут воскресить, разбудить, излечить и инженерно украсить эти пространства.



 

Только в этой, новой, северной Гардарике, которая возникнет как сеть новейших, компактных городов, аналога античных полисов, и произойдет восстановление политики в ее исходном значении.

 

* * *


 

В отличие от нынешней России, где неконституционный, но повсюду де-факто сохраняющийся режим «прописки» продолжает закреплять людей на местах (или оставляет им единственную альтернативу – стремиться за самореализацией в гиперцентралистскую Москву), проект Новой Гардарики освобождает внутреннюю многополярность Руси, вновь пробуждает все многообразие региональных мифологий и их живое взаимодействие.

 

Демосковизация русского пространства, которую предусматривает этот проект, не означает создания некоего «альтернативного Москве», но статусно подобного ей гиперцентра. Это было бы простым воспроизведением того же самого модернистского унитаризма, и вся многомиллионная российская бюрократия превратила бы и новую столицу в подобие нынешней Москвы. Тогда как задача состоит в децентрализации как таковой, наделяющей все регионы равными правами и возможностями, т.е. в воссоздании исконной, сетевой природы Руси. Где, кстати, вполне найдется место и «коренной» Москве, чья древняя культурная самобытность также была растоптана этой угнездившейся в ней гиперцентралистской властью. Но это во многом зависит от способности самих москвичей отличать эту свою самобытность, распространяемую только на себя, от ордынско-имперской идеологии, которая веками навязывала регионам именно «московский стандарт» в качестве «общероссийского».

 

Эта идеология резко проявилась еще в 1508 году, когда московский князь Василий III прислал в захваченный Новгород свое боярское посольство с распоряжением «ряды и улицы размерити по московскы». Именно с этого времени начинается целенаправленная культурная и архитектурная унификация Руси по «московскому стандарту». Конечно, многие древние памятники в разных регионах сохранились – но превратились в мертвое «музейное» наследие, утратив характер самобытно развивающихся стилей. Поэтому никакой их формальной «реставрацией» проблему не решить. Выход из модернистской стандартизации может быть найден лишь на путях парадоксального синтеза уникальных местных стилей с постмодернистскими архитектурными стратегиями. В Новой Гардарике не будет места не только серым хрущобам, но и позднейшим многоэтажкам «спальных районов» – эпоха пробуждения требует иной, гораздо более индивидуальной и дифференцированной жизненной эстетики.



 

Как утверждает один из ведущих теоретиков архитектуры постмодерна Чарльз Дженкс, эта стратегия легко включает в себя многие элементы традиционных стилей, помещая их в иные контексты, от чего те порой даже ярче демонстрируют свою уникальность. Постмодернистская архитектура вообще непременно предусматривает «двойное кодирование», где прямая функция каждого элемента оттеняется его парадоксальностью и ироничностью. Всякое постмодернистское здание должно будить какие-то иные смыслы и ассоциации. И оно вполне может быть не просто симулякром, но трансгрессором, отсылающим к «нездешней» реальности. ( 1-4) Трансгрессивный потенциал постмодернистской архитектуры подчеркивается тем, что, по Дженксу, в ней находит свое воплощение идея «отсутствующего центра». Т.е. центральная позиция не загромождается неким «раз навсегда данным» идолом, но служит открытой площадкой для общения с трансцендентностью:

 

Архитектурный ансамбль исполняется таким образом, чтобы все элементы были сгруппированы вокруг единого центра, но место этого центра — пусто.



 

Это как нельзя лучше соответствует символике «отсутствующего Китежа». Хотя посреди Новой Гардарики однажды может возникнуть и он сам. Однако строительство Китежа – это слишком символическое и ответственное деяние, поскольку если он превратится в мегаполис, подобный Москве, он немедленно лишится своей сакрально-мифологической миссии и вновь исчезнет – подобно Атлантиде. Тем не менее, один из проектов такого строительства в разработках Транслаборатории уже существует:

 

Вовсе не обязательно делать эту новую столицу всецело государственным проектом, подобно Петербургу, – создание этого города станет результатом неформальной народной инициативы. Он будет строиться как полигон русской свободы: город, соединяющий в себе черты Афона, Гоа и Запорожской Сечи, город монастырей и рок-фестивалей, крестных ходов и техно-пати, земских соборов и хакерских конгрессов, город безумных проектов, высоких молитв и чистой любви, живущий по собственным законам и под собственной юрисдикцией, охранять который будут патриоты из военно-монашеских орденов, а не какие-нибудь продажные «пpидвоpные части», которые расстреливают собственный народ. Он станет новой духовной столицей Руси, ярким маяком и живым примером того, как русская цивилизация поднимается из вековых глубин, сбрасывает оковы сна и впервые разворачивается во всей своей полноте.



 

Но может быть, Китеж целесообразнее возводить именно как уникальный «кочующий город», символизирующий собой вечный выход за рамки всякого статус-кво? В таком случае он будет воплощать трансцендентный смысл утопии как таковой и станет просто «программой» с открытым, но автономным «кодом Руси». ( 3-1) Этот вариант вполне резонирует с традицией северных первопроходцев и открывателей новых пространств, которые никогда не останавливались навсегда на том или ином «краю земли». Исследователь сакральной географии Русского Севера Николай Теребихин подчеркивает эту особенность:

 

Главный герой русского освоения просторов Севера – это странник, мучимый духовной жаждой обретения «нового неба и новой земли». Именно этот религиозный порыв, взыскание «новых земель», которые могли оказаться Землей Обетованной, лежит в основе севернорусского пространственного менталитета.



 

* * *


 

Появление нового северного народа предвидел один из наиболее проницательных исследователей Русского Севера Андрей Журавский еще в начале ХХ века, удивляясь резкому контрасту его колониальной нищеты и колоссального исторического богатства:

 

Говорят, северные земли – «земли будущего». И да, и нет. Точнее назвать их «землями будущих людей».



 

Самоорганизация этих «будущих людей» начнется с создания ими своего автономного коммуникативного пространства (среды общения, жизни, творчества). Вероятно, преемствуя традиции Нового Света, граждане Сверхнового наследуют и практику создания сквотов – но уже в иных исторических условиях. В XVIII-XIX веках на Северо-Западе США «сквотерами» называли фермеров, которые захватывали свободные участки земли и вели на них свое хозяйство. Позже, когда власти установили полный контроль над территорией страны, сквотерство исчезло, но возродилось в конце 60-х годов ХХ века. Однако на сей раз под ним стали понимать практику захвата творческими «неформалами» пустующих городских помещений. На оккупированных территориях сквотеры устраивали центры альтернативной культуры – музыкальные студии, арт-мастерские, информационные центры, выставочные галереи, литературно-художественные кафе, философские клубы и т.д.

 

Поначалу власти изо всех сил препятствовали сквотерскому движению. 70-80-е годы прошли в постоянной борьбе сквотеров за право быть самими собой. Однако сквоты выжили благодаря своим «сумасшедшим» жильцам, народной поддержке и внезапному просветлению, посетившему «сильных мира сего». Те вдруг осознали, что имеют дело не просто с «блаженными одиночками», а с массовым и постоянно растущим социальным движением. И в конечном итоге пошли на компромисс, приняв условия легализации сквотов. Большинство из них, вернув «кесарю кесарево», зарегистрировалось как культурные центры и общественные организации, продолжая осознавать себя при этом вполне автономным социумом или даже «новым народом». 



 

Применительно к современной России грандиозный проект такого «мега-сквота» разработал лидер Корпорации «Необитаемое Время» Алексей Михайлов. Разделяя эту блестящую (и вполне осуществимую!) утопию в целом, предлагаем лишь две коррективы, способные, на наш взгляд, только повысить ее актуальность и востребованность.

 

Первое – начинать реализацию этой утопии необходимо не в каких-то уже существующих жилых инфраструктурах, а параллельно со строительством Новой Гардарики. По существу, ее население и будет представлять собой наиболее адекватных участников этого проекта. В противном случае, воспроизведение классической «сквотерской» стратегии приведет лишь к тому, что окружающий, антиутопически настроенный «мир мертвых» просто поглотит и этот утопический проект, заставив его играть по своим правилам. Несмотря на колоссальное развитие телекоммуникаций, пространственная дистанция все же сохраняет свое значение. Более того, именно северная локализация этого проекта способна ввести его напрямую в  глобальный трансполярный контекст, «отключив» при этом от «провинциального» влияния нынешнего российского гиперцентрализма.



 

Второе – для открытия нового этапа русской истории, на что этот проект безусловно способен, он в самом своем названии (одном из названий?) должен воплощать символически фундаментальные архетипы русской мифологии – к примеру, то самое, веками притягательноеБеловодье. Это важно прежде всего для внутреннего осознания его творцами возможной глубины своего проекта. Хотя внешне, конечно, это не столь принципиально – ничто так не убивает утопию, как буквальный формализм.

 

Государство «Y» (возможная последовательность действий). Итак, мы образовываем некую общность (50-100 человек) из специальных людей, называем эту общность государством Игрек, а конкретных его граждан – игреками. Кто такие эти особые люди? Это симпатичные люди (очень ёмкое определение), к тому же они обладают следующими свойствами: креативность, неконфликтность, энергия, ум, честь и совесть ну и т.д… Далее – мы выходим в СМИ с сенсацией – «На территории России возник ещё один народ!» и начинаем кампанию за обретение статусасубъекта федерации. Если нам его не дают – ладно. Для нас главное – выделенность нашего народа из общей массы людей, а она может быть не только статусная или территориальная. Главное – экономическая независимость. Необходимо «вынуть» игреков из среды «мёртвых» и объединить их на основе общего дела.

 

Последнее может быть достигнуто за счёт запуска коммерческих проектов, в которых участвует всё население «Y». Это принципиальный момент – сегодня каждый пассионарий как правило делает несколько проектов (причём достаточно успешно). В нашем случае – все делают один проект, что позволяет взяться за разработку действительно глобальной задачи и достичь невероятной эффективности. Государство «Y» обязано сформировать для своих граждан материальную базу для творческой реализации (мастерские, компьютеры, съёмочная аппаратура и т.д и т.п.) и постоянно обновлять её в соответствии с последними достижениями современной техники. Далее государство обязуется разработать и внедрить механизм «конвертации» создаваемых игреками креативных объектов (идей, ноу-хау, картин, песен, телепередач, клипов, книг, словом всего того, что игреки наваяют) в валюту соседних государств (в рубли и доллары), то есть, собственно, берёт на себя продюсерскую функцию.



 

После исполнения первой статьи, все текущие поступления расходуются на жилищное строительство и расширение материальной базы (создание новых «рабочих» мест). Экспансия идёт лавинообразно. Феномен «Y» получает международную огласку, постоянно обсуждается в прессе, что служит дополнительной рекламой. Желающих переселиться в «Y» будет заведомо больше, чем мы можем принять – это отличные условия для конкурсного отбора (лучших из лучших). Одновременно с этим мы сами «ищем таланты». Простой подсчет (прогрессия) показывает, что если в течение недели каждый из 16 авторов проекта пригласит всего лишь одного (самого лучшего) человека из своего окружения, и то же самое еженедельно будут проделывать все «вновьприбывшие», то через 24 недели (меньше полугода) население «Y» составит 268 миллионов 434 тысячи 726 граждан (мультилевелный маркетинг с обратным знаком). Причем для запуска и поддержания этого процесса деньги практически не требуются. Однако нас интересуют только лучшие из лучших (это порядка 1,5 млн. человек в диапазоне 14-45 лет), что является задачей заведомо выполнимой.

 

Здесь я сформулирую мысль: 1,5 млн. русских пассионариев (будучи помещёнными в специальные условия) могут обеспечить выплату солидных пособий по безработице всем остальным россиянам. Непременным условием функционирования «Y» является проживание игреков на одной территории. Не только для того, чтобы обеспечить их взаимодействие, но и с тем, чтобы исключить их контакты с «мёртвыми» (само нахождение в «психопатогенных» многоэтажках, заселённых охваченными ужасом людьми – губительно). В этом случае срабатывает эффект «событийного реактора» – людей типа «обогащённый уран» мы помещаем в «реактор» (программа, народ, сверхзадача), «сжимаем» эту «критическую массу» (здесь – порядка 100 человек) в едином пространстве и получаем цепную реакцию с выделением чудовищной по силе и красоте творческой энергии.



 

Надо сказать, что пассионарии, являющиеся по определению носителями сверхпотенциала, редко могут проявить его в окружающей жизни, так как всё их время уходит на решение проблемы индивидуального выживания. Они (как, впрочем, и все остальные россияне – вне зависимости от статуса и богатства) помещены в ситуацию, когда весь их текущий день целиком уходит на обеспечение выживания в дне завтрашнем. И так далее. Не хватает не сил, а именно времени. Времени на принятие оптимальных решений. Вторая причина незавидного положения «национальных гениев» – в общей отравленности жизненной атмосферы.

 

Итак, второй этап – это экспансия. Постоянное расширение (всеми способами) границ государства и интенсивный рост населения «Y» (сеть анклавов в различных регионах соседних стран). Одновременно с этим – бурное развитие экономики «Y», основу которой составляют интеллектуальный и креативный бизнес (биржевая игра, консалтинг, программирование, разработка и патентование ноу-хау с последующей продажей лицензий, выпуск музыкальных альбомов, клипов, рекламной продукции, эксклюзивной одежды, книг, телепередач, различных «раритетов» (штучных объектов – от керамических изделий до аппаратуры ручной сборки). Жизнь в государстве «Y» – «бьет ключом», всегда наполнена драйвом, «куражом». И в то же время (по большому счёту» – никто из игреков не работает в привычном понимании этого слова. Игрек может работать один час в неделю, а может 24 часа в сутки. Это никак не отражается на его личном благосостоянии (может быть только на начальной стадии формирования государства будет существовать некая «обязательная программа»). Игреки созидают. Причём только тогда, когда очень хочется и именно то, что хочется. Только в таком состоянии человек способен создавать шедевры (будь то новая схема для биржевой игры, идея сверхэкономичного электромобиля, рекомендация правительству или стихотворение). Вся тяжёлая физическая работа в государстве «Y» выполняется наёмными аборигенами-россиянами.



 

Итак, в течение первых 4-6 месяцев своего существования «Y» об этом феномене уже знает широкая общественность, стать гражданином «Y» – мечта всей российской молодёжи. Родители стараются устроить своих детей в ВУЗы государства «Y» (Универсальный Университет и Академия Изящных Искусств), также особым образом организованные. Экзаменов нет – только творческий конкурс и собеседования («фэйс-контроль»), а единственный повод для отчисления – систематическое проявление агрессии в любом виде. Нетрудно представить, что при таких условиях конкурс в наши ВУЗы будет носить общероссийский характер, то есть ежегодно мы без труда получать всех «лучших» из очередного поколения. Их даже не надо будет их искать – они приедут сами. Эти принципы – саморазвитие, самоструктурирование, самонастройка и т.п. – лежат в основе наших социальных техник.

 

Правительство не правит народом (им правят объективные биосоциальные законы), но является посредником в отношениях игреков с соседями по планете, а также обеспечивает процедуру экспансии, нацеленной на выявление во внешнем мире сверхпотенциальных личностей. Под территориальной экспансией, естественно, понимается не захват чужих земель (а здесь все земли – чужие), но, скорее «жилищная экспансия». Мы – не нуждаемся в территориальных границах, они даже вредны нам (граница – это всегда проблемы). На самом деле – при компактных методах строительства – на территории всего нескольких сот гектаров можно выстроить город-государство с населением несколько миллионов человек. При мизерной территории оно вполне может претендовать на роль сверхдержавы (собственно, это определяется только размером имеющихся в стране интеллектуальных и материальных богатств, а вовсе не размерами страны).



 

Таким образом, государство «Y», никак не вмешиваясь в «российскую жизнь» – не участвуя ни в выборах, ни в распределении гос. бюджета, платя (в разумных пределах) все налоги и соблюдая законы, права человека и прочие принципы либеральной демократии, – процветает и растёт прямо посреди разрушенной России. Со временем анклавы государства «Y» будут созданы во всем мире (преимущественно на свободных от населения островах), в каждом случае наша идеология будет адаптироваться к менталитету и законодательству той страны, на территории которой мы «высаживаемся». Главная национальная мечта игреков – экспансия до размеров человечества. Спасение всех тех, кто ещё находится в «тьме внешней», там, где «мёртвые хватают живых». Для полного замещения этого мира нашим «антимиром» может потребоваться 10 лет или 100. Это неважно. Главное, чтобы интенсивность роста населения нашей страны заметно опережала (в процентном соотношении) среднемировую, при сохранении высокого уровня жизни и всей полноты возможностей для личной реализации каждого гражданина. А это – заведомо реализуемая задача (если учесть вышеприведённую прогрессию).

 

100 (200, 1000....) сверхпотенциальных личностей помещаются в условия иной жизни, где они не «парятся» – то есть думают о чём угодно, только не о завтрашнем дне. Это – небывалая ситуация для такого типа (креативных) людей, которые испокон веков обречены были на маргинальное прозябание в силу «врождённого» (генетически закреплённого) нонконформизма. Единственный аналог – это создававшиеся ещё на рубеже 50-60-х годов т.н. «мегамашины» (см. Ю. Громыко, «Вестник консциентальной разведки») – когда под какую-то конкретную научную сверхзадачу (ядерная физика, космос) формировались «временные творческие коллективы» (ВТК) из специально отобранных людей, которым действительно предоставляли все возможности. Однако всё это так или иначе было отравлено идеологией, стукачеством (или опасением его), ощущением временности ситуации и, главное, пониманием того, что всё это – работа «на войну». К тому же, применялись другие критерии отбора. Если в нашем случае это – критерий интегральности («главное, чтобы человек был хороший», симпатичный, креативный), то там всё определял профессионализм. И в тех ВТК – всегда оказывались несколько «духовно больных», незаметно отравлявших жизнь остальным. Однако даже при всех этих минусах – этот метод вылился в серию крупнейших открытий (запуск первого спутника, изобретение лазера и т.п.). В отличие от традиционных общностей в «Y» вообще нет «вампиров» и «паразитов», которые в изобилии проникают в традиционно складывающиеся коллективы (в норме – их примерно 80 процентов практически в любой организации). В нашем случае текущее отделение чистых от нечистых (в процессе экспансии) будет происходить автоматически («чужие сердца не приживаются»). Просуществовав хотя бы месяц в рамках одной территории и в режиме свободного и заинтересованного сотворчества (предлагаются различные «амплуа» в рамках общего дела) наши творческие люди образуют основу государства - первую корпорацию («тело», организм). Автоматически же произойдёт естественная (кастовая) дифференциация – кто-то  захочет работать с деньгами, кто-то продюсировать, кто-то придумывать, кому-то больше по душе создавать техническое обеспечение.



 

Есть все основания предполагать, что именно в таких – специфических – условиях существования сверходарённых индивидуумов произойдёт активация 95 процентов нейронов, выключенных из деятельности в обычной жизни, где сознание человека «заблокировано» подсознательными, виртуальными страхами (человек не живёт, а переживает). По мере своего развития «Y» будет всё больше и больше отличаться от современных ему обществ. Это будет другая цивилизация – другой образ жизни, другие смыслы существования. В «Y» со временем исчезнут разделения типа «хорошо-плохо». Основу жизни составят три процесса – общение, игра и творчество. Собственно, само общение (в различных формах) станет и игрой, и творческой импровизацией.

 

3.9. Утопический реализм



 

Будущее имеет статус контрфактического моделирования. Это один из факторов, на котором я основываю понятие утопического реализма. Предвосхищение будущего становится частью настоящего, и тем самым будущее фактически развивается. Утопические прогнозы или ожидания составляют основу для будущего, но в мире постмодернити взаимоотношения пространства и времени уже не будут упорядочены историчностью. Может ли это означать возрождение религии в той или иной форме, сказать трудно, но можно предположить, что в таком случае оказались бы зафиксированы некоторые свойства традиции. Это не был бы мир, который «распадается изнутри» на децентрализованные организации, — в нем, без сомнения, сложно связывалось бы локальное и глобальное. Будет ли такой мир подразумевать радикальную реорганизацию пространства и времени? Это представляется вероятным.

 

Энтони Гидденс. Последствия современности



 

Утопия превращает историю в творческий процесс. Это тем более актуально для нынешней России, где великое, красочное богатство русской мифологии до сих пор не реализовано, а подвергнуто забвению или вытеснено в маргинальные по отношению к социальной практике сферы. Именно поэтому нынешнее «русское самосознание», оторванное от собственных истоков, пребывает в историческом ступоре и пытается компенсировать собственную внутреннюю пустоту внешней реактивностью. Официальный и расхожий «патриотизм» охотно противопоставляет русских другим народам и культурам вместо углубления в собственную традицию. Даже те, кто апеллирует к православной уникальности, зачастую делают это с негативной целью – ради отрицания других традиций, а не с позитивным утверждением своей. Те же, кто пребывает в апокалиптических настроениях, заражая общество своим мрачным пафосом Конца Света, почему-то забыли ясные слова Евангелия от Иоанна: «Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него».

 

Эта «всеосуждающая» реактивность вызвана интересами сохранения существующего порядка. И чем более этот порядок чувствует свою внутреннюю пустоту, тем более он реактивен и агрессивен. Но для взрыва этого порядка, по Мангейму, необходима «трансцендентная по отношению к реальности ориентация, преобразованная в действие». ( 1-1) Поэтому субъект RUтопии составят те, кто вместо пустого «патриотического консерватизма» начнет активно открывать и воплощать в сверхсовременных формах все древнейшее наследие русской традиции, органично синтезируя его с мировым опытом воплощенных утопий. И – уроками из того, как, будучи недовоплощенными, они вырождаются в тяжкие идеологические антиутопии. ( 1-2) К примеру, если град Китеж попытаются истолковать как некую «единственно верную идеологию», а те, кто в нем поселится, заразятся «столичным снобизмом», он просто вновь уйдет под воду как Атлантида – только вряд ли его жителей на этот раз будут поминать как праведников…



 

Воплощение утопии требует, прежде всего, волевой антропологической трансформации. Ее природу и волшебную мощь визионерски проницательно изобразила философ Лиляна Никогосян:

 

Если мы будем сражаться с реальностью ее методами, то обречем себя на проигрыш. Князь мира сего – это не какая-то злая сила, но иллюзия всемогущества материи. Людям мир кажется незыблемым, но в руке утописта он пластичен и мягок. То, чему он приказывает быть своим твердым и незаинтересованным решением, начинает быть – создается и совершается. Во что он «верует», то осуществляется, и желания его бескорыстны. Материальные удачи в качестве самоцели немедленно лишили бы его магического могущества. Для того, чтобы приобретать, надо отрекаться. Только отрекшиеся от стремления к власти начинают править.



 

Нынешняя политическая «борьба за власть» смешна именно своей абсурдностью. Те, кто всерьез думает о будущем, просто создают иную, «параллельную» цивилизацию. Это не значит, что они эскапистски «бегут от реальности». Напротив, этот все более массовый уход активных творческих людей из «нормального общества» означает, что они успешно создают собственную реальность, постепенно приходящую на смену прежней. Об этом историческом творчестве умалчивают медиа-пирамиды, потому что оно отменяет их иллюзорную власть над сознанием, попсовую уверенность, будто реальность – это то, что показывают по телевизору.

 

Новая реальность политически преемствует анархическую традицию, но с существенным ее «апгрейдом». Профессор Йельского университета Дэвид Грэбер и югославский историк Андрей Грубачич в недавней статье[85] предсказывают анархизму миссию «главного революционного движения XXI века», решительно пересматривая при этом его «классические» основы:



 

Всюду от Восточной Европы до Аргентины, от Сиэтла до Бомбея, новые радикальные мечты и проекты вдохновляются именно анархическими идеями. Однако их представители часто вовсе не называют себя «анархистами». Они предпочитают другие названия: автономизм, антиавторитаризм, прямая демократия, экономика участия... Но всюду наблюдаются те же самые основные принципы: децентрализация, добровольная ассоциация, взаимная помощь, сетевая модель, и прежде всего, отрицание любой идеи, утверждающей, что цель оправдывает средства, не говоря уж о «революционном бизнесе», предлагающем захватить государственную власть и затем «все исправить» с позиции силы.

 

Все большее число революционеров признает, что «революция» не придет как некий апокалиптический момент, штурм глобального эквивалента Зимнего Дворца – она явится  довольно длительным процессом (даже при том, что само течение времени ныне стремительно ускоряется). Это некоторых смущает, но и предлагает одно огромное утешение: мы не должны ждать до времени «после революции», чтобы увидеть проблески того, чем является подлинная свобода. Мрачные безрадостные революционеры, которые жертвуют своим настоящим во имя теоретического будущего, могут произвести только такие же мрачные безрадостные общества. Так же, как суфий мог бы сказать, что суфизм – это ядро истины по ту сторону всех религий, анархист должен утверждать, что анархизм – это точка свободы по ту сторону всех нынешних идеологий.



 

Таким образом, воплощение утопии – это не какое-то отвлеченное «светлое будущее», разделенное пропастью с «темным настоящим», но скорееальтернативное настоящее. Для исторического творчества не существует никаких «предвыборных кампаний», оно всегда разворачивается в категории «здесь и сейчас». Именно поэтому оно не столько отрицает окружающую реальность (чем заняты обычные «нонконформисты»), сколько утверждает собственные смыслы и старается проявить их в этой реальности. И когда эта реальность не вместит «новое вино» – ее просто прорвет как «старые мехи»…

 

Утопические реалисты не ведут пустопорожних идеологических дебатов о «принципах анархизма» – но активно их воплощают. Теоретизирование о «новой цивилизации» имеет, к несчастью, тенденцию превращаться в схоластику. Тогда как ее надо просто создавать – всеми имеющимися возможностями, не ожидая «манны небесной». Воля к открытию своего времени и пространства должна стать «осознанной необходимостью». Таков, если угодно, «ленинский завет» XXI века. 



 

Эта социальная трансформация подталкивается и новыми технологическими открытиями, которые в прежних, индустриальных, массово-централизованных системах просто не могли воплотиться. А в новой реальности качество вновь берет верх над количеством – главной «производительной силой» становится креативный потенциал. Способность к изобретению и созданию новых смыслов и технологий начинает в гораздо большей степени определять глобальную роль той или иной цивилизации, чем количество населения и материальные ресурсы. Именно так и было в античной Элладе, когда несколько миллионов древних греков сделали для развития человеческой цивилизации больше, чем десятки и сотни миллионов жителей других стран. ( 3-7)

 

Впечатляющую картину Сверхновой России, где реализуется этот креативный потенциал, рисует писатель Максим Калашников:



 

Унаследованная от СССР техносфера умирает, но не надо плакать по этому поводу. Наступает совсем иное время – сверхэффективных, небольших производств, необычных технологий, которые заменяют собой целые отрасли старой, прожорливой, энергозатратной и экологически губительной промышленности.

 

О каких технологиях можно говорить сегодня? Во-первых, о закрывающих – тех, которые заменяют собой целые отрасли старой индустрии. У нас уже есть установки, которые способны похоронить, например, грязную огневую энергетику, которая жжет невероятное количество нефти, угля, газа и, главное, кислорода. Есть технология Коломейцева, которая делает практически ненужными химические удобрения и повышает урожайность безо всякой генной инженерии, причем за какие-то копейки! Сюда же отнесем нанотехнологии – способ рекомбинации атомов вещества, открывающий возможность вообще производить готовые товары из воды, песка, мусора. ( 2-8) Сюда же поставим технологию сверхскоростного, сверхэкономичного и дешевого «струнного транспорта» Юницкого, который похоронит железные дороги, во многом заменив собой автомобили и авиацию. ( 3-8)



 

Во-вторых, это – технологии реабилитирующие. Именно русские ученые сегодня, не светясь в прессе, умеют очищать озера и даже морские заливы от загрязнений с помощью электромагнитных излучателей, они уже умеют управлять климатом.

 

В-третьих, это – «технологии созидания новых миров». Здесь – и совершенно новая медицина, и «хай-хьюм» (высокие гуманитарные технологии), позволяющие невиданно расширять и углублять творческие и познавательные способности человека (по сути дела, это – человекостроение, главная отрасль будущего ( 3-3)). Сюда же мы отнесем технологии прогнозирования и управления будущим, что есть ключ к перехвату мировых финансовых потоков и обретению сверхэффективных русских корпораций и финансовых структур.



 

В этом смысле Россия сегодня – просто идеальная строительная площадка для стремительного возведения такого Мира Будущего. Это на Западе страшно закрывать отрасли старой индустрии, пуская по ветру огромные капиталы и лишая работы миллионы рабочих. Нам терять уже нечего: у нас индустрия и так развалится, у нас уже есть миллионы людей, лишенных работы. Как птица Феникс, русские способны возродиться из пепла прежней жизни! Надо только дать волю их создателям – русским ученым, сознательно подавив сопротивление нашего чиновничества и старых индустриальных «мафий».

 

В реализации всех этих технологий Калашников видит способ воссоздания России как «новой империи» – и в этом, на наш взгляд, состоит его единственная ошибка. Поскольку эти технологии реализуемы лишь при сетевой модели общества, в контексте прямого взаимодействия креативных корпораций. ( 1-6) Ставка же на империю неизбежно приведет к тому, что все эти изобретатели вновь попадут в зависимость от чиновничьих разрешений и запретов, и все вернется на круги своя…



 

Утопический реализм означает не банальное «возрождение» неких известных исторических форм, но скорее небывалый творческий синтез «доисторических» мифологий и сверхсовременных технологий. Это победа «пророческого» мировоззрения над «жреческим» консерватизмом. (2-1) 

 

К этим сверхсовременным технологиям необходимо добавить также биотехнологии. Об одной из возможностей их применения пишет Рюрик Санников в статье «Великая судьба русского мамонта»:



 

Сегодня много говорится о возрождении России, о спасении русской культуры и духовности. Но если уж говорить о возрождении древних русских традиций в полном объеме, то прежде всего следует возродить значение мамонтоводства в жизни Сибири и Крайнего Севера. В конце концов, эта традиция была позабыта одной из первых, с нее и надо начинать.

 

Чисто технически, используя генную инженерию, вывести мамонта не сложно уже сегодня. Денег на этот лабораторный эксперимент потребуется не так уж много, а кроме того, он сразу же начнет себя окупать. Все что нужно: кусок замороженного мамонта, кое-какое оборудование, несколько подопытных слоних и пара безработных очкариков из института генетики. Зато какой коммерческий эффект! Первые экземпляры мамонта будут стоить сказочных денег, ведущие зоопарки мира просто завалят создателей заказами. Наверняка придут заказы от каких-нибудь придурковатых миллиардеров, арабских шейхов, индийских махарадж, которым некуда девать свои баксы. Пока мамонты еще будут оставаться дефицитом, их можно будет сдавать внаем для рекламных и предвыборных кампаний, торжественных выездов президента, проведения военных парадов, крестных ходов и т.п. Словом, затея имеет явный коммерческий эффект, и если сделать мамонтам хороший пиар, то деньги на эксперимент можно достать, например, у вкладчиков, основав акционерное общество «Русский Мамонт».



 

Нельзя переоценить и политическое значение мамонта. Как известно биологам, мамонт – один из самых продвинутых слонов, он вполне заслуживает стать лицом сверхновой России. Медведь, по-моему, уже всех задолбал, ему пора на пенсию. Птицу-мутанта тоже надо убрать с герба. Симпатичный плюшевый слоненок будет ненавязчиво действовать на подсознание и вызывать симпатию к России у детей всего мира (кроме того, на многих языках мира в слове «МАМОнт» слышится добрая «мама»). Постепенно изменится имидж России в мировом сообществе: она уже будет восприниматься не как опасный голодный хищник, медведь-шатун, которому лучше не попадаться в лапы, а как добрый отзывчивый слон, и ее гигантские размеры перестанут пугать западного обывателя. Наконец, получит новое основание геополитический союз с Индией. ( 3-5)

 

Биотехнологическое создание новых видов жизни затронет и человеческий архетип. Постмодернистский художник Олег Кулик, уже известный своими экспериментами в этой сфере, предлагает оригинальную, «трансцендирующую» стратегию:



 

Я против «простого» клонирования, я за евгенику. Что толку клонироваться? Человеку пора дать возможность стать кем-то другим. Птицей, животным или еще кем-то. Скажем, до сорока лет человек живет человеком, а потом отращивает крылья и становится новым видом.

 

Возможно, что античным эллинам удалось создать столь богатую культуру именно потому, что они реально обитали в окружении существ, которые позже, в рациональном мире модерна, были объявлены «мифологическими» – фавнов, наяд, циклопов, сатиров, нимф и т.д. Сверхсовременные технологии, в принципе, позволяют их воскресить. Русская мифологическая традиция в этом отношении не менее богата. Можно представить, сколь изменился бы сам тип русского человека, если бы он вместо дебильной попсы слышал бы вокруг пение вещих птиц Сирина, Алконоста и Гамаюна, а на бескрайних просторах Беловодья ожили бы русалки, берегини, лешие, водяные, китоврасы… На этом фоне воссоздастся и ранний человеческий архетип – в облике героев северной русской истории Садко, Василия Буслаева, Марфы-посадницы… 



 

…Несколько последних глав этой книги были написаны на родине Томаса Мора – а также короля Артура, эльфов и хоббитов, Алисы и Винни-Пуха… Именно отсюда когда-то отчалил  корабль с романтическим именем «Mayflower», увозя за океан первых, вдохновенных и героических открывателей неизведанного Запада, которому суждено было стать Новым Светом. Какой корабль и откуда выйдет к открытию Сверхнового Света Севера?  

 

Петрозаводск – Рамсгейт – Корбозеро,

 2002-2004.

 

 

 



 

LINKS


 

В написании этой книги автор пользовался в основном сетевыми источниками. В силу естественной сетевой динамики интернет-адреса довольно часто меняются, поэтому мы не ставим отсылок ко всем процитированным фразам. Буквоедам, предпочитающим не вникать в смысл, а «сверять цитаты», предлагаем поискать по ключевым словам в интернете.

 

Многие темы и идеи «RUтопии» в последние годы развивались в журнале «ИNАЧЕ» – http://www.inache.net и сетевом альманахе «КИТЕЖ. Традиция в мире постмодерна» – http://kitezh.onego.ru



 

Из «реальных» (бумажных) книг автору наиболее полезными оказались:

 

Аинса, Фернандо. Реконструкция утопии. – М., Наследие, 1999.



Альтерглобализм: теория и практика «антиглобалистского» движения. – М., УРСС, 2003.

Андерсон, Бенедикт. Воображаемые сообщества. – М., Канон-Пресс, 2001.

Аттиас, Жан-Кристоф; Бенбасса, Эстер. Вымышленный Израиль. – М., Лори, 2002.

Багдасаров, Роман. За порогом. – М., ЮС-Б, 2003.

Бек, Ульрих. Что такое глобализация? – М., Прогресс-Традиция, 2001. 

Белл, Дэниел. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. – М., Academia, 1999. 

Бердяев, Николай. Истоки и смысл русского коммунизма. – М., Наука, 1990.

Бодрийар, Жан. Америка. – СПб., Владимир Даль, 2000.

Букчин, Мюррей. Реконструкция общества: на пути к зеленому будущему (теория и практика социальной экологии). – Нижний Новгород, Третий Путь, 1996.


<< предыдущая страница   следующая страница >>