Утопия «Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности… невозможно: каторга не в пример лучше» - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Утопия «Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности… - страница №1/1

Хранитель и охранка

Семен Гейченко. Ленинградская антиутопия


«Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности… невозможно: каторга не в пример лучше».

Из письма Александра Пушкина жене Наталье Николаевне.

3 июня 1834 года.

Из Петербурга в Полотняный завод.


В конце жизни он часто повторял: «Как горестно и тяжко прошла моя долгая жизнь…» Что этим хотел сказать чудаковатый старик, почти пятьдесят лет проживший анахоретом в Михайловском? А он действительно чудил. Гейченко, например, верил, что если выйти на берег озера Кучане и крикнуть: «Пу-у-ш–ки– и– н!», то он – Александр Сергеевич – обязательно отзовется. Критик Валентин Курбатов вспоминает, что Хранитель мог, например, озадачить собеседника неожиданным вопросом:

– А вы знаете, что в лагере я видел побирушку Мандельштама?

Другим парадоксом звучала и реплика о том, что из ГУЛАГа его вытаскивал сам Тухачевский. К тому времени знаменитый маршал тоже сгинул в подвалах Лубянки, но, может быть, Гейченко не забыл, как на одной из экскурсий по залам Петродворца судьба свела его с одним из первых советских маршалов. В архиве дочери Семена Степановича хранится множество фотографий, рассортированных по годам, но среди них нет ни одной, датированной 1941 годом. Пожалуй, единственный уцелевший снимок спрятан в уголовном деле №4809*, которое было возбуждено через пару недель после начала войны. Обвинение было для того времени стандартное: «антисоветская пораженческая пропаганда», ст. 58, ч.1. По воспоминаниям людей, хорошо знавших Семена Степановича, в послевоенные годы он никогда и никому не рассказывал о своей лагерной эпопее. Поэтому, когда в 1983 году ему торжественно в Кремле вручали звезду Героя Социалистического Труда, мало кто знал о том, что в биографии Хранителя был и следственный изолятор НКВД. Как это отразилось на его характере? По словам первого секретаря Псковского областного комитета партии Алексея Рыбакова, Семен Степанович никогда не позволял себе ни одного негативного высказывания в адрес власти. И тому, видимо, были серьезные причины.
58-я, расстрельная…

В тридцать три у мужчины уже должны быть ученики и учение. В тридцать восемь, когда Гейченко арестовали, у него не было ничего, кроме долгов. К тому же года за три до начала войны жена бросила его и увезла с собой в Москву двоих детей, Наташу и Федора. Алименты приходилось платить каждый месяц, поэтому в день получки от 90 рублей научного сотрудника «Пушкинского Дома» оставалось чуть больше половины. Ходит легенда, что однажды, чтобы заработать себе на пальто (к слову, хорошее – английское!), Семен Степанович умудрился провести за день 11 экскурсий. Но денег все равно не хватало, поэтому иногда, сидя на кухне со своим верным другом журналистом Борисом Мазингом, после рюмки-другой он начинал неистово поносить строй, говоря, что при царе рубль стоил значительно дороже. Азартный Гейченко тут же брал в руки карандаш и начинал доказывать хмелеющему собутыльнику, что раньше можно было купить значительно больше, чем сейчас. Бесил его и указ о введении платного образования – снова расходы! Борис согласно кивал головой, разливал оставшуюся водку и тоже начинал гнуть свое. Ему не давал покоя закон, по которому могли посадить каждого, кто опоздает на работу. Тем более, что один раз он сам чудом не подсел за то, что пришел на смену не вовремя.

– Сначала нужно серьезно заняться транспортом! – твердил он. – Улучшить его работу, а потом выпускать указ. Люди опаздывают, а их ни за что судят!

– Во главе страны стоит человек, который не знает российское крестьянство! Люди в деревнях нищенствуют! – подхватывал Гейченко и начинал рассказывать, как в феврале (1941-го. – Прим. Ю.М.) он ездил в Пушкинские Горы, какими он увидел крестьян в бывшей усадьбе поэта, Михайловском. Во что их превратила власть? Сущие юродивые: грязные, голодные.

Так они сидели на кухне, пили водку, по привычке поругивая то, что считали нелепым и уродливым. Выражений не выбирали. Под пьяную лавочку доставалось всем: советской демократии («А есть ли она вообще?»), евреям («В Институте русской литературы – одни жиды!» – простодушно удивлялся Гейченко), «победоносной» Красной Армии, которая все отступает и отступает.

В начале июля фашисты взяли Псков, вплотную подошли к «колыбели революции» – уже пал милый сердцу Гейченко Петродворец. Как-то, встретившись с Борисом на улице и узнав от него последнюю сводку, Семен зло плюнул и не выдержал: «Бежать надо! Не сегодня-завтра немец будет в Ленинграде!» Но куда они могли скрыться, если в Большом доме на них уже лежал донос? Пятого июля был арестован Мазинг, а через неделю в следственный изолятор доставили самого Гейченко и хозяйку квартиры, где они жили, Александру Йоргенсен. Приволокли даже дворника их дома Николая Яковлева, единственная вина которого заключалась в том, что он никогда не отказывался выпить в компании с культурными людьми. Первым сдался Борис (по всей видимости, его жестоко избивали), потому что практически сразу он начал оговаривать себя, Семена, свою бывшую сожительницу. Вызванный с ним на очную ставку Гейченко с удивлением узнавал, что его детские воспоминания о колокольном звоне, пышной церковной службе, полковых праздниках, на которые он любил ходить с матерью, чтобы полюбоваться на отца в новой парадной форме, не просто ностальгия о золотой поре каждого человека – детстве, а… «антисоветская пропаганда и восхищение царским режимом». В вину Гейченко поставили даже его сетования на то, как трудно было заказать иностранную литературу. Как-то, сидя на кухне, он пожаловался на то, что сотрудники Института Академии наук «отгорожены от западной культуры «китайской стеной». Что там творится – одному Богу известно». Эта неосторожная фраза на суде военного трибунала была преподнесена как «восхваление западной демократии».


Ленинградская антиутопия

Какой лист дела ни возьми, практически в каждом допросе встречается фраза, которая объясняет, почему они были так раскованны и откровенны между собой: все их разговоры проходили на кухне (!) – единственном месте, где советская интеллигенция могла высказать то, что накипело. Сейчас уже практически невозможно установить, кто написал донос. Так вполне естественное для человека желание выговориться и стало основой для возбуждения уголовного дела с ярко выраженным антисоветским привкусом. Попав в камеру, Гейченко никак не мог понять: откуда в НКВД знают про их пьяный треп? Поэтому сначала на все вопросы следователя он отвечал решительным «нет!». Однако младшему лейтенанту Алексееву, который вел это дело, понадобилось немного времени, чтобы уговорить подследственного (ночные допросы этому очень способствовали. – Прим. Ю.М.) «разоружиться перед партией», признать, что белое – это черное, а черное и вовсе заговор! В лучшем положении оказался привлеченный по этому же делу дворник Николай Яковлев, который всю дорогу испуганно твердил: «Не помню, потому что был выпимши». Люди с высшим образованием уже после второго допроса начали вспоминать даже то, чего не было. А позже уже в камере горько сожалели о своей слабости (грехе?).

Неслучайно в своем последнем слове на суде Гейченко сказал: «Я раскаиваюсь в своих грешных разговорах, которые подчас были в нетрезвом виде (!)… Я прошу учесть мое искреннее признание и оставить мне жизнь, я отдам все свои силы, чтобы загладить те прегрешения, которые имели место».
Любовь предвоенная, любовь тюремная

Относил ли он к этим прегрешениям и свою странную любовь, о которой он потом нигде ни разу не упоминал, – трудно сказать. Она была старше Семена Степановича на 5 лет. Как говорят в народе, ее бабий век уже клонился к закату, и женское одиночество в этом странном городе становилось уже нестерпимым. Первый муж Александры Николаевны – журналист Мартин Йоргенсен – был арестован и выслан в Сибирь за то, что являлся подданным Дании. Потом судьба связала ее с Борисом. Однако жизнь со спивающимся журналистом тоже вскоре подошла к тому логическому концу, который наступает, когда в их общем бюджете ничего не остается, кроме пустых амбиций и, увы, такого же пустого кошелька, но именно Мазинг познакомил ее с Семеном, когда тот оказался без крыши над головой. Такой же одинокий, брошенный, Гейченко стал ее последним в этой жизни мужчиной. Поэтому уже на суде, в своем последнем слове, дочь профессора Черносвитова (дворянка!) будет защищать не себя.

Следователь грозил, что нас все равно расстреляют. Я прошу сохранить жизнь Гейченко и Мазингу. Они неплохие, но больные люди, вот они себя и оклеветали, – умоляла она трибунал. – Граждане судьи, пожалейте их!

Не пожалели… Борис был приговорен к расстрелу, а ей и Гейченко дали по 10 лет лишения свободы с дальнейшим поражением в правах. По тем временам легким испугом отделался дворник Николай, которому впаяли всего семь лет, приговор был окончательный и обжалованию не подлежал. Просьба о помиловании Мазинга, в которой он умолял отправить его, офицера Красной Армии, на фронт, осталась без внимания, и 15 августа 1941 года приговор был приведен в исполнение. А дальше?

А дальше, во всяком случае для Гейченко, начинается другая история, которая, к счастью, не нашла своего документального отражения в архивах Комитета госбезопасности. В 1943-м, после тяжелого ранения, Семен Степанович возвращается домой, чтобы через два года окончательно перебраться в Пушкинские Горы. О том, что он сделал из заштатного литературного музея, написано немало.

На этом месте можно, пожалуй, поставить точку. Хотя один вопрос для многих биографов Хранителя так и остался открытым: почему он так решительно разрубил свою жизнь как бы на две половины? Рассказывают, что он категорически отказался встречаться с сыном, который уже после войны приезжал навестить отца в Михайловское. Почему? Ответ на этот вопрос не будет точным, и все-таки можно предположить, что этому блистательному и талантливому (во всем!) человеку не давала покоя память о том, как он оказался бессильным перед сталинской охранкой, которая бесцеремонно (с сапогами!) влезла в его личную жизнь. Как он жил с этой занозой в сердце – одному Богу известно. Его бы понял Пушкин. Иначе не было бы дуэли с Дантесом!


Январь 2003 г.

P.S. Все факты, изложенные в публикации, основаны на документах, предоставленных УФСБ по Псковской области. В этой связи автор выражает искреннюю благодарность Андрею Ванюхину, начальнику группы общественных связей Управления, за помощь в подготовке этого материала.