Урок по повести «Собачье сердце» М. Булгакова Вот одна из черт моего творчества ‹…› - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Урок литературы в 9 классе М. А. Булгаков. Жизнь и судьба. Художественные... 1 62.11kb.
Конспект урока по литературе в 9 классе. «Отражение революционной... 1 35.45kb.
У рок-конспект тема урока: «Художественные особенности повести М. 1 102.74kb.
Идейно-художественное своеобразие сатирической повести М. А. 1 79.48kb.
Проверочная работа на знание повести «Собачье сердце» М. А. 1 28.95kb.
Урока по литературе в 9 классе по теме: „Система образов повести М. 1 96.77kb.
Господин Бортко договорился с господином Зюгановым 1 46.1kb.
«Повесть М. А. Булгакова «Собачье сердце» в контексте эпохи» Интегрированный... 1 36.57kb.
Материал по подготовке к егэ (часть С, аргументы) Проблематика повести М. 1 40.61kb.
Заключение 7 1 85.39kb.
Михаил Афанасьевич Булгаков Собачье сердце Михаил Булгаков Собачье... 4 1428.88kb.
Идейно-художественное своеобразие сатирической повести М. А. 1 79.48kb.
- 4 1234.94kb.
Урок по повести «Собачье сердце» М. Булгакова Вот одна из черт моего творчества ‹…› - страница №1/1



Наум Резниченко,

учитель зарубежной литературы

Александрийской гимназии, г. Киев

«Проф. Преображенский, вы – творец. (Клякса)».



Урок по повести «Собачье сердце» М. Булгакова
Вот одна из черт моего творчества ‹…›

глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего

в моей отсталой стране, и противупоставление ему излюбленной и Великой Эволюции.
М. Булгаков. Из письма Правительству

СССР от 28 марта 1930 г.


Habent sua fata libelli. – «Книги имеют свою судьбу». Этот афоризм римского грамматика III в. н.э. Теренциана Мавра обычно цитируют не полностью. У автора стихотворного трактата «О буквах, слогах, стопах и метрах» в стихе 258-м сказано: «Книги имеют свою судьбу, смотря по тому, как их принимает читатель»1.

К сожалению, повесть «Собачье сердце» была «принята» отечественным читателем с большим опозданием2. Но, к счастью, прием этот оказался необыкновенно радушным и долговременным, судя по тому культурному резонансу, который до сих пор вызывает это произведение среди читателей. Через полтора года после издания булгаковской книги в СССР на телеэкраны вышел фильм режиссера В. Бортко с блистательным Е. Евстигнеевым в роли профессора Преображенского. И в судьбе повести наметился новый, по-своему драматический поворот. Безусловно талантливый, фильм В. Бортко заслонил ее от массового читателя. О проблематике и героях книги стали судить исключительно по экранному варианту, подменяя авторскую концепцию режиссерской, что неизбежно привело к «укорачиванию» художественного смысла повести. Получилось нечто схожее с оборванным стихом римского грамматика, о котором мы говорили в начале.

На уроке, посвященном «Собачьему сердцу», мы предлагаем нашим ученикам идти от первоисточника – от полного текста булгаковской повести. А уж потом сопоставлять книгу и фильм, ведя разговор о степени адекватности киноверсии В. Бортко замыслу автора повести.

Обменявшись первыми читательскими впечатлениями и определив конкретно-исторические координаты фабулы, мы обращаемся к самому началу книги:

«У-у-у-у-у-гу-гу-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревет мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном колпаке – повар столовой нормального питания служащих Центрального Совета Народного Хозяйства – плеснул кипятком и обварил мне левый бок. Какая гадина, а еще пролетарий. Господи, боже мой – как больно!».

– Почему повесть начинается с заунывного собачьего воя, переданного намеренно растянутым междометием? Можно ли считать этот вой своеобразным «камертоном» исторического времени, изображенного в книге Булгакова?

– Какие литературные ассоциации вызывает образ вьюги, ревущей «отходную в подворотне» псу с ошпаренным левым боком?

Ученики вспоминают поэму «Двенадцать» А. Блока.

– Чем отличается вьюга у Блока от вьюги у Булгакова? Каков символико-аллегорический смысл образа «пса голодного», «пса холодного», «пса безродного» в блоковской поэме? Можно ли утверждать, что автор «Собачьего сердца» полемизирует с автором поэмы «Двенадцать»?

Безусловно. Для Блока революция – очистительная космическая стихия («ветер, ветер – на всем Божьем свете»), которой жертвенно отдается художник, мечтающий о рождении в ее горниле «человека – артиста», понятого в вагнеровско–ницшеанском духе. «Нищий пес голодный» у Блока – персонаж исключительно одиозный, не вызывающий у автора ни малейшей жалости. Это символ (а точнее аллегория) ненавистного поэту «старого мира»:



Стоит буржуй на перекрестке

И в воротник упрятал нос.

А рядом жмется шерстью жесткой

Поджавший хвост паршивый пес.
Стоит буржуй, как пес голодный,

Стоит безмолвный, как вопрос.

И старый мир, как пес безродный,

Стоит за ним, поджавши хвост.

В финале поэмы этот «паршивый пес», прогоняемый штыками красноармейцев, ковыляет позади «двенадцати» и ни за что не хочет отстать от «апостолов новой веры». Между тем вьюга становится все сильнее, она уже не только «играет», мешая движению и слепя глаза «двенадцати», но «долгим смехом заливается в снегах». Под этот загадочный «смех» разгулявшейся стихии по революционному Петрограду и одновременно на космических просторах Вселенной движется вперед – «сквозь время» – «странная «кавалькада»3:

Так идут державным шагом,

Позади – голодный пес,

Впереди – с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз –

Впереди – Исус Христос.

При всех возможных интерпретациях «мистериальной» символики «Двенадцати»4, вьюга воспринимается автором поэмы под знаком «плюс», а «голодный пес» – под знаком «минус». Не то у Булгакова5. Вьюга-революция у него – стихия разрушительная. Такова она не только в «Собачьем сердце», но и в «Белой гвардии» – первом крупном произведении о революции и гражданской войне, запечатлевшем, по словам М. Волошина, «душу русской усобицы». Как и в «Белой гвардии», в «Собачьем сердце» Булгаков выступает защитником традиционных культурных ценностей, способных противостоять разрушительному ходу истории. Это прежде всего гуманизм, понимаемый широко – как сострадание всему живому.

«–Как это вам удалось, Филипп Филиппович, подманить такого нервного пса? – спросил приятный мужской голос ‹…›.

– Лаской-с. Единственным способом, который возможен в обращении с живым существом. Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый! Террор совершенно парализует нервную систему».

Для Булгакова принципиально важно, что эти слова в повести произносит ученый – естествоиспытатель. Сам врач в недавнем прошлом, автор «Собачьего сердца» уже 1925 году поставил точный диагноз болезни общества и указал путь выздоровления – упорный созидательный труд и честный профессионализм как единственный способ победить «разруху в головах», а тем самым и социальную разруху.

Профессор Преображенский – безусловно, центральный герой булгаковской повести, которому сочувствуют и читатель, и автор. Как же случилось, что интеллигент-гуманист и хирург с мировым именем вызвал к жизни монстра, чуть не погубившего его самого и едва не ставшего у кормила новой власти?

Образ выдающегося ученого, совершающего открытие мирового значения, впервые появляется у Булгакова в повести «Роковые яйца» (1924). Профессор В.И. Персиков изобретает красный «луч жизни», который попадает в руки безграмотных государственных мужей, и все добрые намерения ученого оборачиваются катастрофой, а сам он погибает, растерзанный обезумевшей толпой.

С профессором Преображенским происходит несколько другая история.

Булгаковедами установлено, что прототипом ученого хирурга в «Собачьем сердце» был дядя писателя по материнской линии Н.М. Покровский, известный врач-гинеколог, работавший в одной из престижных частных клиник Москвы и живший на Пречистенке6. Известно, что дядя очень обиделся на племянника, узнав себя в сибаритствующем меломане Преображенском, берущем непомерно большие гонорары за операции по сексуальному омоложению романически настроенных стареющих пациентов. Заслуженному врачу и уважаемому человеку, дяде писателя было от чего прийти в негодование. Читатель булгаковской книги не может не заметить авторской иронии, постоянно сопутствующей главному герою повести (и, к слову, полностью отсутствующей в фильме В. Бортко): «важный песий благотворитель», «Филипп Филиппович, распростерши полы халата, сел за громадный письменный стол и сразу сделался необыкновенно важным и представительным» (эпизод приема жаждущих омоложения). А вот другой, еще более красноречивый эпизод: «Филипп Филиппович вошел в азарт. Ястребиные ноздри его раздувались. Набравшись сил после сытного обеда, гремел он подобно древнему пророку, и голова его сверкала серебром» (знаменитый заобеденный монолог профессора о «пении хором» и «разрухе в головах; здесь и далее курсив мой – Н.Р.).

И в первом, и во втором примере мы видим героя глазами умного, ироничного, тонко чувствующего абсурд и трагизм нового исторического времени, по-своему культурного пса Шарика (чего стоит здесь одно только уважительное упоминание имени графов Толстых во внутреннем монологе несчастной собаки, которым открывается повесть!). Но вот пример из второй части книги, где Шарик уже не Шарик, а Полиграф Полиграфович Шариков: «Филипп Филиппович откинулся на готическую спинку и захохотал так, что во рту у него засверкал золотой частокол» (Преображенский, Борменталь и Шариков за обедом, когда последний предлагает «взять все, да и поделить…»). И таких примеров в этом эпизоде, да и в других эпизодах тоже, очень много:

– Насчет семи комнат – это вы, конечно, на меня намекаете? – горделиво прищурившись, спросил Филипп Филиппович.

‹…›


– За кран и за кота, – рявкнул Филипп Филиппович, выходя из состояния иронического спокойствия.

И далее: «рычал», «гремел», «злобно краснея, воскликнул», «визгливо и пожелтев, крикнул Филипп Филиппович».

Булгаковские диалогические ремарки (так называемые «слова автора») невозможно адекватно передать на экране – как бы ни были талантливы исполнители и режиссер. Так же как невозможно силами кинематографа до конца воссоздать потрясающее описание операции «по методу проф. Преображенского», помещенное в главе 4-ой (о чем мы поговорим ниже).

Здесь самое время задать несколько вопросов нашим ученикам:

– Почему вокруг главного героя книги так сильна аура авторской иронии?

– Найдите описания интерьера квартиры профессора Преображенского (столовая, кабинет, операционная, кухня). Почему в сознании пса Шарика она определяется как «похабная квартирка»?

– Какую роль в повести играют сравнения профессора Преображенского с доктором Фаустом?

Фамилия Преображенский – говорящая, но иронически и зловеще говорящая. Ученый, вторгающийся в заповедную зону мозга, вызывающий к жизни «новую человеческую единицу» при помощи скальпеля, подобен творцу, богу. «Вы маг и чародей, профессор», – благоговейно обращается к нему один из пациентов, а утвердившийся в пречистенской квартире пес Шарик называет героя не иначе как «божество»7. Но не случайна авторская ремарка, сопровождающая восторженную дневниковую запись доктора Борменталя: «Проф. Преображенский, вы – творец (Клякса)» (курсив М. Булгакова – Н.Р.). «Клякса» – черное пятно не только на репутации выдающегося ученого, очень скоро догадавшегося о своей ошибке: «Вот, доктор, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей». «Клякса» – это кровавая лужа на полу операционной профессора Преображенского, мечтавшего «об евгенике» и совершившего насильственный эксперимент над живым существом во имя «улучшения человеческой породы». В масштабах же российской истории «клякса», по Булгакову, – это море крови, которым обернулась октябрьская революционная «операция» 1917 года.

Здесь мы обращаемся к главам III (заключительная часть – со слов: «И в разгар муки дверь открылась…») и IV (описание операции), а затем адресуем классу вопросы:

– Каким увидел профессора Преображенского перед операцией пес Шарик, насильственно «привезенный по скользкому паркету» в смотровую? Как изменились в глазах несчастной собаки благородный доктор Борменталь и добрая душа Зина? Чем вы объясняете такое «преображение» героев?

– Каков подтекст фразы: «В белом сиянии стоял жрец и сквозь зубы напевал про священные берега Нила»8?

– Почему медицинская одежда хирурга сравнивается с одеянием церковного иерарха («епитрахиль», «патриарший куколь»)?

– С какой целью в описании Преображенского накануне и во время операции автор использует знаковые образы языческой и христианской культуры? Какую роль играет в этом описании цвет?

Изображение операции в главе IV – на наш взгляд, центральный эпизод повести «Собачье сердце». Эпизод этот перенасыщен символическими аллюзиями, отсылающими то к языческому, то к христианскому жертвенному ритуалу и превращающими фактологически точное и подробное (виден специалист!) описание нейрохирургической операции в кровавое действо мистериального масштаба (что, повторимся, не в силах передать экран. Здесь, для сравнения с текстом главы IV, можно посмотреть соответствующий фрагмент из фильма В. Бортко).

«На узком операционном столе лежал, раскинувшись, пес Шарик, и голова его беспомощно колотилась о белую клеенчатую подушку. Живот его был выстрижен, и теперь доктор Борменталь, тяжело дыша и спеша, машинкой въедаясь в шерсть, стриг голову Шарика. Филипп Филиппович, опершись ладонями на край стола, блестящими, как золотые обода его очков, глазами наблюдал за этой процедурой. ‹…›

Руки он вздымал в это время, как будто благословлял на трудный подвиг злосчастного пса Шарика. Он старался, чтобы ни одна пылинка не села на черную резину.

Из-под выстриженной шерсти засверкала беловатая кожа собаки. Борменталь отшвырнул машинку и вооружился бритвой. Он намылил беспомощную маленькую голову и стал брить. Сильно хрустело под лезвием, кое-где выступила кровь.‹…›

Борменталь засуетился дальше. Легкими марлевыми салфеточками он обложил голову Шарика, и тогда на подушке оказался никем не виданный лысый песий череп и странная бородатая морда.

Тут шевельнулся жрец. Он выпрямился, глянул на собачью голову и сказал:

– Ну, Господи, благослови. Нож.

Борменталь из сверкающей груды на столике вынул маленький брюхатый ножик и подал его жрецу. Затем он облекся в такие же черные перчатки, как и жрец. ‹…›

Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобрели остренький колючий блеск, и, взмахнув ножичком, он метко и длинно протянул по животу Шарика рану. Кожа тотчас разошлась, и из нее брызнула кровь в разные стороны. Борменталь набросился хищно, стал комьями марли давить Шарикову рану ‹…›. Филипп Филиппович полоснул второй раз, и тело Шарика вдвоем начали разрывать крючьями, ножницами, какими-то скобками. Выскочили розовые и желтые, плачущие кровавой росой ткани. Филипп Филиппович вертел ножом в теле, потом крикнул: «Ножницы!» ‹…›

Затем оба заволновались, как убийцы, которые спешат.

– Нож! – крикнул Филипп Филиппович.

Нож вскочил ему в руки как бы сам собой, после чего лицо Филиппа Филипповича стало страшным. Он оскалил фарфоровые и золотые коронки и одним приемом навел на лбу Шарика красный венец. ‹…›

Один раз ударил тонкий фонтан крови, чуть не попал в глаз профессору, и окропил его колпак. ‹…›

Филипп Филиппович стал положительно страшен. Сипение вырывалось из его носа, зубы открылись до десен. Он ободрал оболочку с мозга и пошел куда-то вглубь, выдвигая из вскрытой чаши полушария мозга.‹…›

– Иду к турецкому седлу, – зарычал Филипп Филиппович и окровавленными скользкими перчатками выдвинул серо-желтый мозг Шарика из головы. На мгновение он скосил глаза на морду Шарика, и Борменталь тотчас же сломал вторую ампулу с желтой жидкостью и вытянул ее в длинный шприц.

– В сердце? – робко спросил он.

– Что вы еще спрашиваете? – злобно заревел профессор, – все равно он уже 5 раз у вас умер. Колите! Разве мыслимо? – Лицо у него при этом стало, как у вдохновенного разбойника.

Доктор с размаху легко всадил иглу в сердце пса.

– Живет, но еле-еле, – робко прошептал он.

– Некогда рассуждать тут – живет не живет, – засипел страшный Филипп Филиппович, я в седле. Все равно помрет… ах ты, че К берегам священным Нила… ‹…›

И вот на подушке появилась на окрашенном кровью фоне безжизненная потухшая морда Шарика с кольцевой раной на голове. Тут же Филипп Филиппович отвалился окончательно, как сытый вампир ‹…›. Зина появилась на пороге, отвернувшись, чтобы не видеть Шарика в крови. Жрец снял меловыми руками окровавленный куколь и крикнул:

– Папиросу мне сейчас же, Зина. Все свежее белье и ванну.

Он подбородком лег на край стола, двумя пальцами раздвинул правое веко пса, заглянул в явно умирающий глаз и молвил:

– Вот, черт возьми. Не издох. Ну, все равно издохнет. Эх, доктор Борменталь, жаль пса, ласковый был, хотя и хитрый.»

«Жертвоприношение профессора Преображенского», «Голгофа Шарика», «Вскрытая чаша страданий» – в этих или других выражениях определяется символико-мистериальный, библейско-антибиблейский смысл операции «по проф. Преображенскому» не суть важно. Важно не упустить еще один – историософский – подтекст этого эпизода: операция как метафора революции.

По Булгакову, октябрьский переворот 1917 года обернулся насильственным вторжением в естественно-исторический, эволюционный процесс общественного развития России. Как попытка искусственного ускорения жизни социума, как кровавый эксперимент по созданию «нового человека» или (как говорили впоследствии большевистские идеологи) «новой исторической общности людей», революция была заранее обречена на провал. «Человек с собачьим сердцем» («Сообразите, что весь ужас в том, – поправляет Борменталя окончательно прозревший профессор Преображенский, – что у него уже не собачье, а именно человеческое сердце. И самое паршивое из всех, которые существуют в природе!»), «хам и свинья», предлагающий «взять все, да и поделить», получивший прописку, должность, служебный автомобиль (грузовик!), оружие, власть, на глазах становящийся все увереннее и наглее в своих притязаниях, чувствующий себя полноправным хозяином новой жизни, – закономерный результат октябрьского переворота.

Здесь можно предложить ученикам несколько вопросов:

– Как описан Шариков в повести: внешность, манеры, речь, стиль общения?

– Чем Шариков отличается от пса Шарика?

– Кто является идейным наставником Шарикова? Какое будущее предсказал Булгаков Швондеру устами профессора Преображенского? Сбылось ли это предсказание?

–Какую грозную опасность для общества предвидел в Шарикове автор повести?

– Что было бы, если бы вместо гипофиза люмпен-пролетария Клима Чугункина Шарику пересадили мозговой отросток более достойного человека («Филипп Филиппович, а если бы мозг Спинозы?» – вопрошает наивный Борменталь)? Как отвечает на этот непростой вопрос профессор Преображенский? Согласны ли вы с героем?

– Как вы полагаете: могла ли история нашей страны пойти другим путем, если бы повесть «Собачье сердце» была напечатана в 1925 году? Аргументируйте свой ответ.

– Напишите небольшое сочинение-рассуждение на одну из тем:


  1. «Шариковы в нашей жизни»;

  2. «Шариковы и судьба современной Украины»;

  3. «Мой Шариков»;

  4. «О, как я угадал! О, как я все угадал!» (Что «угадал» М. Булгаков в повести «Собачье сердце»?).

Начинаем подводить итоги. В повести все заканчивается как будто благополучно. Ученый вовремя понял свою ошибку и успел произвести повторную операцию, в результате которой Шариков превратился обратно в Шарика. Но, читая заключительные строки книги, нельзя не почувствовать, что описание волшебно-фантастической метаморфозы, возвращающей жизнь профессора на круги своя, пронизано все той же булгаковской иронией – одновременно лукавой и горькой.

«Серые гармонии труб грели. Шторы скрыли густую пречистенскую ночь с ее одинокою звездою. Высшее существо, важный песий благотворитель сидел в кресле, а пес Шарик, привалившись, лежал на ковре у кожаного дивана. От мартовского тумана пес по утрам страдал головными болями, которые мучили его кольцом по головному шву. Но от тепла к вечеру они проходили. И сейчас легчало, легчало, и мысли в голове у пса текли складные и теплые.

«Так свезло мне, так свезло, – думал он, задремывая, – просто неописуемо свезло. Утвердился я в этой квартире. Окончательно уверен я, что в моем происхождении нечисто. Тут не без водолаза. Потаскуха была моя бабушка, царство ей небесное, старушке. Правда, голову всю исполосовали зачем-то, но это до свадьбы заживет. Нам на это нечего смотреть».

––––––––––––––

В отдалении глухо позвякивали склянки. Тяпнутый убирал в шкафах смотровой.

Седой же волшебник сидел и напевал:

– К берегам священным Нила…»

Пес видел страшные дела. Руки в скользких перчатках важный человек погружал в сосуд, доставал мозги, – упорный человек, настойчивый, все чего-то добивался, резал, рассматривал, щурился и пел:

К берегам священным Нила

Не случайно повесть завершает музыкальная фраза из «Аиды», и не случайно именно эту фразу (начало партии хора жрецов) напевает все время великий хирург. Она выдает в нем неистребимое языческое, жреческое начало, подавляющее в смелом научном экспериментаторе несомненно присущее ему обаяние культуры и интеллигентности (чего стоит одна только фраза, брошенная мимоходом профессором, собирающимся в Большой на …«Аиду»: «Вот что, Иван Арнольдович, вы все же следите внимательно: как только подходящая(!) смерть, тотчас со стола – в питательную жидкость и ко мне!»). Продолжающий свои страшные опыты профессор Преображенский, видимо, не до конца извлек уроки из случившегося в его пречистенской квартире… «Густая и важная ночь» стоит над землей, и светит в ночи «одинокая звезда». Но «высшее существо», «важный песий благотворитель» не видит ее за «тяжкими шторами», закрывающими окна его кабинета…

Здесь интересно продолжить сопоставление книги и фильма, задав вопрос:

– Что нового внес кинорежиссер в интерпретацию повести в целом и в образ ее главного героя? Насколько удачны, с вашей точки зрения, эти новации?

В самом конце урока (если позволяет время) мы говорим с нашими учениками о традициях русской литературы XIX века в повести «Собачье сердце».

– «На преступление не идите никогда, против кого бы оно ни было направлено. Доживите до старости с чистыми руками» – о каких произведениях русской классики напоминают вам эти слова профессора Преображенского? Что общего у Достоевского и Булгакова в постановке проблемы «преступление и наказание»?

– Топор Раскольникова, скальпель Базарова, скальпель Преображенского – что объединяет эти предметы, к которым прибегают герои Достоевского, Тургенева и Булгакова?

– В чем проявилась сила пророческого предвидения русских писателей, откликавшихся на самые «больные» вопросы времени?
Заключение
В отличие от благополучного финала гениальной книги Михаила Булгакова, в реальной истории все сложилось иначе. После революции 1917 года к власти в СССР пришли многочисленные шариковы во главе со швондерами. Гордящиеся своим пролетарским происхождением, бесконечно далекие от знания законов истории и экономики, подменившие подлинную культуру и образованность неумеренными «вокальными порывами», эти маргиналы с «разрухой в головах» довели свою страну до неслыханной в мировой истории социальной катастрофы. Мы до сих пор залечиваем раны кровавой исторической «операции» 1917 года.

Великий диагност и провидец, М. Булгаков предсказал трагические последствия «небывалого в Европе» социального эксперимента еще в разгар исторических событий – в статье «Грядущие перспективы», написанной в ноябре 1919 года9. Статью завершают слова:

«Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном и в буквальном смысле слова.

Платить за безумие мартовских дней, за безумие дней октябрьских, за самостийных изменников, за Брест, за безумное пользование станками для печатания денег… за все!

И мы выплатим.

И только тогда, когда будет уже очень поздно, мы вновь начнем кой-что созидать, чтобы стать полноправными, чтобы нас впустили опять в версальские залы.

Кто увидит эти светлые дни?

Мы?


О нет! Наши дети, быть может, а быть может, и внуки, ибо размах истории широк, и десятилетия она так же легко «читает», как и отдельные годы.

И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:



– Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!»10 .
Примечания


  1. См.: Ашукин Н.С., Ашукина М.Г. Крылатые слова. – М.: Художественная литература, 1988. – С. 168.

  2. Написанная Булгаковым в январе – марте 1925 года повесть «Собачье сердце» была опубликована в СССР через 62 года – в июньском номере журнала «Знамя» за 1987 год. Все цитаты из повести даются нами по этой публикации.

  3. Долгополов Л.К. Александр Блок: Личность и творчество. – Л.: Наука, 1984. – С. 204-205.

  4. Число работ, посвященных поэме «Двенадцать», огромно. Помимо указанной работы Л.К.Долгополова, советуем обратиться к талантливой книге «Конец трагедии» безвременно ушедшего правозащитника Анатолия Якобсона.

  5. Если позволит время, интересно сопоставить на уроке образ собаки у Булгакова, Маяковского (стихотворение «Вот так я сделался собакой») и Есенина (стихотворение «Собаке Качалова»).

  6. См.: Соколов Борис. Булгаковская энциклопедия. – М.: Локид-миф, 1996. – С. 435.

  7. Об иронических библейских аллюзиях фамилии профессора и трагических новозаветных подтекстах проведенной им операции неоднократно писалось в работах о «Собачьем сердце». «Операцию над Шариковым профессор со священнической фамилией Преображенский делает во второй половине дня 23 декабря, а очеловечивание пса завершается в ночь на 7 января, поскольку последнее упоминание о его собачьем облике в дневнике наблюдений, который ведет ассистент Борменталь, датировано 6 января. Таким образом, весь процесс превращения собаки в человека охватывает период с 24 декабря по 6 января, от католического до православного Сочельника. Происходит Преображение, но только не Господне. Новый человек Шариков появляется на свет в ночь с 6-го на 7-е января – в православное Рождество. Но Полиграф Полиграфович – воплощение не Христа, а дьявола, взявший себе имя в честь вымышленного «святого» в новых советских «святцах», предписывающих праздновать День полиграфиста». – Соколов Борис. Булгаковская энциклопедия. – С. 434.

  8. Лейтмотивом проходящая в повести вложенная в уста оперного меломана Преображенского музыкальная фраза «К берегам священным Нила…» – это начало партии хора жрецов из оперы Дж. Верди «Аида», особенно любимой Булгаковым – наряду с оперой «Фауст» Ш. Гуно.

  9. Эта статья – первая публикация Булгакова, тогда еще врача Добровольческой армии генерала Деникина. Статья написана во время пребывания Булгакова во Владикавказе и опубликована в газете «Грозный» от 13(26) ноября 1919 г. В советское время статья впервые была опубликована в журнале «Москва», № 11 за 1988 год.

  10. Цит. по кн.: Булгаков Михаил. Избранные произведения. – К.: Дніпро, 1990. – С. 440.