Уничтожение города Дамур лишь одно из звеньев геноцида христиан Ливана, выполняемого местными мусульманами и друзами, к которым позж - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Уничтожение города Дамур лишь одно из звеньев геноцида христиан Ливана, выполняемого - страница №1/1

Анна Зак

Уничтожение города Дамур — лишь одно из звеньев геноцида христиан Ливана, выполняемого местными мусульманами и друзами, к которым позже присоединились пришлые палестинские арабы, а затем и проиранские шииты.

Граждане СССР не могли узнать об этом из советской прессы, их страна поддерживала Арафата. Жители Запада мало слышали об этом, потому что либеральную прессу мало интересуют страдания не мусульман.

Однако о мести христиан в Сабре и Шатиле узнали все. Советская и западная пресса моментально превратили это событие в знамя борьбы против Израиля и тающей христианской общины Ливана.

Город Дамур расположен в 20 км. южнее Бейрута, в предгорьях Ливана у шосе Сидон — Бейрут. С другой стороны шосе — морское побережье. В городе проживало 25000 христиан, было пять церквей, три часовни, семь школ и одна больница, которая обслуживала также и мусульман из соседних деревень.

9 января 1976 года, спустя три дня после праздника Крещения, городской священник, отец Лабэки, благословлял новую церквь на окраине города. Раздался выстрел, пуля ударила в стену церкви. Затем — пулеметная очередь. Город был окружен силами 16000 палестинских и сирийских арабов и пятнадцати формирований наемников из Ирана, Афганистана, Пакистана и Ливии.

Отец Лабэки позвонил мусульманскому шейху района и попросил его, как религиозного лидера, помочь городу. “Я не могу ничего сделать”, – ответил тот: “Это – палестинские арабы. Я не могу остановить их.”


Стрельба и артобстрел продолжались весь день. Отец Лабэки звонил политическим лидерам, взывая о помощи. Все выражали сочуствие, но говорили, что не могут помочь. Он позвонил Кемаль Джамблату, депутату округа. “Отец”, — сказал тот: “я не могу ничего сделать, все зависит от Арафата.” Он дал номер Арафата священнику. В разговоре с Арафатом отец Лабэки сказал: “Палестинцы обстреливают город. Как религиозный лидер, я уверяю вас, мы не хотим войны.” Арафат ответил: “Отец, не волнуйтесь. Мы не причиним вам вреда. Если и разрушим город, то только по стратегическим причинам.”

В полночь были отключены телефоны вода и электричество. Вторжение началось в час ночи. Город оборонял отряд христиан в церкви на окраине. Атаковав церковь, мусульмане убили пятьдесят человек. Оставшиеся в живых, отступили к следующей церкви. Отец Лабэки, услышав крики, вышел на улицу. Он увидел женщин в ночных рубашках, бежавших с криками: "Они убивают нас!"

Отец Лабэки продолжает: “Утром, несмотря на артобстрел, я добрался до соседнего дома. Увиденное повергло меня в ужас. Вся семья Кенан была убита, четверо детей мать, отец и дедушка. Мать все еще обнимала одного из детей. Она была беременна. Глаза детей были выколоты, конечности отрублены. Одни туловища без рук и ног. Это было невыносимое зрелище. Я выносил трупы в грузовик. Мне помогал единственный, оставшийся в живых, брат Самир Кенан. Он вынес со мной остатки своего брата, отца, невестки и детей. Мы похоронили их на кладбище, под снарядами ООП. Пока мы их хоронили, люди приносили трупы, собранные на улицах.

Город пытался защититься. Я видел отряд юношей, вооруженных охотничьими ружьями, большинству из них было не больше шестнадцати. Жители собирали мешки с песком, складывали их перед дверями и окнами на первых этажах. Непрерывный обстрел привел к серьезным разрушениям. Палестинцы блокировали город, перекрыв поставки продовольствия, отключили воду и не позволили Красному Кресту вывозить раненных."

23 января начался заключительный штурм. Отец Лабэки продолжает: "Это походило на Апокалипсис. Они надвигались тысячами, крича Аллах Акбар! И они убивали всех на своем пути, мужчин, женщин, детей..."

Семьи христиан целиком убивали в их домах. Многих женщин перед смертью насиловали. Насильники делали фотографии, которые позже предлагали за деньги газетам. Выжившая 16 летняя Самавия, видела, как убили ее отца и брата, как ограбили и сожгли ее дом, как захватчики собирали награбленное в грузовики.

Отец Лабэки нашел обугленные тела своего отца и брата в их доме, посторонний человек не смог бы определить, принадлежали ли эти тела мужчинам или женщинам.

В безумии грабежа, перешедшем пределы мыслимого, мусульмане разрывали могилы, разбрасывая кости мертвых. Люди пытались бежать. Некоторые пробирались к морю. Но когда придет спасение с моря не известно, а враг мог настигнуть их в любую минуту.

Тех, кто не успел убежать и избежал расстрела (в основном, женщины и дети), палестинцы бросали в грузовики для отправки в лагерь Сабра. В этом лагере палестинцы создали тюрьму для народа, который шестью годами ранее приняли палестинцев как беженцев, после их неудачного путча в Иордании. Новоприбывших заталкивали в переполненную тюрьму, они спали на земле, страдая от зимнего холода.

После захвата города, арафатовцы казнили двадцать пленных милиционеров, неуспевшее убежать гражданское население было выстроено вдоль стены и растрелено из пулемета. Неизвестное количество женщин было изнасиловано, младенцы растреляны в упор, их тела изувечены и расчленены.

В течении 15 лет войны, Арафат и ООП погрузили Ливан в пучину насилия, изуверств, грабежей и убийств. Из 1,2 миллионов христиан (по переписи 1970г), более 40000 были убиты, 100000 раненны, 5000 остались калеками. Многие христиане вынуждены были покинуть родину, спасаясь в США и в Европе. Христианское население Ливана стремительно тает. Если в начале 70х годов христиане составляли большинство — 60%, то в 90е они уже стали меньшинством — 40%, а к 2000 году их осталось 30%.


Геноцида Христиан Ливана во второй половине 20 века


1975: Belt Mellat, Deir Eshash Tall Abbas (north Lebanon)
1976: Damur (Mount Lebanon), Chekka (north Lebanon), Qaa, Terbol (Bekaa valley)
1977: Aishye (south Lebanon), Maaser el-Shuf (Shuf Mountain)
1978: Ras Baalbeck, Shleefa (Bekaa valley)
1983: Major massacres in Aley, and the Shuf Mountains.
1984: Iqlim el-Kharrub (Mourn Lebanon)
1985: East Sidon (South Lebanon)
1990: Matn district

Источники:

The Massacre and Destruction of Damour


Arafat's Massacre of Damour
Damour's massacre
Damour Massacre Photos

жжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжж

Михаил Местер (Бельцы)

Андреа Таркуини | La Repubblica

Венгрия: лидер неонацистов узнал о том, что он еврей, и покаялся

Невероятная история произошла с "номером 2" в антисемитской партии "За лучшую Венгрию": Чанад Сегеди, узнав о своем генеалогическом древе, пошел на ТВ и публично попросил прощения. Суровый удар по его праворадикальной партии, и без того переживающей трудности в связи с антирасистской сменой курса правительством Орбана, пишет Андреа Таркуини на сайте газеты La Repubblica.

Он был вторым человеком неонацистской и антисемитской партии "За лучшую Венгрию" ("Йоббик"), третьей политической силы страны, говорится в статье. Только ее лидер Габор Вона мог похвастаться большей харизмой и более выдающимися ораторскими способностями, и вот неожиданно что-то изменилось, радикально и по воле случая: Чанад Сегеди узнал о своих еврейских корнях. В поисках утраченной связи он оставил руководящие посты и вышел из партии.

"Теперь его однопартийцы не знают, что делать: угрожать ему, презирать его или игнорировать, лишь бы ограничить тяжелый ущерб, который нанесла его история имиджу партии. Тяжелая потеря для неонацистов именно в тот момент, когда национал-консервативное правительство премьера Виктора Орбана (партия "Фидес") стало наконец прислушиваться к советам и поддаваться давлению со стороны Ангелы Меркель, Барака Обамы или Жозе Мануэля Баррозу, корректируя курс: более мягкий контроль в отношении прессы, более "дружественное" отношение к иностранным инвесторам и, самое главное, новые, жесткие законы против антисемитизма и негационизма, - говорится в статье. - Речь идет о важных уступках, знаковых в плане того, может ли заставить прислушиваться к себе Евросоюз, когда он начинает высказываться в защиту своих ценностей".

До самого последнего момента Чанад Сегеди атаковал любые аспекты еврейской жизни и культуры. Потом был шок, связанный с его корнями. И он пошел на ТВ, чтобы покаяться прилюдно: "Я был человеком, который доставлял боль другим, еще хуже было, когда я говорил о цыганах или евреях и разжигал ненависть к их детям". Сегеди вступил в контакт с раввином Шломо Коевесом и распространил свое покаяние через СМС. Он написал: "Кем бы я ни хотел быть, генеалогическое древо четко говорит: я еврей", - передает корреспондент.

жжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжж

Григорий Бейдер (Лос Анжелес)

Жаботинский – «Северная звезда» Сиона

 

Среди лидеров сионистского движения не было человека столь блестящих и многообразных дарований как Жаботинский.



Французский политик Анатоль де Монзи писал о нем: «Невозможно найти человека, подобного Жаботинскому. Жизнь его была еще более необычной, чем созданные о нем легенды. Понятие «Жаботинский» неповторимое и единственное в своем роде в истории еврейского народа».

Журнал «Тайм» признавал: «Это была одна из тех редких личностей, которые народ‚ даже самый одаренный‚ рождает раз в десять поколений».

 Владимир (Зеэв) Жаботинский –

кавалер военного Ордена Британской империи,

глава Союза И. Трумпельдора «Бейтар»,

идеолог и основатель движения ревизионистов,

председатель Союза сионистов-ревизионистов «ха Цоар»

 главнокомандующий Национальной военной организации ЭЦЕЛ,

председатель Нового Гистадрута,

литератор, публицист, поэт,

член парижской ложи «Северная Звезда», степень – Мастер 

Уникальность Жаботинского в том, что он, будучи «человеком Мира», «человеком вселенским», жизнь посвятил единой цели – возрождению легендарного боевого духа своего народа после многих веков вынужденного национального бесправия и подчиненности. Но еще и в том – и об этом стоит рассказать подробнее что человек разносторонних дарований и сфер деятельности, он в любой из стран, где ему приходилось подолгу проживать, оставил совершенно особый след. Причем о других гранях деятельности Жаботинского там почти никому не было известно словно в каждом случае речь шла о разных людях.

В России Владимир Жаботинский известен как талантливый журналист и литератор. Его сионистская деятельность здесь воспринималась как «помеха», которая отвлекла его от многообещающих достижений в русской словесности.

В Израиле Зеэв Жаботинский – это бесстрашный и непримиримый борец за право народа на свой исторический дом и за безусловное право на его самозащиту. Он один из провозвестников еврейского государства и создателей его регулярных вооруженных сил. При этом о его роли в русской культуре слышали здесь лишь немногие.

В Париже, который в 20-х и 30-х годах прошлого века был домом для Жаботинского, он – одна из «звезд» русской эмиграции, постоянный участник встреч писателей, поэтов, художников и бывших российских государственных деятелей в кафе Монпарнаса, в светских салонах или на балах.

Но мало кто в России, Палестине, да и в «русском Париже» знал об еще одном Жаботинском – «брате» одной из влиятельнейших масонских лож Франции.

Попытаемся понять, что привело Жаботинского в ряды Ордена и что позже послужило причиной выхода из него. Для этого вспомним некоторые известные, а также менее известные страницы его биографии.

Он родился в 1880 году в Одессе и любовь к ней пронес через всю свою жизнь.

В гимназии Владимир учился вместе с Колей Корнейчуком (в будущем – писатель Корней Чуковский), и их дружба продолжалась много лет. Позже Чуковский, который явно (а в советский период – тайно) боготворил Жаботинского, писал:

«Он ввел меня в литературу. От всей личности Владимира Евгеньевича шла какая-то духовная радиация. В нем было что-то от пушкинского Моцарта, да, пожалуй, и от самого Пушкина. Он казался мне лучезарным, жизнерадостным, я гордился его дружбой и был уверен, что перед ним широкая литературная дорога»[1][1].

И так думал не только Чуковский.

В семнадцать лет Жаботинский занимался переводами из мировой поэзии на русский язык, и некоторые из них вошли в хрестоматии, так и оставшись непревзойденными.

После его резких заметок в школьной газете на тему системы образования он в последнем классе бросает гимназию и в 1898 году уезжает на три года учиться за границу, получив аккредитацию иностранного корреспондента газеты «Одесский листок» в Швейцарии и в Италии.

Его периодические очерки в газетах (а ему еще не было и двадцати лет) с нетерпением ожидали читатели.

О поэтических переводах молодого Жаботинского – при этом даже не зная имени автора – писал В.Я. Брюсов в письме К.Д. Бальмонту:



«В "Одесских новостях" я нашёл удивительные переводы стихов По, – много лучше Ваших. Пошлю пример на днях. Подпись Altalena»[2][2].

Максим Горький писал Грузенбергу:



«Читали вы комедию Жаботинского "Чужбина"? Превосходная вещь, и вообще Жаботинский удивительно интересный, умный, искренний человек в своих трудах. Комедия его взволновала меня отчаянно, и я всем рекомендую ее как образец искренно написанной книги»[3][3].

Александр Куприн сердито выговаривал одному из своих корреспондентов-сионистов:



«У Жаботинского врожденный талант, он может вырасти в орла русской литературы, а вы украли его у нас, просто украли… Боже мой, что вы сделали с этим молодым орлом? Вы потащили его в еврейскую черту оседлости и обрезали его крылья»[4][4].

Куприн просто не мог предполагать, что полет этого «орла» будет проходить уже на более высоком – историческом и мировом – уровне, а его главные литературные произведения впереди. Еще будут написаны воспоминания «Слово о полку», романы «Самсон Назорей», «Пятеро»…

Писатель и публицист Михаил Осоргин (подробнее о нем мы расскажем ниже) писал в еженедельнике «Рассвет»:

«Я поздравляю евреев, что у них есть такой деятель и такой писатель. Но это не мешает мне искреннейшим образом злиться, что национальные еврейские дела украли Жаботинского у русской литературы... В русской литературе и публицистике очень много талантливых евреев, живущих и пламенно живущих только российскими интересами. При моем полном к ним уважении, я все-таки большой процент пламенных связал бы веревочкой и отдал вам в обмен на одного холодно-любезного к нам Жаботинского»[5][5].

Жаботинский обладал прирожденным талантом к языкам, он говорил и писал на семи (а кое-кто утверждает, что на более чем десяти) языках.

Профессор Пизанского университета, президент Ассоциации итальянских славистов Стефано Гарзонио, исследуя творчество Жаботинского в те три года, когда тот жил и учился в Италии, был поражен правильностью его итальянского языка и утверждал, что здесь не обошлось без мистики. А лингвист И. Штейнберг призывал: «Молодой человек, оставьте своих сионистов и прочую чепуху и отдайтесь языкам. Я вам гарантирую, что вы станете первым языковедом Европы».

Сегодня не существует полного собрания сочинений Жаботинского (и неизвестно, появится ли таковое в будущем), в частности потому, что заведомо непонятно, на каком оно должно быть языке. И даже после решения этой проблемы потребовался бы целый штат первоклассных переводчиков с дюжины других языков, а впридачу не меньшее количество специалистов в самых разных областях – для гигантского свода комментариев, примечаний и разъяснений…[6][6]

В последние годы российская литература заново открывает для себя его наследие. И «шорт-лист» лучших русских писателей ХХ века теперь – почти со столетним запозданием – включает в себя это «новое» имя – Владимир Жаботинский.

Пришел 1903 год, и «лучезарная жизнерадостность» восходящей литературной звезды была погашена волной погромов, прокатившихся по южным российским губерниям.

И миру явился другой Жаботинский – бескомпромиссный и жесткий боец, оратор, дипломат, военачальник.

Жаботинский вместе с Меиром Дизенгофом участвует в организации отрядов еврейской самообороны в Одессе, занимается закупками оружия.

Он часто ездит по западным окраинам империи, видит положение дел в черте оседлости. И очень скоро становится пламенным борцом против ассимиляторских настроений и одной из ведущих фигур сионистского движения.

Когда в 1908 году прогремела революция младотурок, Жаботинский прибыл в Константинополь в качестве разъездного корреспондента петербургской газеты. Он впервые посетил Палестину, входившую в состав Оттоманской империи, и здесь произнес перед еврейскими рабочими свою первую речь на иврите.

С началом Первой мировой войны и вступлением в нее Турции Жаботинский решает, что разгром Оттоманской империи может представить уникальный шанс для создания еврейского государства в Палестине. Как военный корреспондент он оказывается в Египте. Там на положении беженцев находились тысячи лиц, выселенных из Палестины, поскольку имели гражданство враждебных Турции стран, включая и Российскую империю. Здесь в 1915 году по его инициативе совместно с Иосифом Трумпельдором удается создать в составе британской армии транспортный «Отряд погонщиков мулов».

Но цель Жаботинского – создание «полноценного» военного подразделения. В 1917 году после его огромных усилий сформирован Еврейский легион – полк королевских стрелков армии Британской империи, в который он добровольно вступает рядовым. Впрочем, об отношении к «рядовому солдату» Жаботинскому говорит уже тот факт, что он нередко вел переговоры с высшими офицерами Военного ведомства в Лондоне, а письма из офиса военного министра Великобритании лорда Дерби к Жаботинскому начинались с обращения «Сэр», на что непосредственный командир «солдата» потрясенно говорил, что такого в британской армии еще не бывало. Перед самой отправкой полка на фронт в 1918 году Владимир Жаботинский был произведен в офицеры.

В 1920 году Жаботинский был награжден военным Орденом Британской империи (М.В.Е.).

Впрочем, десять лет спустя – когда власти мандата, опасаясь его бунтарского влияния, запретят ему въезд на территорию Эрец-Исраэль – Жаботинский с негодованием откажется от этой награды и вернет орден британскому правительству.

Тут стоит подчеркнуть, что это были первые годы после учреждения этой награды королем Георгом V, и присвоение звания кавалера ордена еще не являлось таким уж высоким знаком отличия. Тем более примечательно, что тогдашние лидеры соседних арабских стран «оценивали» Жаботинского значительно выше. Один из современников отмечал, что король Ирака Фейсал называл его «генерал Жаботинский, первый генерал еврейской армии». А эмир (впоследствии – король) Трансиордании Абдалла величал Жаботинского фельдмаршалом.

Как и многие гении, он обладал даром предвидения. При этом своим предназначением определил не кликушество и оплакивание народных страданий, а бесстрашное изменение и «исправление» истории.

Ему еще не исполнилось и 18 (!) лет, когда этот юный пророк в 1898 году в своей речи в Берне предсказывал:

«Концом еврейского народа в рассеянии будет Варфоломеевская ночь, и единственное спасение – это всеобщая репатриация в Эрец-Исраэль»[7][7].

И уж поистине библейским пророчеством звучало его обращение к польским евреям летом 1938 года, когда оставался еще год до оккупации Польши и начала Второй мировой войны:



«Вот уже три года я призываю вас, евреи Польши… Я по-прежнему предупреждаю вас, не переставая, что катастрофа приближается. За эти годы я стал сер и постарел, мое сердце обливается кровью оттого, что вы не видите вулкана, который скоро начнет изрыгать свою всепоглощающую лаву… Именем Б-га, пусть хоть кто-нибудь из вас спасется, пока еще есть время. А времени осталось очень мало…

И вот что еще я хотел бы сказать вам в этот день Тиш’а бе-Ав: те из вас, кто избегнет катастрофы, он или она – доживут до возвышенного момента…: возрождения и подъема Еврейского государства. Я не знаю, выпадет ли мне честь увидеть его; мой сын – увидит. Я верю в это так же, как я уверен, что завтра утром взойдет солнце». (Пер. с англ. - О.Г.)[8][8]

Сбудутся и эти его предсказания.

В 1924 году Владимир Жаботинский обосновывается в Париже – «городе света», искусств, любви. Здесь в «столице мира» бурлила жизнь и многочисленной общины российских эмигрантов.

Жаботинский редактирует еженедельник «Рассвет», много печатается в нем сам. Именно в Париже он проводит встречи со своими сторонниками из Палестины и других стран. Здесь он формулирует принципы Союза сионистов-ревизионистов и здесь же – а не в Эрец-Исраэль – проводит его учредительную конференцию.

Соратник и биограф Жаботинского Джозеф Шехтман вспоминал:



«Почти после каждого заседания правления, поздно ночью, он предлагал отправиться в полном составе в кафе, чтобы, как он выражался, развеять дым партийных дебатов разговорами о вещах нормальных… Мы оставались в “Café de la Coupole” до рассвета, обмениваясь своими воспоминаниями, разговаривая о литературе и поэзии, шутили, сплетничали; разговоры о политике были запрещены. Жаботинский был самым оживленным из нас, свежим и беззаботным». (Пер. с англ. - О.Г.)[9][9]

Недаром писатель Герман Кестен отмечал: «В эмиграции кафе были домом и родиной, церковью и парламентом, пустыней и полем брани, колыбелью иллюзий и кладбищем»[10][10].

В Париже Жаботинский оказался в трагическом положении «дважды эмигранта». В большевистской России у «сиониста Жаботинского» не было никаких надежд хоть раз навестить любимую им родную Одессу. А в Палестину – за ту же бунтарскую сионистскую деятельность – въезд ему был запрещен администрацией «британского мандата».

  

Писатель и биограф Нина Берберова, первая красавица и светская львица «русского Парижа», своими безжалостными характеристиками нажила немало недругов среди творческой богемы. Однако о Жаботинском в знаменитой книге воспоминаний «Курсив мой» она пишет с высочайшим уважением:



«...Самый многолюдный и самый торжественный из всех праздников банкет "Современных записок", на который было приглашено несколько сот человек, 30 ноября 1932 года (выход пятидесятой книжки журнала).

Я купила себе для этого банкета белое вечернее платье до полу, первое в жизни платье до полу, с ярко-красной накидкой, и красные шелковые туфли и сидела рядом с В.Е. Жаботинским, с которым меня связывали многолетние дружеские отношения. Когда я с ним познакомилась, я уже знала его идеи, его прежнюю литературную деятельность, его легендарное прошлое и теперешнюю боевую журналистику. <...> Я знала наизусть его перевод "Ворона" Эдгара По, который он сделал, когда ему, кажется, еще не было двадцати лет, и который мне попался в каком-то Чтеце-декламаторе, когда мне самой было пятнадцать. Этот перевод во много раз лучше брюсовского и лучше перевода Бальмонта, хотя у Бальмонта есть свои достоинства. Впервые мы встретились в редакции "Последних новостей", куда он зашел, и потом вышли вместе; прощаясь, он совершенно серьезно сказал мне:

Запишите в поклонники.

Запишите в поклонницы, – смеясь, ответила я.

Мы стали с ним видеться изредка. Он был небольшого роста с некрасивым, умным лицом, энергичным и оригинальным, лицом, "обожженным" не европейским солнцем. Выправка была военная. Он был одним из умнейших людей, каких я знала, если умным человеком называть такого, который, во-первых, с полуслова понимает собеседника и, во-вторых, сам, в течение любого разговора, живет, меняется, творит, меняет других и "говорит глазами". У него был юмор, внимание, даже жадность к собеседнику, и я часто буквально пила его речь, живую, острую, яркую, своеобразную, как и его мысль»[11][11].

***


Первая встреча Жаботинского с представителем мира «тайных лож» произошла еще в раннем детстве. В восемь лет он стал брать уроки иврита у Иошуа Равницкого.

Равницкий (1859-1944) писатель, редактор и издатель находился в самой гуще литературной жизни Одессы. Он писал критические статьи совместно с Шолом-Алейхемом. Был редактором журнала «Пардес», в котором было опубликовано первое стихотворение Хаима-Нахмана Бялика.

Однако учитель юного Жаботинского Равницкий занимался не только литературной и издательской деятельностью. В 90-х годах XIX века он возглавлял одну из лож ордена «Бней-Моше», руководимого Ахад ха-Амом.

Конечно, Равницкий не мог рассказывать юному ученику о делах тайных. Но очевидно то, что Жаботинский с молодых лет находился и в подобной среде. 

 

В первой половине 1910 годов в Италии Жаботинский близко знакомится с коллегой по перу – корреспондентом газеты «Русские ведомости» Михаилом Ильиным, писавшим под псевдонимом Осоргин. Это был представитель старинного дворянского рода, человек чести и достоинства, без колебаний отстаивавший честь и достоинство других, будь то революционные идеалы 1905 года, освещение «дела Бейлиса» или его уже антиреволюционные настроения 1917 года. И за это он властями – царскими, а позже советскими преследовался. Вот и в Италии Осоргин тогда находился, бежав из России после событий 1905 года.



В Риме Осоргин познакомился с приехавшей в Италию из Одессы студенткой Римского университета Розой (Рахелью) Гинцберг. 

 

Неисповедимы пути господни! Судьба свела Михаила Осоргина – будущего Досточтимого Мастера ложи «Северная звезда» Ордена вольных каменщиков с младшей и любимой дочерью Ахад ха-Ама – создателя и идеолога столь же тайного еврейского ордена «Бней-Моше» именно в Риме. А ведь ехать на учебу в Италию Роза решила под влиянием восторженных публикаций об этой стране молодого одесского корреспондента со звучным итальянским именем Altalena Владимира Жаботинского…



«Как причудливо тасуется колода!..»

Очень скоро молодые люди поняли, что не могут друг без друга. Но существовала почти непреодолимая преграда: Роза – иудейка, а любимый ею отец – еще и ведущий идеолог национальной этики, Михаил же русский дворянин, к тому же женатый. После нескольких лет мучительного для Розы «незаконного» сожительства Осоргин решает эту проблему кардинально. Он разводится с женой и проходит реформистский гиюр. В 1912 году он и Роза заключили брак.

В 1914 году Михаил Осоргин был посвящен в ложе «Venti Settembre» Великой Ложи Италии.

Несколькими месяцами позже, когда Жаботинский, будучи в Италии, активно отстаивал идею создания еврейских вооруженных формирований в составе британской армии, он получил от своего хорошего знакомого писателя Александра Амфитеатрова сообщение, что в Генуе в этот момент находится человек, который тоже вынашивает далеко идущие сионистские замыслы. Человеком этим был Петр (Пинхас) Рутенберг – убежденный эсер, известный своей причастностью к казни в 1906 году священника Георгия Гапона за предполагаемое сотрудничество с царской охранкой. Позже Рутенберг станет другом и соратником Керенского, будет назначен заместителем главы Петрограда, а в ночь большевистского переворота 1917 года окажется одним из защитников Зимнего дворца (утверждается, что он был руководителем обороны Зимнего). Он создаст первые в Эрец-Исраэль электростанции, станет основателем и главой действующей до наших дней Электрической компании. Именно Рутенберга избирали председателем Национального Совета – то есть главой еврейской общины Эрец-Исраэль – в самые критические периоды в жизни подмандатного ишува – в конце 20-х и затем в конце 30-х годов прошлого века.

О встрече Жаботинского с Рутенбергом мы упоминаем в связи с тем, что познакомивший их Амфитеатров в начале ХХ века состоял членом парижской ложи «Космос». (Об этом он писал впоследствии в письме Марку Алданову – одному из основателей влиятельной ложи «Северная Звезда».) Да и Пинхас Рутенберг, как полагают, имел отношение к масонству. И тогда напрашивается предположение, что Жаботинский, поддерживая столь активные контакты с действующими «вольными каменщиками», вероятно, знал о принадлежности многих своих знакомых и соратников к ордену и об их активной деятельности в нем.

Однако от предположений обратимся к документам.

Осенью 1924 года в Париже под патронажем Великого Востока Франции была возрождена одна из самых влиятельных в России начала ХХ века ложа «Северная звезда». Очень быстро она объединила в своих рядах представителей самых разных профессий и сословий «русского Парижа». Как писала в своей книге Нина Берберова:

«В это время я уже понимала, что девять из десяти образованных, интеллигентных (преимущественно – столичных) людей, среди которых мы жили, – масоны»[12][12].

И хотя тут скорее литературное преувеличение, суть от этого не меняется: очень большая часть «русского Парижа» состояла в этом тайном ордене.

Уже через несколько месяцев после ее создания, в мае 1925 года в ее состав был аффилирован – поскольку уже давно являлся членом братства – Михаил Осоргин. И почти сразу же возведен в степень Мастера.

В эти годы Жаботинский – когда он не в разъездах – живет фактически в Париже в районе Монпарнаса. Здесь бурлит жизнь российской эмиграции, здесь у него множество давних друзей, коллег-литераторов, близких по духу и по интересам людей. Именно здесь он проводит встречи сторонников движения ревизионистов, пишет свои программные работы и литературные произведения.

Журналист Д. Альфон, исследовавший в Национальной библиотеке Франции парижский период жизни Жаботинского, приводит текст документа, обнаруженного в ее запасниках:

«Центру Вольных каменщиков, рю Кадет, 16, Париж…

Уведомление о принятии ученика.

Сим информируем Ваше преосвященство, что ложа Северная Звезда на своем пленарном заседании 5 мая 1931 года приняла в свои ряды на период ученичества Владимира Жаботинского, журналиста, переводчика, драматурга и поэта. Кандидата рекомендовал брат М. Осоргин, философ, и брат С. Поляков, журналист. Он корректно ответил на заданные вопросы, представил положительную характеристику от полиции и взял на себя обязательство соблюдать все требования в соответствии со Статьей 25 внутренней конституции…

Подпись: Василий Алексеевич Маклаков, секретарь Северной Звезды, 25 мая 1931». (Пер. – О.Г.)[13][13]

Я сижу в архиве Института Жаботинского в Тель-Авиве.

Передо мной две «Анкеты», составленные при вступительном опросе «профана В.Е. Жаботинского». Напомним, что «профаном» по масонской терминологии зовется любой человек, не являющийся масоном. Копии этих анкет любезно предоставлены Институтом Жаботинского, оригиналы же хранятся в архиве ложи «Северная Звезда» в Париже.

Приведем из этих документов отрывки, которые кажутся нам особенно характерными (пунктуация и стилистические особенности сохранены).

Из анкеты № 1/307:

«Париж, 17 января 1931

Д., М.,

По Вашему поручению я произвел анкету №1 проф.. В.Е. Жаботинскаго, результаты которой я имею честь Вам представить.

(Далее следует биография В.Е. Жаботинского, записанная с его слов. Эту часть анкеты мы здесь опускаем. – О.Г.)

сам он не собирается вернуться в Россию после освобождения ея от большевиков и он думает, что все евреи, пребывающие в России должны покинуть ее и образовать свое независимое еврейское государство. Он полагает, что еврейский народ, не имеющий в России своей родной территории, никогда не будет чувствовать себя полноправным членом среди народов этой страны. Он останется там всегда занозой, которой и самой будет не по себе и которая неизбежно будет вызывать раздражение в окружающей ея посторонней среде.

Проф.. производит впечатление очень сосредоточеннаго в себе и очень сильнаго человека <…> в разговоре, который он ведет очень сдержанно, обнаруживается его пламенный темперамент и непреодолимое упорство в достижении поставленной цели. Проф.. весь ушел в служение своему народу и он представляет собой классический тип воинствующаго патриота. Такое впечатление должны были производить Мадзини и Гарибальди. Трудно судить поэтому, в какой степени нуждается в масонском общении этот сильный, умный, упорный, отважный человек, весь пронизанный единой идеей, поглотившей всю его жизнь. Но сама эта способность проникнуться действенной и страстной любовью к своему обездоленному народу, эта ничем непоколебимая вера в правоту своего тяжкаго подвига, полное презрение ко всем опасностям и всем препятствиям, стоящим на пути к поставленной цели, глубокое спокойствие души узревшей истину и идущей к ней непреклонно, свидетельствуют о такой душевной высоте, что всякий масон должен приветствовать вступление в наш орден такого брата, как проф. Ж.»

Из анкеты № 2/308:



«Проф. Ж. слишком крупный и известный по своей общественной деятельности человек, чтобы в порядке анкеты, я счел нужным разспрашивать его об его взглядах на целый ряд обычных вопросов. Мне хотелось только определить насколько он подходит М(асонству – О.Г.).

Я спрашивал его, что он знает об М., и что его в нем привлекает. Он дал мне и на это вполне определенный ответ, как вообще все то, что он говорит;/ ясность и отчетливость повидимому основныя свойства его ума;/ он знает только/ но этого для него вполне достаточно,/ что М. служит тем основным ему близким идеям, над которыми в мире часто смеются или о которых в сутолоке практической жизни забывают; ему дорога мысль, что благодаря этому он сам может возвышаться над обычным уровнем жизни; именно это его привлекло и дальнейшия перспективы ему вовсе не нужны; он не думает, чтобы через М. можно было делать политику; для этого другия организации более приспособлены и этой стороны деятельности от М. он не ждет».

О деятельности Жаботинского в рядах ложи «Северная Звезда» известно немного.

Скудная информация об активности Жаботинского в жизни ордена объясняется не только тайным характером братства и строгой клятвой о неразглашении, данной при вступлении. Даже из того, что нам сегодня доступно, становится ясно, что работа в рядах «вольных каменщиков» была для Жаботинского всего лишь отдушиной среди непрестанных политических баталий за возрождение национального очага своего народа и его военных структур, среди отчаянных попыток предупредить европейское еврейство о надвигающейся коричневой опасности. Это была нечастая для него возможность переключиться с дебатов «земных» на темы духовно-возвышенные – «возвышаться над обычным уровнем жизни», как он говорил во вступительной анкете.

Об этом Жаботинский писал в своей статье «О "Вольном каменщике" М.А. Осоргина»:

 «Каждому человеку, если он воистину хочет быть человеком, нужно открыть для себя вторую, высшую жизнь»[14][14].

И все же именно повседневная борьба, требовавшая вечных разъездов по всему миру, была сутью его жизни. Жаботинского почти невозможно застать в Париже.

Въезд в Палестину ему запрещен британскими властями, но он неустанно перемещается из страны в страну, поддерживает сторонников ревизионизма, принимает рапорты отрядов Бейтара об их готовности к обороне своего народа – в том числе в своей будущей стране. Он предупреждает евреев Европы о страшной опасности, нависшей над ними.

В те нечастые периоды, когда Жаботинский находится в Париже, он по возможности принимает участие в работе «Северной звезды» и в ноябре 1932 года даже возведен в высокую - третью – степень, степень Мастера.

Но все же главными для него являются другие заботы.

Польша, Чехия, Латвия, Южная Африка, Австрия, Швейцария, Финляндия, Канада. Снова Австрия. Снова Польша…

Времени, да и сил, на прочие дела катастрофически не хватает.

В письме из секретариата ложи «Северная звезда» читаем:



«29 декабря 1935 года брат Жаботинский подал просьбу о своей отставке (“une demande de démission” - так в оригинале, правильнее было бы перевести «об усыплении", т.к. "отставок" у масонов не бывает – О.Г.), мотивируя ее "личными обстоятельствами". Эта просьба была с сожалением принята ложей "Северная звезда" и в свою очередь 2 января 1936 года доведена до сведения секретариата Великого Востока Франции, который подтвердил ее получение 8 января 1936 года…» (Пер. с франц.)[15][15]

На этом можно было бы завершить наш рассказ о не столь уж долгом пребывании Владимира Жаботинского в рядах вольных каменщиков.

Добавим однако к нему еще один очень символичный штрих.

Жан-Мишель Розенфельд, обладатель 33-го градуса посвящения, в свое время избранный на высший в масонской иерархии пост во Франции, обнаружил в парижских архивах ордена, в папке с анкетами В. Жаботинского, еще один документ, текст которого приводит в своем расследовании Д. Альфон. Это зеленоватого цвета ордер на арест, выданный в 1940 году Министерством внутренних дел правительства Виши:



«Жаботинский, Владимир,

рю Мари Дэви 6, Париж, Четырнадцатый округ.

Разыскивается. Еврей и масон»[16][16].

Однако вернемся к декабрю 1935 года, когда в «Северную звезду» поступила просьба Жаботинского об отставке.

Конечно, эта его просьба могла быть вызвана и нехваткой времени, и усталостью. Но автор рискнет предположить, что не только этим. В конце концов братья по ордену – среди которых многие, как мы уже знаем, были близкими знакомыми и друзьями Жаботинского – понимали и уважали его занятость и, вероятно, «Северная звезда», даже при его малой активности в ложе, не стала бы инициатором отставки.

И тут самое время вспомнить, что буквально в эти же дни, в ноябре 1935 года, находясь на пике своей популярности и в зените литературной и общественной деятельности, 55-летний Владимир-Зеэв Жаботинский пишет… завещание.

Чуть ниже мы приведем отрывок из него, здесь же отметим, что люди обычно прибегают к этому шагу (вовсе не находясь на смертном одре), если опасаются скорой кончины. В том числе насильственной.

А причин опасаться именно насильственной смерти у Жаботинского было предостаточно. Его резкие и пламенные речи и публикации против социалистических идей в сионизме, против теории классовой борьбы, за создание военных структур для давления на арабов на пути к еврейскому государству наверняка находили своих не менее пламенных противников. К тому же за два года до этого произошло таинственное убийство одного из лидеров рабочего движения в Эрец-Исраэль Хаима Арлозорова. В покушении тут же были обвинены ревизионисты во главе с находившимся в изгнании Жаботинским. И хотя это обвинение так никогда и не было доказано, оно послужило «казус белли» для длительного противостояния и вражды между левым лагерем и ревизионистами. (Чего стоит одно изобретенное Бен-Гурионом прозвище «Владимир Гитлер»!).

И все это сопровождалось постоянными переездами Жаботинского из страны в страну, выступлениями на многолюдных митингах, собиравших иногда целые стадионы…

Короче, у непреклонного и бесстрашного лидера ревизионистов были вполне реальные причины опасаться за свою жизнь.

И поэтому просьба об отставке из рядов «Северной звезды», которая последовала за написанным в Париже завещанием, может свидетельствовать не столько об усталости, сколько о внутреннем подведении итогов и о полном сосредоточении Владимира Жаботинского на самом главном для него, на том, что надо успеть завершить…

В то время, когда коллаборационистское правительство Виши выписывало ордер на арест «еврея и масона» Жаботинского, он был уже далеко от Франции. Как и всю свою скитальческую жизнь, он был снова в пути.

Летом 1940 года Жаботинский занимается в США подготовкой еврейских военных отрядов – нового «Еврейского легиона» – для борьбы с нацистами в Европе.

Снова, как и тогда, в 1915 году, он ведет отчаянную борьбу за создание еврейской армии. Снова его ярые противники находятся и в правительствах западных стран, и в сионистских организациях. Да и в самом движении ревизионистов есть несогласные с его политикой. Так же, как и в американских еврейских кругах, упорно старающихся «не замечать» идущей в Европе войны…

4 августа 1940 года, когда Жаботинский находился в военном лагере Бейтара под Нью-Йорком, его сердце не выдержало.

Ему не исполнилось и шестидесяти лет.

Узнав о смерти Жаботинского, потрясенный Осоргин, который сам в это время скрывался от преследований нацистов, писал заместителю главного редактора газеты «Последние новости» Полякову: «Правда ли об Влад. Евг.? Не слух ли только? Разве он был болен? Или внезапно? Один из замечательнейших людей нашего времени!»

6 августа 1940 года Нью-Йорк стал свидетелем одной из самых впечатляющих траурных церемоний в его истории.

Инспектор полиции Дж. де Мартино отрядил на ее сопровождение более полусотни патрульных. По его оценке, Жаботинского провожали в последний путь около 25 000 человек. Среди них дипломаты Великобритании, Польши, Чехии, других стран. Автомобильное движение вдоль многих улиц и авеню по пути следования траурного кортежа было полностью остановлено. В отпевании одного из выдающихся сыновей еврейского народа участвовали 200 канторов.

Уточним, это не был «последний путь» Владимира-Зеэва Жаботинского.

В своем завещании он указывал:

«Желаю, чтобы меня похоронили или же кремировали (мне это безразлично) в том месте, где меня застигнет смерть; и мои останки (если буду захоронен вне Палестины) не должны быть перенесены в Палестину иначе как по распоряжению еврейского правительства этой страны, которая будет создана». (Пер. с англ. – О.Г.)[17][17]

В соответствии с его завещанием, Жаботинский был погребен в той стране, где его настигла смерть: на кладбище «Монтефьори» в Квинсе.

А в том, что независимое государство в Эрец-Исраэль будет создано, он был твердо уверен. Пророческий дар и здесь ему не изменил. О скором появлении еврейского государства он говорил в уже упоминавшейся речи в 1938 году в Варшаве. Даже время создания этого государства он предвидел. В письме одному из молодых сионистов Жаботинский писал 27 ноября 1938 года:

«Твоему поколению суждено увидеть чудеса и совместными усилиями сотворить чудеса. Не падай духом из-за происходящих убийств... Я думаю, что, по очень осторожной оценке, в ближайшие десять лет еврейское государство в Палестине не только будет провозглашено, оно станет реальностью; скорее всего меньше чем через десять лет…» (Пер. с англ. - О.Г.)[18][18]

14 мая 1948 года было провозглашено создание Государства Израиль.

Декларацию Независимости зачитал ярый политический противник Жаботинского – Давид Бен-Гурион. Он же возглавил первое правительство Израиля, в которое вошли его единомышленники – социалисты. Они были заинтересованы стереть память о Жаботинском, который отвергал классовый подход, поскольку был против раскола народа.

Только спустя шестнадцать лет – когда Бен-Гуриона сменил на посту премьер-министра Леви Эшколь – новое правительство постановило выполнить волю Зеэва Жаботинского.

И вот тогда – в действительно последний путь – Жаботинского с почетом провожало полмира. 

 

Начался этот путь 6 июля 1964 года в Нью-Йорке. Как дань города великому человеку знаменитая площадь Таймс-сквер в этот день носила имя «Площадь Жаботинского».



В нью-йоркскую «Young Israel Synagogue» были доставлены гробы с останками Зеэва Жаботинского и его супруги Иоанны, которая скончалась в 1949 году. Тысячи людей собрались на торжественную траурную церемонию. Официальный представитель Государства Израиль, генеральный консул в Нью-Йорке зачитал указ Президента о перезахоронении – как и оговаривалось в завещании Жаботинского. В церемонии принимали участие многочисленные представители общин из стран Латинской Америки, лидеры и рядовые члены американских еврейских организаций, специально прибывшие из Израиля руководители партии Херут (наследницы движения ревизионистов) и сын Жаботинского – Ари.

Из Нью-Йорка самолет взял курс на Париж, который много лет был домом для Жаботинского.

7 июля уже столица Франции оказывала государственные почести Зеэву Жаботинскому. Часть аэропорта Орли была украшена сотнями флагов Франции и Израиля. В торжественной церемонии здесь участвовал находившийся в те дни во Франции премьер-министр Леви Эшколь. Среди множества представителей двух стран были генералы, члены французской Национальной Ассамблеи и министры.

Можно не сомневаться, что среди ее участников находились и уцелевшие в войну собратья Жаботинского по ложе «Северная Звезда».

Вечером 7 июля 1964 года самолет с останками Зеэва Жаботинского и Иоанны приземлился в аэропорту Лод. Здесь их встречали высшие офицеры всех родов войск Армии обороны Израиля, в создании которой Жаботинский сыграл огромную роль. Его боевые соратники торжественно возложили на крышку гроба офицерскую саблю Жаботинского, хранящуюся в музее его имени. Кортеж в сопровождении военного караула двинулся в Тель-Авив, и тысячи людей провожали его вдоль всего пути.

Половину следующего дня нескончаемые потоки людей шли мимо покрытых государственными флагами гробов, установленных в Тель-Авиве. Во второй половине дня 8 июля кортеж двинулся в Иерусалим, где на следующий день состоялось торжественное захоронение на горе Герцля.

Владимир-Зеэв Жаботинский – «вечный странник», как называл себя он сам, «человек вселенский», как называл его Михаил Осоргин, – наконец, обрел свой дом.

В стране, за создание которой он боролся всю жизнь.

На земле, где когда-то величественно возвышался не символический, а сотворенный руками мастеров подлинный Храм Соломона.

Сегодня почти в каждом городе Израиля есть улица Жаботинского. А его облик был увековечен на государственном казначейском билете и монете в сто шекелей[19][19]. 

 

100 шекелей. 1979 

 Монета 100 шекелей. 1985



Автор приносит благодарность Институту Жаботинского в Израиле, Тель-Авив, и сотрудникам архива Института за профессионализм и помощь при работе с документами в архиве.

Тель-Авив

январь, 2013 г.

 

…………………………………………………………………………………………………



Еще лет тридцать назад от одного моряка-одессита я

услышал историю, буквально ошеломившую меня.

Как-то под аргентинским фрахтом мой случайный знакомый
зашел на Красное море, в израильский порт Эйлат. Уже сам по
себе этот факт для тех лет был довольно неожиданным. С 1967
года мы с этим государством вообще никаких отношений не
поддерживали. А что можно было узнать о нем из наших газет
или телевизора? Кроме того, что это - агрессор - и что там
не все, как у людей, - больше ничего.

И тут этот одесский парень, уже повидавший на свете немало,


"к слову" рассказал то, что сам не мог осмыслить

...В марте 1949, когда основные события Войны за


независимость разворачивались на севере только что
созданного Израиля, какая-то умная еврейская голова еще раз
внимательно "просмотрела" решения ООН о разделе Палестины
на два самостоятельных государства. Просмотрела и поняла,
что в этом документе южные границы нового государства четко
не обозначены, а значит, все-таки есть место для
самодеятельности.
На свой страх и риск этот военный бросил на юг группу
десантников. Отбирались добровольцы. Люди эти шли на явную
смерть. Чем дальше они удалялись на юг, тем реальнее
становилась угроза быть отрезанными от основных сил. И вот
эти плохо вооруженные, разговаривающие к тому же на разных
языках люди, преодолев более 500 километров по мертвой
пустыне, вышли к Красному морю и ворвались в прибрежный
населенный пункт. Десантников здесь никто не ждал.
Малочисленный иорданский гарнизон в панике бежал... Так без
единого выстрела Израиль получил выход в Красное море, что
потом было официально закреплено в специальных
международных документах.
Солдаты шли умирать, поэтому никто не подумал прихватить с
собой обычный израильский флаг. Пришлось водрузить
необычный - на белой простыне с помощью чернил дорисовали
шестиконечную звездочку и все необходимое. Командир
десантников отстучал главе государства историческое
"радио": "...Сегодня, такого-то числа, такого-то года, наши
ребята подарили Израилю выход в Красное море...".

Восхищаясь этим "броском на юг", морячок все время


недоумевал. Он никак не мог отказаться от навязанного всем
многолетнего стереотипа. Евреи воевали? И еще с такой
решимостью?! Нет-нет! Здесь что-то не так+

А историю эту я вспомнил, пробираясь как-то мимо


заброшенных могил, по узкой тропинке нашего одесского 3-го
кладбища. С овальной фотографии, закрепленной на гранитной
плите одного из памятников, на меня внезапно взглянула
очень красивая молодая девушка в морском берете со
звездочкой, тельняшке и гюйсе. Под фотографией было
написано "Памяти Симочки Индик, погибшей в годы войны".

Кажется, так...

Где она проходила службу? И кем - связистом? Медработником?
В разведке? Где и при каких обстоятельствах погибла?

Конкретно за нее ответили другие.

Не все торговали в лавке. Далеко не все отсиживались в Ташкенте... на "5 м Украинском фронте".

Евреи воевали.

Об этом не писали, не снимали, не говорили громко.
Статистика противоречила официальной политике, потому была
вредна. Да и не говорили бы до сих пор. Просто время другое
- такое лицемерие уже не проходит... О многих просто
забыли. О многих забыли не просто. Их бы и сейчас с
удовольствием "перевели" в другую национальность. Лишь
единицы получили Золотую Звездочку. Давали, когда уже
очень-очень нельзя было не дать... Да в этом ли только дело?

Награжденные и ненагражденные... Обычные рабочие войны. По меткому выражению И. Эренбурга, "...никому не передоверившие свое право на месть". Их сотни тысяч.

...А комиссар ледокола "Сибиряков"?
О подвиге "Сибирякова" писали даже в отрывных календарях. О
комиссаре же - ни слова... После неравного боя с линкором
"Адмирал Шеер" немцы сняли с тонущего ледокола экипаж.
Сошли все, даже вынесли на носилках капитана...
Не сошел лишь комиссар - Зейлик Абрамович Элимейлах. Он
утонул вместе с судном, в ледяной воде, на виду у всех  у
флага, прижав руку к козырьку...

Эти евреи всегда не так, как все...

В немецкой истории Второй мировой войны ("Битва на море")
отдельно упоминается подвиг этого человека, исполнившего
свой долг до конца. В немецкой, но не в нашей...

Когда-то по горячим следам, в память Элимейлаха в Карском


море был назван остров. Теперь же нам говорят, что остров
назван, по-видимому, в честь... норвежского исследователя
Арктики.

Никто не помнит.

И на ум не приходит, что комиссар "Сибирякова" - еврей из
Гомеля, отмеченный за свой подвиг... орденом Отечественной
войны II степени(?!).

А Ефим Дыскин?

В ноябре 1941-го под Волоколамском, когда погиб весь
орудийный расчет, он сам точным огнем уничтожил четыре (!)
танка. Сам подносил, заряжал, стрелял...
"Молчал" весь участок фронта. Зам. начальника Генерального
штаба Василевский спросил: "Чья пушка стреляет?". Стреляла
пушка Дыскина.
Он, тяжело раненный, продолжал вести бой, уничтожив прямой
наводкой еще три (!) танка.

Этим евреям больше всех надо...

Когда уже престарелого маршала Жукова спросили, какое
представление на звание Героя больше всего запомнилось, он,
не задумываясь, ответил: "Представление на 17-летнего
наводчика орудия Дыскина".

Жуков считал его погибшим. Но Дыскин выжил, как говорится,


всем смертям назло.

А Леня Окунь?

Он был первым и единственным в Красной Армии 14-летним (!)
кавалером двух орденов Славы. Все перепало на долю этого
мальчика - муки и унижения Минского гетто, убийство
родителей, тяжелые ранения и дерзкие партизанские рейды. Он
стал "стреляным" бойцом, бесстрашным военным разведчиком,
народным мстителем.

Чему только эти евреи учат своих детей уже с малых лет?+

А 27-летний полковник Юфа?
В 1943-м он сумел без потерь (!) переправить через Днепр в
полном составе (!) несколько (!) гвардейских минометных
частей. "Катюши" потом сыграли чуть ли не решающую роль в
Киевской наступательной операции.
И это в то время, когда рядовому давали Золотую Звездочку и
- поначалу - даже звание майора (!), если он переплывет
Днепр и закрепится до подхода основных сил. А тут целые
минометные части!

Эти евреи всегда что-нибудь придумают...

Трезвый расчет, хладнокровие и мужество сделали свое дело -
Юфа для всех приблизил час Победы.

А контр-адмирал Абрам Богданович?

Он был самым "большим" морским начальником в блокированном
Ленинграде. Была такая должность - начальник охраны водного
района Невы. Кроме всего прочего, чем же занимался этот
Абрам?

В Нарвском заливе немцы "засеяли" минные поля, обозначая


для себя проходы вехами. Богданович разгадал их "систему"
и... переставлял вехи. Немцы, двигаясь, как им казалось,
безопасным фарватером, натыкались на свои же мины. Только
за один раз три новеньких эсминца нашли себе здесь могилу.
А сколько было таких "разов"?

Эти евреи всегда хитрят...

Моряки называли его Абрам Невский - что-то среднее между
Абрамом Богдановичем и+ Александром Невским.

А комиссар Брестской крепости?


У него была "удачная" фамилия - Фомин. Остальное, правда,
"подвело" - Ефим Моисеевич. Все, что мы знаем о Брестской
крепости: организованный отпор врагу, осмысленность
действий, решимость сражаться до конца - все это -
32-летний полковой комиссар Фомин.
В итоге - предан одним из "защитников-героев": расстрелян,
не отходя от ворот крепости.

Немцы выстроили только что захваченных в плен и чисто


автоматически приказали: "Коммунисты, комиссары, евреи...".

Среди грязных, изможденных, без документов и знаков


отличия, в лохмотьях... никак нельзя было определить, кто
есть кто.

Один из защитников указал на Фомина: "Это не просто еврей,


это самый главный... Он заставлял оказывать сопротивление".

Так этим евреям и надо...

В 1965-м, к двадцатилетию Победы, искали, кому еще дать
Золотую Звездочку за Брест. На Фомина не хватило+

А командир особого разведывательного партизанского отряда


Дмитрий Николаевич Медведев? Еще один с "удачной" фамилией+

Кто не читал "Сильные духом"?

Кто не слыхал о легендарном Николае Кузнецове? Это он,
Медведев, чекист и контрразведчик, готовил, наставлял и
руководил Кузнецовым - "Зибертом". Это его люди в глубоком
тылу, на Западной Украине, наводили ужас на "новых хозяев".
Это он не давал покоя фашистским прихвостням, напоминая,
что возмездие неотвратимо.

И в отряде Медведева, как и в отрядах Ковпака и Вершигоры,


было немало евреев-подрывников, разведчиков, медработников.
Рядовых и офицеров "с еврейской смекалкой". Мужчин и
женщин, детей и подростков.

Звездочку Героя Медведев получил еще в 1944-м. В лихие


1950-е, в пору борьбы с космополитизмом, изгнанный из
органов ..."по состоянию здоровья" и ушедший из жизни всего
в 56 лет.

Эти евреи всегда отсиживаются где-то в тылу+

А морской летчик Михаил Плоткин?

Это он 8 августа (!) 1941 г., а затем вторично (!) 9


августа бомбил+ Берлин.

Этим евреям всегда мало+

Поднялись с острова Сааремаа, на Балтике, с максимально
возможным боезапасом, отбомбились и вернулись на базу.
Германия замерла+
В начале войны Звездами не разбрасывались. Плоткин получил+

А командиры подводных лодок?

Это летчиков готовили, как шоферов. Трехмесячные курсы - и
за штурвал. Командиры подводных лодок были
профессиональными моряками, гордостью русского флота+

И здесь евреи "наследили".

Эти евреи - везде они есть+

Израиль Фисанович, Иосиф Израйлевич, Григорий Кукуй, Исай


Зельбст, Александр Каутский, Владимир Коновалов, Самуил
Богорад, Аркадий Моисеев, Илья Браун, Эдуард Бродский,
Исаак Кабо, Роман Линденберг, Яков Хмельницкий, Иосиф
Юдович, Бенцион Буянский, Мойсей Шлионский, Семен Эпштейн,
Сергей Могилевский, Израиль Сивориновский, Адольф Резников,
Абрам Темин, Израиль Быховский, Евгений Расточиль, Абрам
Александровский, Василий Комаров, Григорий Гольдберг, Борис
Марголин.
И это только самые-самые - 27 из 229 командиров подводных
лодок, участвовавших в боевых походах. Многие погибли. Трое
- Фисанович, Богорад и Коновалов - стали Героями Союза.
Замолчать их не смогли...

А сколько флагманских штурманов, командиров бригад (!) и


дивизионов (!) или просто - рулевых, акустиков,
торпедистов? Были, оказывается, евреи даже подводники.

Так это было...

Так же, как и было другое. Во все послевоенные годы, когда
в маляры или портные - пожалуйста! Зарабатывайте деньги...
В моряки? Вы что?! Надо знать свое место...

Только ли в моряки?!

А командующие "фронтами тыла"?

А Исаак Мойсеевич Зальцман?

В 33 года - директор Путиловского завода в Ленинграде.
Узнай об этом, царь-батюшка перевернулся бы в гробу.

В 36 лет - директор Танкограда(!) в Челябинске,

одновременно - зам. наркома танковой промышленности, а
затем и нарком(!).

Это благодаря Зальцману весь мир увидел 7 ноября 1941 года


на Красной площади в Москве, на историческом военном
параде, танки.

Сталин позвонил Зальцману в Челябинск. Где взять танки?


Ничего нет, нет стартеров, успеть к 7 ноября невозможно+
Зальцман сообразил: "Будут танки на параде! Я погружу их на
железнодорожные платформы, а мои механики установят
стартеры прямо на ходу, уже по дороге в Москву+ Успеем+"

Успели. Танки, сойдя с железнодорожных платформ, уже своим


ходом, двинулись на Красную площадь. А дальше - на
передовую+

Звезду Героя Социалистического Труда Зальцман получил одним


из самых-самых первых - в конце 1941 года!

А что потом? Опять в начале 1950-х, в результате все той же


борьбы с космополитами, снят со всех должностей, лишен
всего+ Всего, кроме умения думать и работать. Так и
трудился +рядовым мастером цеха на одном из уральских
тракторных заводов.

Эти евреи, эти Исааки+ с Мойсеевичами всегда пристроятся+

А разве не были героями те, по воле которых на голом месте
возводились заводы и города, строились ракеты и корабли,
осваивались пустыни, выпускалось новое вооружение и
медикаменты? Все это, не обращая внимания на "графу"...

Лавочкин, Ванников. Нудельман. Гуревич, Котин, Миль,


Сандлер, Рубинчик, Котляр, Харитон, Зельдович, Галлай,
Носовский... И еще многие-многие. И еще...

И все те Трижды и Дважды... - о которых мы знаем и о


которых даже не догадываемся до сих пор - многие Указы были
закрытыми. Были и остаются таковыми+

И просто герои повседневные, перед которыми снимали шапку


на рабочем месте - в цехах, институтах, больницах, на
стройплощадках, полигонах.

...Евреи не воевали, пока их к этому не принуждали. А если


уже воевали, то с чувством национального достоинства, никак
не меньшим, чем у того народа, среди которого находились.

Так и воевали, и создавали, и жили.

...Израиль. Эйлат. Конец ноября.

По одесским понятиям - глубокая осень. Здесь - тепло.


Ультрасовременный курортный город. Разноязычная толпа.
Ночь. Море света и шума. Выхожу на боковую набережную,
находящуюся как бы в стороне от этой жизни. Из темноты
слышен "голос" аккордеона: "+Но и Молдаванка и Пересыпь
обожают Костю-моряка+". Иду на этот голос. Наши люди теперь
есть везде. И тут совершенно внезапно буквально натыкаюсь
на памятник с трудноразличимыми силуэтами. Что же это?

А это бронзовый монумент десантникам, завоевавшим Израилю


выход в Красное море+

Тем самым десантникам!

Что же изображает памятник?

+По шесту спускается молодой парень, он только что водрузил


израильский флаг. Взгляд его устремлен вверх, другие -
удерживают шест, их взоры обращены на развевающее полотнище.

Что двигало этими людьми?

О чем думали они, шагая днем и ночью через голую пустыню -
к морю, скорее всего, навстречу смерти? На что
рассчитывали? Этот "чернильный" флаг, определивший южные
границы государства, мог бы рассказать о многом...

Все-таки дошли!

Все они разного возраста - от молодого, необстрелянного -
до старика-усача. На головах - наши пилотки, польская
"конфедератка"...

Наверняка среди них были парни, прошедшие и Сталинград, и


Днепр, и Одессу...

У всех разное оружие. Все одеты по-разному.

Все разное. Одинаково лишь одно - все крепко держат оружие!

С того времени - до сих пор...

Навсегда.

За присланный материал благодарим нашего постоянного


читателя Бориса Кипниса, г. Киев
 Михаил Пойзнер

жжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжж

К Дню рождения Зингера

В 13 лет он начал зарабатывать деньги в качестве подмастерья механика, но вскоре решил, что в нем умирает великий актер, и примкнул к бродячей театральной труппе. Начинающий артист обладал даром убеждения и завидными внешними данными. Однако для успеха этого оказалось мало Покинув сцену, Зингер пошел простым разнорабочим на строительство канала Эри. Работа была очень тяжелой, особенно когда приходилось вручную долбить горные породы. И в короткие часы отдыха Зингеру пришла мысль механизировать этот процесс. Он придумал новую разновидность бура и в 1839 году догадался запатентовать свое изобретение. Каково же было удивление -передового рабочего-рационализатора-, когда всего за несколько месяцев патент принес ему невообразимую сумму – $2000! Увы, ошарашенный удачей, Зингер второй раз наступил на грабли: на вырученные деньги он организовал собственную театральную труппу, которая распалась спустя пять лет Оказавшись на бобах, Зингер решил больше не испытывать судьбу. Он работал на скромной должности в типографии, но при этом продолжал изобретать. Его захватила мысль усовершенствовать наборную машину. Специально под этот проект изобретатель снял мастерскую, где изготовил рабочую модель. Но продать ее так и не удалось: в мастерской произошел взрыв, уничтоживший новую типографскую машину. Пришлось Зингеру искать другую мастерскую, и тут он… забыл о полиграфии. Новое помещение принадлежало предпринимателю, торговавшему швейными машинами, которые очень часто ломались. И Зингер увлекся этой проблемо Чертежи прообраза швейной машинки появились еще в начале XVII века. Двести лет спустя американскому механику Элиасу Хоу удалось создать первый работающий агрегат, позволявший делать не более десяти стежков подряд. Но чтобы техническая диковина пришла буквально в каждый дом, потребовался уже не инженерный ум, а предприниматель В середине XIX столетия джентльмены считали, что дамы – существа слишком нежные и порывистые, чтобы управляться со сложными механизмами. Кроме того, бытовало мнение: стоит освободить женщин от домашней рутины, как они начнут проводить много времени за пределами дома, чаще встречаться с подружками, а там – вредные идеи, увлечения и бог знает что еще Зингер поставил себе задачу создать надежный бытовой прибор массового спроса. В отличие от Хоу, которым двигало чувство сострадания к жене, проводившей многие дни за шитьем, Зингер увидел в швейной машине огромный коммерческий потенциал. Занятых у приятеля сорока долларов и одиннадцати дней напряженного труда ему хватило, чтобы изготовить первый в мире агрегат, который годился для продвижения в широкие покупательские массы. Машинка Зингера имела прямую иглу с ушком, скользящий челнок, лапку для фиксирования ткани и зубчатое колесо, позволявшее ее двигать. А со временем ко всем этим усовершенствованиям добавилась ножная педаль с колесным приводом, заменившая неудобный ручной рычаг В 1851 году Зингер запатентовал свою машинку и выставил опытный образец на продажу, оценив его в $100. И безрезультатно. Главы семейств не собирались тратить такие деньги. Ведь их жены прекрасно справлялись с шитьем при помощи иголки с ниткой. А владельцы мастерских, использовавшие дешевый труд бесправных швей, еще меньше были заинтересованы в новинке Стимулировать спрос могло лишь какое-то принципиальное новшество. И изобретатель придумал очевидную сейчас, но передовую в те времена систему. Он решил создать долгоиграющий товар. Если до Зингера любые механизмы после поломки отправлялись на свалку или на фабрику для ремонта, то его клиенты могли сами заказывать необходимые запчасти и устранять неисправности. Швейная машинка стала первым бытовым прибором, допускавшим ремонт в домашних услов В 1854 году Зингер основал вместе с адвокатом Эдуардом Кларком компанию I.M.Singer and Co. со штаб-квартирой в Нью-Йорке. Он убедил партнера и сторонних инвесторов вложить максимум средств в строительство завода для массового выпуска швейных машинок со сменными комплектующими. Это было первое в мире производство такого рода Чтобы продукция успешно продавалась, Зингер провел беспрецедентную кампанию в прессе, так что опыт театрального антрепренера все-таки пригодился. Уже в 1855 году офис его фирмы завалили заказами из всех штатов Америки. В том же году первый приз на Всемирной промышленной выставке в Париже открыл для нового бытового прибора рынок Старого Света. А за следующие ударные пять лет I.M.Singer and Co. стала крупнейшим в мире производителем швейных машино Первые успехи вызвали и первые дрязги: Элиас Хоу подал иск к Айзеку Зингеру. И хотя их машины отличались как небо и земля, суд после долгих проволочек обязал Зингера выплатить истцу $15 тыс. Тот не особо сопротивлялся и заплатил. Других конкурентов он предпочитал просто перекупать на корню (или хотя бы их патенты). Зингер мог себе это позволить: ежегодные продажи его компании росли фантастическими темпами. Начав с тысячи машинок в год, она за первые пятнадцать лет существования увеличила оборот в 127 раз, и все благодаря изобретенным Зингером маркетинговым технологиям Айзек Зингер, по всей видимости, первым изобрел то, что значительно позже назовут ФОКУС-ГРУППОЙ и direct marketing. Он первым начал выпускать машины, ориентированные не на промышленное производство, а на обычных домохозяек. Это потребовало тонкого учета психологии покупателей. Но Зингер хорошо знал женщин. У него было пять официальных жен и множество любовниц. Обвинения в неуплате алиментов, многоженстве и жестоком обращении со своими благоверными преследовали бизнесмена всю жизнь. Кстати, ходили слухи, что одна из жен Зингера послужила натурщицей для французского скульптора Фредерика Бартольди, с которой он изваял знаменитую Статую Свободы, установленную в Нью-Йорк Предприниматель не сомневался: главное – убедить в необходимости покупки именно жен, а дальше уж они найдут способ, как заставить своих мужей раскошелиться. Но чтобы убеждение подействовало, необходимо было обращаться к домохозяйкам напрямую. Но газет и журналов, издававшихся специально для них, не было. А по всем домам разносчиков-коммивояжеров не разошлешь – страна-то немаленькая. Зингер нашел выход: он стал искать покупательниц в театрах, размещая рекламу на программках спектаклей, а также в церквах: описания швейных машинок раздавались прихожанкам на проповедях вместе с религиозной литературой Ради того чтобы сделать свою продукцию доступной миллионам семей, Зингер пошел на еще один революционный маркетинговый ход. Уже в 1854 году он начал продавать машинки по схеме hire-purchase (лизинг-покупка). Эта особая система рассрочки отличалась от общепринятой тем, что покупатель сначала брал товар как бы напрокат, вносил за него ежемесячную арендную плату и был волен вернуть его продавцу в любой момент, когда пожелает. А когда сумма арендных платежей за машинку достигала розничной цены товара, можно было оставить ее себе насовсем. Полной уверенности в том, что именно Зингер предложил такую технологию, нет. Есть сведения, что истинным отцом hire-purchase был его партнер Эдуард Кларк. Но, как бы то ни было, она позволила резко увеличить на порядок объемы продаж и вывести I.M.Singer and Co. в мировые лидеры. А впоследствии благодаря росту товарооборота цены на машинки Singer были снижены также на порядок: со $100 в 1854 году до $10 в 1890-м. Среди других торговых находок Зингера можно отметить пионерное внедрение постпродажного сервиса. А также то, что впоследствии назовут BTL-акциями. На ярмарках и в богато декорированных салонах его машинки демонстрировали не бойкие парни-дилеры, а специально нанятые красавицы. На них обращали внимание и мужчины, и их спутницы. Первые – понятно почему, а для вторых успех у мужчин теперь был неразрывно связан с обладанием швейной машинкой Singer. Все эти новации привели к тому, что компания Зингера быстро завоевала не только американский, но и мировой рынок. Уже в 1861 году продажи в Европе превысили ДОМАШНИЕ, а спустя два года предприятие было преобразовано в корпорацию Singer Manufacturing Company с полумиллионным уставным капиталом. К 1874 году более половины всех выпускавшихся в мире швейных машинок несли на себе логотип Singer – красную букву S и изображение девушки, сидящей за аналогичным агрегатом. А через год основатель ШВЕЙНОЙ империи умер, оставив наследникам огромное по тем временам состояние в $13 млн. Впрочем, и наследников Айзек Зингер наплодил немало – целых две дюжины дете К началу ХХ столетия детище Айзека Зингера перешло заветный двадцатимиллионный рубеж: столько швейных машинок компания выпустила за полвека своего существования. В 1908 году штаб-квартира ЗИНГЕР переехала в один из первых небоскребов Манхэттена и располагалась в этом здании еще полвека. Именно здесь разрабатывалась стратегия нового генерального наступления на рынок с помощью невиданных тогда еще электрических швейных машин. И к началу Первой мировой войны годовой объем продаж компании достиг рекордной отметки – 3 млн. штук. Изделия Singer знали тогда без преувеличения во всем мире. Во времена, когда еще не научились привлекать «звезд» для рекламы продукции, добровольные и бескорыстные комплименты знаменитостей дорогого стоили. А швейные машинки ЗИНГЕР хвалили все – от полярного исследователя адмирала Ричарда Бэрда, который захватил с собой в Антарктиду целых шесть машинок, до Махатмы Ганди, заявившего, что -швейные машинки ЗИНГЕР – это одно из немногих полезных изобретений человечества-. А еще раньше, в конце XIX века, газеты сообщали, что русский царь Александр III приказал сшить для своей армии четверть миллиона походных палаток – с помощью, конечно, тех же машинок ЗИНГЕР. www.isramir.com