Точка зрения: революция и конституция - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Точка зрения: революция и конституция - страница №1/1

«Сравнительное конституционное обозрение».–2011.–№1(80).–С.157-167.
ТОЧКА ЗРЕНИЯ: РЕВОЛЮЦИЯ И КОНСТИТУЦИЯ
Революция и конституция

О советских истоках российского конституционализма



Владимир Пастухов — член Редакционного совета журнала «Срав­нительное конституционное обозрение», доктор политических наук, кандидат юридических наук.

vladimir.pastoukhov@gmail.com

В статье рассматривается проблема российского конституционализма через призму его исторического становления. По мнению автора, революция есть бунт, ставший восстанием против лжи всех старых режимов, а конституция есть закрепление победы этого восстания против лжи. ТВ настоящее время революция продолжается, и в скором времени должна последовать новая контрреволюционная волна, от результатов которой будет зависеть, сумеет ли новое постсоветское общество конституироваться, или революция будет набирать обороты до тех пор, пока насилие не разорвет российское общество изнутри.

Ключевые слова: конституционализм; революция; бунт; Лаврентий Берия; насилие; постсоветское общество.

«Насилие — повивальная бабка

каждого старого общества,

беременного новым».

Карл Маркс «Капитал» (т. 1, гл. 31)


Среди всех приватизаций, имевших место в России за последние двадцать лет, привати­зацию юристами исследований в области кон­ституционализма можно рассматривать как одну из самых изысканных.

Социологам и политологам российская Конституция неинтересна, поскольку для них она является не столько реальным, сколько виртуальным объектом исследования. Зато правоведы кажутся вполне довольными со­бой, сосредоточившись на сугубо юридиче­ских аспектах доставшейся им в почти не­ограниченное пользование конституционной тематики. Политическая природа конститу­ционализма остается в России «terra incog­nita». Чтобы восполнить этот пробел, автор решил сосредоточить внимание исключитель­но на вопросе о политических предпосылках российского конституционализма.

С политической точки зрения проблема русского конституционализма неотделима от проблемы русской революции. Путаная судь­ба российского конституционализма есть от­ражение не менее путаной судьбы российской революции, и, по мнению автора, изучать их нужно во взаимосвязи друг с другом, что вы­текает из самой природы конституционализ­ма.

1. Связанные одной цепью

Конституционализм — достаточно молодое явление по историческим меркам. Он ровес­ник Нового времени. Рассуждать о конститу­ционализме вне контекста Нового времени, вне связи с идеями европейского просвеще­ния и одухотворенной ими европейской ре­волюции контрпродуктивно. Нет и не может быть конституционализма вне времени и про­странства, хотя именно к этому стремятся все наши абстрактные рассуждения.

Также, конституционализм внутренне не­разрывно связан с европейскими буржуазны­ми революциями Нового времени и их идеологией. Пониманию этого, однако, нам ме­шает крайне узкое и догматизированное от­ношение к революции в современной России. Почему-то в России революцию предпочита­ют рассматривать в рамках парадигмы «ра­дикальных перемен», как своего рода «выс­шую форму реформаторства». Если тихо и медленно — то реформа, а если шумно и бы­стро — революция. Тем самым игнорируется и замалчивается главный признак любой ре­волюции — ее насильственный характер. Ре­волюция — это всегда хаос, социальная дез­организация, гибель порядка и торжество не­управляемой энергии масс. То есть, стремясь подчеркнуть нечто производное (хотя по- своему также важное) — исторический смысл и значение революции, отодвигают на второй план ее базовую, сущностную характеристи­ку — насилие.

Но и это не все. Есть существенная раз­ница между бунтом и революцией. Бунт так же древен как мир. Революция (как и консти­туция) — явление относительно новое. Вся­кая революция есть бунт (насилие), но не всякий бунт (насилие) есть революция. В чем же разница?

Бунт не направлен против насилия вооб­ще. Это вспышка неорганизованного насилия против организованного насилия (старого по­рядка), которая заканчивается установлени­ем другого организованного насилия (ново­го порядка). После завершения бунта власть переустанавливается, так или иначе, на тех же началах, что и до этого, но с новыми людь­ми на вершине властной пирамиды.

Революция же направлена именно против насилия вообще. Это неорганизованное на­силие, которое сметает организованное наси­лие (старый порядок) для того, чтобы на его месте водрузить некий совершенно необык­новенный «правовой порядок», то есть такой новый порядок, в котором насилие ограниче­но правом. Бунт по-настоящему становится революцией только в эпоху Нового времени, когда общество проникается просветитель­скими идеями равенства всех перед законом, верховенства закона, разделения властей, то есть «конституционными» идеями.

Революция и конституция — близнецы, рожденные Новым временем. Они неотдели­мы друг от друга и неотделимы от идеи, фи­лософии и верований настоящего. Вне этой философии, вне этого поклонения праву ни революция, ни конституционализм не имеют ровным счетом никакого смысла. Без них бунт останется бунтом, а закон — законом. Ведь и в самом древнейшем из обществ власть стремилась к тому, чтобы законы со­блюдались, но это не делало эти общества конституционными.

Бунт превращается в революцию тогда, когда обществом овладевает великий миф о том, что возможна власть без насилия. Рож­дается великая иллюзия о возможности пре­одоления разрыва между «действительной конституцией», то есть привычками, обычая­ми, негласными правилами жизни сотен ты­сяч людей («понятиями» — в русском вари­анте), и писаными законами, разрыва, освя­щенного вековой традицией, разрыва, каза­лось бы, такого же естественного, как сама жизнь. Ложь, издревле шедшая рука об руку со старым порядком, ложь, при которой пи­саные правила для одних сосуществовали с неписаными правилами для других, вдруг ста­ла нестерпимой для просвещенного общест­ва. Революция есть всего лишь бунт, ставший восстанием против лжи всех старых режимов с их разделением на «конституцию жизни» и «конституцию власти». Конституция, в точ­ном смысле слова, есть закрепление победы этого восстания против лжи.

Без этой всеобщей мобилизации против лжи, без того, чтобы население, вдруг ста­новящееся нацией, поверило в возможность жизни без насилия и попало под гипноз про­светительских идей, невозможна никакая революция и никакой конституционализм. Между старым и новым миром именно «пра­во» проводит жирную черту. Право есть за­кон, умноженный на справедливость. Рево­люция устанавливает порядок, основанный не просто на законе, а на «правовом законе», который подобно губке, вбирающей воду, во­брал в себя великие идеи равенства, свободы и братства. И только благодаря этому мы вы­деляем такой порядок из всех других, ранее существовавших. «Правовой закон» кладет конец исторической эпохе насилия. По край­ней мере, в мечтах.

Итак, конституция рождается в Новое время из революции. Значит, конституция рождается из насилия. Но конституция толь­ко потому рождается из этого насилия, что в нем самом, грубом и страшном, уже изна­чально были разлиты идеи конституциона­лизма. В лаву народной ярости оказался под­мешан волшебный эликсир, и когда лава ста­ла остывать, эликсир этот начал действовать, преобразив тот новый мир, который вырос на плато вокруг взорвавшегося вулкана.

Здесь важно зафиксировать несколько принципиальных моментов.

Во-первых, если общество не подпало под влияние конституционных идей, не варилось в этом котле очень долго, то никакой бунт ему не поможет, какими бы красивыми словами его не называли. Хаос будет все равно рано или поздно превращаться в хаос, а насилие будет оставаться насилием. Мало назваться конституционалистами и написать самую му­друю из всех конституций. Как говорил Томас Карлейль, такая конституция не будет стоить и той бумаги, на которой она написана, если общество в целом не проникнется идеей, нет, манией обуздания насилия.

Во-вторых, конституционная составляю­щая революции становится заметной только на ее «исходе», когда лава революционного насилия начинает остывать, когда выпарива­ется все то гнусное и грязное, что сопровож­дает любую революцию, и на дне остаются те самые «конституционные идеи», которые были растворены в этой лаве с самого нача­ла, но были не видны, пока полыхало пламя. Речь, конечно, идет о действительной рево­люции, где эти идеи реально присутствуют.

Как это ни парадоксально, но конституци­онализм, порожденный революцией, реально выходит на сцену только на этапе контррево­люции, когда начинает оформляться новая социальная организация и революционная стихия начинает спадать. При этом следует учесть, что контрреволюция также насиль­ственна, как и сама революция. Контррево­люция, как правило, происходит не одномо­ментно, а толчками, шаг за шагом. И точно также, шаг за шагом, происходит утвержде­ние в послереволюционном обществе кон­ституционного порядка.

Поэтому, говоря о российском конститу­ционализме не как о юридическом, а как о политическом явлении, необходимо опреде­лить его привязку к русской революции, най­ти ту точку, в которой начал формироваться «антинасильственный консенсус» населения, который является единственной предпосыл­кой и гарантией подлинного конституциона­лизма. По мнению автора, точка эта находит­ся не совсем там, где ее традиционно ищут, — в дореволюционных конституционных экспе­риментах с Государственной думой. На наш взгляд, предпосылки современного россий­ского конституционализма как политиче­ского феномена сформировались именно в советскую эпоху и имеют непосредственное отношение к судьбе большевистской рево­люции.



2. Точка конституционного отсчета

Точкой исторического отсчета для российско­го конституционализма можно считать июль­ский Пленум ЦК КПСС 1953 года. События того времени, при всей изученности, явля­ются «недооцененным активом» российской истории, а значение этих событий выходит далеко за рамки представлений о «политиче­ском перевороте», в которые их упорно пы­таются втиснуть в течение полувека. Это пе­реломный пункт советского периода рос­сийской истории, и он требует соответству­ющего к себе отношения.

Все, что касается смещения и ареста Бе­рии, изучено и описано историками во всех мельчайших подробностях, какие только мо­гут быть доступны исследователю в столь де­ликатном деле. Нам же хотелось бы понять исторический смысл той победы, которую одержал «коллективный разум» аморфного ЦК над всемогущим МВД.

Выражаясь современным языком, Сталин умер, не осуществив операцию «Преемник». После его смерти на вершине пирамиды вла­сти оказалось три вождя, каждый из которых в равной степени мог претендовать на роль лидера — Берия, Маленков и Хрущев. При этом, с чисто «практической» точки зрения, Хрущев имел наименьшие шансы, но именно он и стал победителем. Это тем более удиви­тельно, что проиграл он человеку, которому очевидно уступал как по своим волевым, так и по интеллектуальным качествам. Впрочем, морально он его все-таки превосходил.

Общепринятые представления о Берии как о примитивном похотливом садисте не совсем соответствуют действительности. Так же далеки от реальности представления о Хрущеве как об инициаторе «десталиниза­ции». Все обстояло как раз наоборот. Бук­вально через несколько дней после смерти Сталина Берия, возглавивший объединенное МВД-МГБ, создал внутри ведомства четыре комиссии по пересмотру, как сказали бы сей­час, самых «резонансных» дел того времени, в том числе знаменитого «дела врачей», «де­ла Михоэлса и еврейского антифашистского комитета» и других.

Более того, Берия стал слать в Президиум ЦК КПСС одну за другой докладные записки с информацией о «вскрытых» нарушениях законности, требуя принять срочные меры по их исправлению. Члены Президиума ЦК во главе с Хрущевым и Маленковым оказались совершенно не готовы к этим инициативам и пассивно им сопротивлялись. Чтобы подстег­нуть Президиум к действиям, Берия начина­ет дублировать информационные сообщения, издаваемые от имени партии, собственными «пресс-релизами», издаваемыми от имени его ведомства и потому имеющими гораздо более радикальное звучание.

Вот что пишет по этому поводу в своих воспоминаниях Павел Судоплатов: «Сооб­щение МВД для печати об освобождении арестованных врачей значительно отлича­лось от решения ЦК КПСС. В этом сообще­нии Берия использовал более сильные вы­ражения для осуждения незаконного ареста врачей. Однако его предложения по реаби­литации расстрелянных членов Еврейского антифашистского комитета были отклонены Хрущевым и Маленковым. Члены ЕАК были реабилитированы лишь в 1955 году. Предло­жения Берии по реабилитации врачей и чле­нов ЕАК породили ложные слухи о его ев­рейском происхождении и о его связях с ев­реями. В начале апреля 1953 года Хрущев направил закрытое письмо партийным орга­низациям с требованием не комментировать сообщение МВД, опубликованное в прессе, и не обсуждать проблему антисемитизма на партийных собраниях»1.

Этим, однако, активность Берии не огра­ничилась. Практически не делая паузы, он выступает с целым комплексом инициатив, которые историки окрестили «реформами Берии». Помимо таких «либеральных» мер, как массовая амнистия и пересмотр знаковых уголовных дел, они включали в себя: огра­ничение партийного вмешательства в госу­дарственную жизнь и особенно в управление экономикой; объединение Германии, а также свертывание программы строительства соци­ализма в Восточной Европе в целом; ограни­чение насильственной русификации нацио­нальных окраин и другие2.

По прошествии времени становится ясно, что наиболее радикальные предложения на­много опередили свое время и предвосхитили внутриполитические и внешнеполитические инициативы Горбачева. Тем более интересно отметить, что формально Берия был отстра­нен от власти не столько за произвол и ре­прессии, сколько именно за эти начинания, отвергнутые партией - как отступление от сталинизма и либерально-буржуазное пере­рождение.

Впрочем, картина была более сложной. Выдвинутые против Берии обвинения, если судить по стенограмме внеочередного Пле­нума ЦК КПСС, состоявшегося 2-7 июля 1953 года, были противоречивы. С одной сто­роны, в вину ему ставились именно радикаль­ные инициативы, оцененные соратниками как буржуазные. С другой стороны, главное обвинение все-таки касалось попытки узур­пировать власть в стране при помощи выве­денных из-под партийного контроля право­охранительных органов3.

Несмотря на справедливое отвращение, которое вызывает к себе личность Берии, чтение стенограммы «партийного судилища» над ним оставляет тягостное впечатление. Несколько десятков функционеров с безвоз­вратно утерянной способностью к самостоя­тельному мышлению обвиняли Берию во всех смертных коммунистических грехах, ставя под подозрение его вполне разумные с точки зрения современного русского человека на­чинания. По сути, победа Хрущева над Бе­рией была победой ханжества над цинизмом.

Парадокс состоит в том, что Берия ока­зался в высшем руководстве страны единст­венным в своем роде «свободным» челове­ком. Полностью нравственно разложившись, он смотрел на жизнь с практичностью мясни­ка, избавленного от любых иллюзий, в том числе и «отряхнувшего с ног своих» прах коммунистической мифологии. Этот человек был прагматиком и презирал догматиков. Обладая стратегическим талантом и незау­рядной смелостью, он уже только в силу за­нимаемого им положения был лучше других информирован о том, что экономика страны подорвана, как и о том, что в затравленном обществе зреет глухое раздражение. По этим же причинам он не мог не знать и о своей «непопулярности», а потому решил сыграть на опережение, проявив первым инициативу в деле «десталинизации». Берия готов был пойти на уступки в идеологии, чтобы сохра­нить свою главную привилегию — право тво­рить произвол, право осуществлять расправу над любым оппонентом без суда и следствия, право внушать страх.

Хрущев, напротив, был типичным пред­ставителем того большинства, которое ста­ло жертвой почти полувековой непрерывной идеологической обработки и в сознании ко­торого здравый смысл уродливым образом смешался с коммунистическими догматами. Дело не только в том, что Хрущев и другие члены руководства панически боялись Бе­рии, но и в том, что они реально не понимали смысла его поступков. Особенно ярко это проявилось в полемике по вопросу об объе­динении Германии, которую Берия готов был «отдать» в обмен на гарантии ее нейтралите­та. Тут было все: и догматическое тупоумие (Молотов: «Мы глаза таращили... какая мо­жет быть в глазах члена Политбюро ЦК на­шей партии буржуазная Германия»), и озаре­ния ограниченного крестьянского практициз­ма (Хрущев: «Берия говорит, что мы договор заключим. А что стоит этот договор? Мы зна­ем цену договорам. Договор имеет силу, если подкреплен пушками»).

Участники Пленума ЦК, решавшие судь­бу Берии, уже давно потеряли способность воспринимать мир таким, каков он есть. Только когда они говорили о своем животном страхе перед этим человеком, они выглядели натурально. Они во всем уступали Берии, кроме одного — на их стороне была истори­ческая справедливость. Их объединяло же­лание ограничить произвол, хотя бы потому, что он грозил пожрать их самих.



3. Конец революции

Естественно, возникает вопрос: как такое скудоумное, косноязычное и трусливое «доб­ро» могло победить столь изощренное и все­сильное «зло»?

В руках у Берии были все козыри, и в по­следние месяцы он даже не считал нужным это скрывать, позволяя откровенное хамство и грубость по отношению к соратникам. Ма­ло того, что он контролировал всепроникаю­щую службу госбезопасности, не скованную никакими ограничениями, так он еще и пре­восходил своих оппонентов силой воли и ума, умением не только строить планы, но и доби­ваться их реализации. Берия обладал всеми необходимыми для завоевания и удержания власти материальными ресурсами, и в его подчинении уже находился мощный аппарат власти, созданный по собственному образу и подобию.

Смещение Берии на первый взгляд кажет­ся алогичным. Вообще переворот 1953 года воспринимается как какая-то случайная, «верхушечная заварушка», в которой Хру­щев чудесным образом «переиграл» Берию. Однако то, что кажется иррациональным с политической точки зрения, оказывается ра­циональным с точки зрения исторической. Победа «слабого» Хрущева выглядит, как это ни парадоксально звучит, исторически более оправданной, чем победа «сильного» Берии.

Чтобы понять это, надо просто тщатель­нее вглядеться в то, что реально было пред­метом спора. Если отбросить все наносное и случайное, можно увидеть, что речь шла не столько о столкновении между Берией и Хру­щевым лично, сколько о столкновении двух политических курсов.

Эти курсы различались между собой от­ношением к насилию. Для Берии насилие оставалось универсальным методом решения стоящих перед обществом задач, независи­мо от того, является ли такой задачей «стро­ительство коммунизма» или «разрушение коммунизма». Хрущев представлял тех, кто выступал за ограниченное применение наси­лия, он хотел держать джина в бутылке. При­чем он подсознательно стремился не столько к сокращению репрессий (тут Берия был да­же более радикален в своих «популистских» предложениях), сколько к введению в соци­альную практику механизмов, которые ста­вили бы произвол в определенные политико-правовые рамки.

Показательной является дискуссия о судьбе «особого совещания» при МВД. Вот как излагает свою позицию на Пленуме ЦК Хрущев: «Он [Берия] внес предложение, что нужно ликвидировать Особое совещание при МВД. Действительно, это позорное дело. Что такое Особое совещание. Это значит, что Бе­рия арестовывает, допрашивает и Берия су­дит... И что же он нам голову морочит? Он пишет, что надо упорядочить это дело, но как упорядочить? Сейчас может Особое со­вещание выносить свое решение с наказани­ем до 25 лет и приговаривать к высшей ме­ре - расстрелу. Я предлагаю высшую меру - расстрел - отменить, и не 25 лет, а 10 лет давать. Это значит дать 10 лет, а через 10 лет он может вернуться, и его опять можно будет осудить на 10 лет. Вот вам самый настоящий террор, и будет превращать любого в лагер­ную пыль... Я думаю от этого [террора] мы, видимо, не откажемся на будущее, но надо, чтобы это было исключением и чтобы это ис­ключение было по решению партии и прави­тельства, но не закон, не правило, чтобы это делал министр внутренних дел, имея такую власть, терроризируя партию и правительст­во»4.

В этой цитате весь Хрущев — он еще го­тов терроризировать весь народ, но уже не может допустить, чтобы кто-то терроризиро­вал «партию и правительство»...

И тем не менее Берия мог предлагать ты­сячи правильных решений по всем актуаль­ным вопросам внутренней и внешней поли­тики, он мог быть в сто раз убедительнее и мощнее, чем все его оппоненты вместе взя­тые, но он не предлагал того, в чем измучен­ное почти полувековым террором общество нуждалось более всего - он не предлагал га­рантий защиты от произвола.

Хрущев мог казаться шутом и петрушкой (а часто и быть им); он мог повторять за Бе­рией его ходы (что, собственно, и случилось в дальнейшем при разоблачении «культа лич­ности»); он мог быть непоследовательным и смешным, но он предлагал то, что, выража­ясь языком Льва Толстого, являлось в тот момент «дифференциалом русской истории», было тем «простейшим однотипным влечени­ем», объединявшим весь народ от простого колхозника до члена Политбюро ЦК. Он выступал против оголтелого насилия.

Таким образом, если посмотреть на эту борьбу под более широким углом зрения, то речь шла о продолжении или завершении ре­волюции. Для Берии насилие оставалось уни­версальным методом решения экономиче­ских, социальных и политических задач. Он был готов пожертвовать знаменем револю­ции ради сохранения насилия. Для Хрущева насилие было уже хоть и необходимым, но все-таки злом, которое по возможности надо было вводить в рамки. Он предпочитал со­хранить выцветшее знамя революции, по­жертвовав насильственным духом этой рево­люции. Вряд ли сами Хрущев и Берия пони­мали вполне, носителями каких идей они вы­ступают, но это не меняет существа дела.

В этой связи вызывает особый интерес оценка, которую дал событиям 53-го года Ри­чард Пайпс, рассматривавший хрущевский переворот как контрреволюционный. Он пи­сал: «Можно даже сказать, что революция завершилась лишь со смертью Сталина в 1953 году, когда его преемники нерешитель­но и с оговорками взяли курс на политику, ко­торую можно было бы охарактеризовать как контрреволюцию сверху»5.

Вопреки словам популярной в советское время песни о том, что «есть у революции на­чало, нет у революции конца», у революции есть как начало, так и конец. В одинаковой степени рискует и тот, кто пропустил начало революции, и тот, кто не заметил ее конца. Стремление продлить революции жизнь чре­вато быстрой и разрушительной катастро­фой. Те, кого сегодня впечатляют несбывши­еся планы Берии, должны понимать, что эти начинания были в любом случае обречены на провал, потому что предполагали искусствен­ное затягивание революции.

Реформы Берии намечали контуры некой «либерально-террористической системы». С одной стороны, они обозначали движение в направлении определенного идейного вы­свобождения из-под гнета коммунистической догмы. С другой стороны, государственный произвол становился при этом самодостаточ­ным и самодовлеющим, не нуждающимся ни в каком дополнительном обосновании ника­кими «высшими материями».

Берия предлагал существенно ослабить роль партии, но вместе с тем и влияние идео­логии на общественную и государственную жизнь в целом. Эта «абстрактно-либераль­ная» новация в тех конкретно-исторических условиях дала бы, скорее всего, совершенно неожиданный и печальный результат. Очень скоро возник бы вакуум власти, и последст­вия не заставили бы себя долго ждать. Воз­можно, недостаток «коммунизма» Берия по­пытался заменить избытком национализма. Но, скорее всего, просто возросла бы роль денег. Насилие и коммерция быстро нашли бы друг друга. Произвол стал бы менее систе­матическим, но зато более подлым, меркан­тильным и персонализированным. «Деидеологизированная» власть не смогла бы остать­ся монолитной, и внутри нее образовались бы многочисленные кланы, борющиеся меж­ду собой за контроль над «финансовыми по­токами». Так что статья о превращении вои­нов в торговцев могла бы увидеть свет уже лет пятьдесят тому назад...

Приход к власти Берии спрямил бы «пути истории», ускорив неизбежное разрушение советской государственности. Агония про­должалась бы не дольше, чем отпущенный Берии срок жизни. После этого наступил бы почти мгновенный коллапс. Однако при этом о мягкой «перестройке» не могло бы быть и речи. Оттепель, романтические шестидеся­тые, потребительские семидесятые и бур­ные восьмидесятые с их философией общих ценностей были еще впереди. Не пережив этих сорока лет, сыгравших роль социально­го амортизатора, пропитанное насилием об­щество не смогло бы избежать гражданской войны.

Берия проиграл не потому, что Хрущев оказался умнее, хитрее или удачливее. Сра­ботал инстинкт самосохранения общества, которое выбрало для себя более «щадящий» сценарий, подаривший ему несколько деся­тилетий мирного старения и умирания. По всей видимости, в закрытых обществах дей­ствует своеобразный социальный аналог за­кона Геккеля (по которому в живой природе развитие индивида есть повторение развития вида в целом). Логика борьбы в замкнутом пространстве политической элиты трансцендентно отражает потребности общества даже тогда, когда это общество не способно оказы­вать прямого влияния на борьбу внутри вла­стных группировок.

4. Рождение «советского» конституционализма

На наш взгляд, выбор Ричардом Пайпсом 1953 года как даты окончания русской рево­люции очень точен6. Но 1953 год — это не только конец отсчета одной эпохи, но и нача­ло отсчета другой.

Поражение Берии и победа Хрущева означали не только конец революции, но и знаменовали собой рождение «советской ци­вилизации». Однако прежде чем остановится на этом более подробно, хотелось бы сделать небольшое отступление.

По мнению Освальда Шпенглера, движе­ние каждой культуры неизбежно подходит к точке, когда она становится зрелой, а значит, ее развитие как таковое заканчивается. Куль­тура как бы «садится на собственную осно­ву», и дальше начинается ее развертывание в рамках уже сложившихся общих парамет­ров. Это развертывание может быть вполне плодотворным в течение длительного време­ни. Однако новой энергией «извне» в этот момент культура уже не «подпитывается». Это пора, когда «батарейки» не столько под­заряжаются, сколько расходуют заряд. Как бы ни была красива эпоха «зрелой культу­ры», она есть предтеча осени, и конец ее уже неотвратим.

Пытаясь четче обозначить этот перелом­ный, очень важный для него момент в раз­витии культуры, Шпенглер даже попытался развернуть «непривычным» образом понятия «культуры» и «цивилизации».

«У каждой культуры, — пишет Шпен­глер, — есть своя собственная цивилизация. Впервые оба эти слова, обозначавшие до сих пор смутное различие этического порядка, понимаются здесь в периодическом смысле как выражение строгой и необходимой ор­ганической последовательности. Цивилиза­ции - неизбежная судьба культуры. Здесь достигнут тот самый пик, с высоты которого становится возможным решение последних и труднейших вопросов исторической мор­фологии. Цивилизации суть самые крайние и самые искусственные состояния, на которые способен более высокий тип людей. Они — завершение; они следуют за становлением как ставшее, за жизнью как смерть, за раз­витием как оцепенение, за деревней и душев­ным детством... как умственная старость... Они — конец без права обжалования, но они же, в силу внутренней необходимости, всегда оказывались реальностью»7.

Мы не разделяем радикализма оценок Шпенглера и не уверены в универсальности предложенного им соотношения между «куль­турой» и «цивилизацией», но считаем весь­ма значительным обнаруженное им различие «становящегося» и «ставшего», «развиваю­щегося» и «развитого» в культуре. Это раз­личие очень важно для понимания динамики исторического процесса в целом, а в рассмат­риваемом нами случае позволяет лучше по­стигнуть исторический смысл произведенно­го в 1953 году переворота.

Истинное значение событий 1953 года за­слонено от нас явно переоцененным 1956 го­дом с его «культовым» XX Съездом. Но то, что принято считать кульминационным пунк­том «оттепели», было всего лишь историче­ским следствием переворота, произошедше­го за три года до этого. Просто следствие за­тмило собой причину, и в течение полувека 1953 год жил «в тени» XX Съезда партии.

В этом нет ничего удивительного — за вто­рой волной часто не замечают первой. Дей­ствительный поворот случился именно на июльском Пленуме ЦК 1953 года. Как мы выяснили, противостояние Хрущева и Бе­рии по смыслу своему было противостояни­ем курсов, опирающихся на «абсолютное» и «ограниченное» насилие, революции и контр­революции, стратегии социального суицида и стратегии выживания. Исход этого проти­востояния был обусловлен тем, что сработал инстинкт самосохранения сложившегося к тому моменту весьма специфического «со­ветского общества».

1953 год — зенит советского периода рус­ской истории. Понять смысл происходивших в этом году событий — значит приблизиться к пониманию самой природы «советского об­щества». Это своего рода водораздел между «советской культурой» и «советской цивили­зацией». Если следовать логике Шпенглера, то можно сказать, что формирование «ком­мунистической системы» в этом кульмина­ционном пункте завершилось. В дальнейшем она только раскрывала свой потенциал, по­степенно исчерпывая себя.

Революция обладает могучей инерцией. Она долго «распаляется», но также долго и «затухает». Насилие — как зараза, от кото­рой очень трудно избавиться. За годы рево­люции оно входит в привычку, становится частью повседневного быта. В обществе фор­мируются субкультуры, приспособленные к выживанию в таких специфических услови­ях, для которых прекращение революции - это потеря «естественной среды обитания». Война ужасна, но дети, родившиеся на войне, воспринимают ее как норму жизни, им трудно привыкнуть к миру. Для того чтобы остано­вить революцию, от общества требуется го­раздо больше усилий, чем для того, чтобы ее начать. Джина легче выпустить из бутылки, чем загнать обратно. И это понятно — утвер­ждение нового порядка является более слож­ной задачей, чем разрушение старого, к тому же и так уже сгнившего общества.

Избавление от революции происходит, как правило, в два этапа. При этом путь к из­бавлению от насилия также лежит через на­силие. Его уровень зависит от конкретных исторических условий и обстоятельств.

На первом этапе происходит формальное отрицание революции. Насилие в опреде­ленной мере ограничивается. Из «общества» оно перетекает в «государство». Война «всех против всех» превращается в войну государ­ства против общества. Это как раз тот этап, на котором революция «пожирает своих де­тей». Из него общество выходит, подавив внешний хаос и обзаведясь «вертикалью вла­сти». Таким этапом в развитии русской рево­люции стал 1929 год, когда возникла первая контрреволюционная волна. Она не покуша­лась на сам «внутренний» насильственный дух революции, им была пронизана вся фило­софия укрепившейся власти. Эта власть уто­пила Россию в крови.

На втором этапе отрицается уже сам на­сильственный дух революции. Это двойное «отрицание отрицания»: во-первых, ужасов первой контрреволюции (что бросается в глаза); во-вторых, ужасов революции в це­лом (что становится понятным только через много лет). Таким этапом и стал 1953 год, разделивший советскую историю почти стро­го пополам.

Завершение революции было насильст­венным, однако не столь кровавым, как ее промежуточный этап, кульминацией которо­го был 1937 год. Этому способствовало то, что контрреволюция произошла вовремя, без «задержки». Хотя Берия и его окружение были уничтожены совершенно «по-сталин­ски», подавляющая часть оппонентов Хру­щева смогли уйти из жизни «персональными пенсионерами». Все, что происходит вовре­мя, протекает мягче.

Ценность «взятия» этого исторического рубежа, конечно, не в том, что был устранен Берия. До Берии были и Ежов, и Ягода, и Абакумов. Но их аресты и расстрелы ничего не меняли в движении русской истории. Здесь же впервые под сомнение была поставлена ценность насилия как метода « коммунистического строительства». Это зародившееся сомнение было воистину контрреволюцион­ным, оно ставило крест на идее «государства диктатуры пролетариата» (что нашло через несколько лет и свое формальное подтверж­дение, когда лозунг «диктатуры пролетариа­та» был тихо демонтирован и заменен лозун­гом «общенародного государства»).

Решения июльского Пленума 1953 года можно считать моментом рождения специфи­ческого и противоречивого «советского кон­ституционализма». В этом историческом ак­те, пусть и замутненном путанной коммуни­стической мифологией, было больше «кон­ституционного», чем во всем современном российском конституционализме, потому что в его основе лежал реальный консенсус.

Этот консенсус сложился в обществе, и, как следствие, он сложился в высшем поли­тическом руководстве страны. Таким обра­зом, изможденная почти сорока годами рево­люции страна высказалась против продолже­ния насилия. И пусть этот консенсус был не­устойчивым, потому что насильственная при­рода советской системы была в принципе не­устранима, но значение этого акта для фор­мирования русского конституционного дви­жения еще только предстоит оценить в буду­щем.

То общество, которое вышло «из шине­ли» июльского Пленума, было странным на вид. Оно было противоречием в себе самом. Сохраненная Хрущевым «коммунистическая догма» заставляла рассматривать государст­во как возведенное в закон насилие (это мож­но назвать по-разному, например по-путински — «диктатурой закона», но суть от этого не изменится). Но в то же время Хрущев па «чувственном уровне», следуя духу времени, пассионарно выступил против насилия. Так получилось, что у «советской цивилизации» ум с сердцем оказались не в ладах.

Эта всепроникающая двойственность «советской цивилизации», проистекавшая из противоречия между философией (даже ре­лигией) насилия, лежащей в основе комму­нистической идеологии, и движением против насилия, начало которому положила победа «хрущевской партии» над «партией МВД», позднее привела к крушению советской си­стемы. Советский «трест» не выдержал внут­реннего напряжения и лопнул почти полвека спустя.

Противоречие разрешилось тогда, когда в окончательно конституировавшемся, «зре­лом» советском обществе родившийся в на­чале 50-х годов XX века консенсус, достиг­нутый для противостояния насилию, обрел, наконец, свою собственную философию. Он нашел воплощение в странной идеологии «общечеловеческих ценностей», которая по­степенно овладела массовым сознанием. Эта новая идеология, не либеральная по своей природе, но близкая к ней по направленно­сти, окончательно изжила «идеологию ком­мунизма» с его узаконенным насилием, а так­же всю обслуживающую эту идеологию по­литическую систему.

Так в начале 90-х годов пришел конец этой удивительной «советской цивилиза­ции», ставшей своего рода трагическим ис­торическим курьезом. Советская цивилиза­ция была явлением противоестественным, но в то же время логичным и необходимым. Рус­ская история в этом случае исполнила риско­ванный трюк — нечто вроде «исторической петли Нестерова». Это был смертельно опас­ный эксперимент, по ходу которого Россия могла в любой момент сорваться «в штопор». Заметим, сегодня, «на выходе» из этой пет­ли, риск сорваться еще больше, чем на «вхо­де» в нее.

В основании русской цивилизации лежал большевизм — квазирелигиозное движение, временно (а возможно, и навсегда) вытес­нившее собою русское православие, возник­шее из противоречий русской социальной и духовной жизни и материализовавшееся на волне кризиса, вызванного Первой мировой войной.

Большевизм был своего рода религией созидающего насилия, паранойей «жизне­устройства» по заранее предначертанному плану, обремененной разветвленной и всепо­глощающей мифологией. Эти качества поз­волили большевизму овладеть массовым со­знанием и превратиться в «навязчивое состо­яние» для сотен миллионов людей. За почти сорок лет революции все социальные, поли­тические и даже личные отношения оказа­лись перестроены в соответствии с этим аб­сурдным религиозным учением.

Именно религиозная природа большевиз­ма предопределила устойчивость сформиро­ванной им «советской культуры» и ее спо­собность развиться до уровня «советской цивилизации». Благодаря большевизму, на теле российской истории образовался своеобраз­ный «цивилизационный пузырь». Его можно рассматривать как некое культурное новооб­разование в «теле» русской православной цивилизации. Так иногда, разрезав большой зрелый апельсин, внутри него можно обнару­жить еще один маленький апельсинчик. Вот такая же странная неполноценная «цивили­зация внутри цивилизации» появилась в Рос­сии в XX веке. В 1953 году она, наконец, со­стоялась как нечто органичное, способное просуществовать еще почти сорок лет и уме­реть от немощи.

Интересно, что смерть советской циви­лизации была почти такой же тихой, как и смерть предшествующей ей 300-летней им­перии. Она исчерпала себя и испустила дух в 1989 году. Как это часто бывает в России, проблема возникла не столько с отказом от старого, сколько с признанием нового.



5. Революция продолжается

Советский строй был для больного россий­ского общества функционально тем же, чем для больного человека является наркоз. Что­бы не погибнуть от болевого шока, общество впало в «коммунистический анабиоз», просу­ществовав в нем почти столетие. Когда нар­коз перестал действовать и пузырь «совет­ской цивилизации» сдулся, общество верну­лось к тому, с чего все начиналось — к рус­ской революции с ее нерешенными задачами.

Как контрреволюция 1953 года оказалась скрыта для нас событиями 1956 года, так и возобновление русской революции в 1989 го­ду оказалось скрыто от нас бурными событи­ями 1991-1993 годов. В действительности именно в 1989 году произошли те радикаль­ные изменения, которые остановили часы со­ветской истории и с которых пошел отсчет нового времени: Горбачев победил консерва­торов в ЦК КПСС и на партийной конферен­ции; было созвано подобие Учредительного собрания — Съезд народных депутатов; на­чался распад «Советской империи» (круше­ние Берлинской стены и вывод войск из Аф­ганистана).

Видимо, есть какая-то закономерность в том, что «девятый вал» революции приходит не сразу, а спустя несколько лет после основ­ного, но при этом не столь заметного «под­земного толчка». Возможно, это связано с тем, что первый толчок рождает определен­ные ожидания, которые практически никогда не могут быть оправданны. И тогда разоча­рованное общество наносит второй сокруши­тельный удар по умирающей власти.

В 90-е годы Россия погрузилась в хаос ре­волюционного насилия, в котором пребыва­ла почти пятнадцать лет. То, что мы называем «лихими 90-ми», было временем революци­онной ломки всех сложившихся отношений и стереотипов, насильственного перераспреде­ления имущества и власти. В конце концов, из хаоса стал проступать «новый порядок», который во многом, к несчастью, напоминал порядок старый, поскольку никаких видимых культурных подвижек в обществе за это вре­мя не произошло.

В 2003—2004 годах Россию накрыла пер­вая контрреволюционная волна, которая по­пыталась ввести «революционное наследие» 90-х в определенные рамки. Она носила пре­имущественно антиолигархический характер, частью уничтожив, частью поставив под кон­троль государства элиту, рожденную горбачевско-ельцинской революцией. Возникшее из этой контрреволюции государство оста­лось, тем не менее, насильственным по своей природе и целям. Причем уровень и роль на­силия в функционировании современной рос­сийской власти явно недооценивается8. Со­ответственно, постепенно в обществе зреет, хотя и медленно, новый консенсус для про­тивостояния государственному произволу. А значит, рано или поздно должна последовать вторая контрреволюционная волна, от ре­зультатов которой будет зависеть, сумеет ли новое постсоветское общество конституиро­ваться, или революция будет набирать обо­роты до тех пор, пока насилие не разорвет российское общество изнутри.

Будучи в здравом уме, никто не возьмет на себя бремя предсказания сроков и исхода этой грядущей контрреволюции. Но можно достаточно четко обозначить, что будет «на кону» и какие «опции» будут разыграны. Речь будет идти о способности или неспособ­ности общества, рожденного горбачевско-ельцинской революцией, положить предел революционному насилию. Причем, чем рань­ше будет совершена попытка, тем больше у нее будет шансов на успех и тем менее на­сильственной будет она сама.

От того, каким именно образом разре­шится этот конфликт, в наибольшей степени зависит, превратится ли «бумажный консти­туционализм» 90-х в «реальный конституци­онализм» 10-х, возникнет ли в России новая «постсоветская цивилизация» или она про­должит сотрясаться под ударами новых рево­люций.



1 Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930-1950 годы. М„ 1997. С. 140.

2 Краткий перечень «начинаний» Берии можно найти в Русской электронной энциклопедии (http://traditio.ru/wiki): «Берия, возглавив МВД СССР, затеял целый ряд реформ. В их числе — получившие в дальнейшем успешное продолже­ние:

  • прекращение дела врачей и "мингрельско­го дела";

  • массовая амнистия заключённых;

  • запрет "мер физического воздействия" (пы­ток) при допросах (4 апреля 1953 года);

  • первые реабилитации незаконно репресси­рованных при Сталине;

  • ограничение прав Особого совещания при МВД СССР (окончательно оно было упраздне­но 1 сентября 1953 года);

  • передача из МВД в другие министерства строительных главков;

  • прекращение ряда масштабных строек, в том числе гидротехнических.

Слишком радикальными для соратников по Президиуму ЦК КПСС показались предложе­ния Берии:

  • о свертывании строительства социализма в ГДР и объединению Германии;

  • о ликвидации контроля партии над хозяйст­венной деятельностью;

  • о назначении на посты руководителей со­ветских республик представителей коренных национальностей;

  • о создании национальных армейских ча­стей;

  • о запрете демонстрантам носить портреты руководителей Партии и Правительства (соот­ветствующее постановление вышло 9 мая 1953 года);

  • об упразднении паспортных ограничений».

3 Так, Хрущев заявил на Пленуме: «Ему нужен был пост для того, чтобы взять в руки этот ор­ган бесконтрольный... Потому что имея Особое совещание в своих руках, он на любого челове­ка имел право. Он сам говорил: я могу любого человека заставить, что он скажет, что имеет прямую связь с английским королем или коро­левой. И он это делал» (Лаврентий Берия. 1953: Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 1999. С. 90).

4 Там же. С.92-93.

5 Пайпс Р. Русская революция: В 3 кн. Кн. 1: Агония старого режима. 1905—1917. М., 2005. С. 11.

6 До этого автор придерживался высказанной Юрием Пивоваровым точки зрения, что датой окончания русской революции является 1929 год.

7 Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфоло­гии мировой истории: В 2 т. Т. 1. М., 1993. С. 163.

8 Многим это покажется странным, но дистанция между днем вчерашним и днем сегодняшним не так велика, как кажется. В соответствии с по­данной в Политбюро ЦК КПСС докладной за­пиской от 26 марта 1953 года, в лагерях в тот момент содержалось 2526402 человека, из ко­торых «государственных преступников», со­державшихся в «особых лагерях МВД», было 221 435 человек. И все это при населении при­близительно в 200 млн. человек. В современной России в пиковый «докризисный» 2007 год об­щее количество заключенных составило 890000 человек при населении около 140 млн. человек. Да, разница есть, но не такая большая, как хо­телось бы.