Теннесси Уильямс. Орфей спускается в ад / Tennessee Williams. Orpheus Descending - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Теннесси Уильямс. Орфей спускается в ад / Tennessee Williams. Orpheus Descending - страница №1/4

Пьеса предоставлена Ольгой Амелиной

(Библиотека драматургии - http://lib-drama.narod.ru)

Теннесси Уильямс. Орфей спускается в ад / Tennessee Williams. Orpheus Descending


Перевод Я. Березницкого

Москва, изд-во "Гудьял-Пресс", 1999

OCR & spellcheck: Ольга Амелина, сентябрь 2005

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА


Долли ХЭММА.

Бьюла БИННИНГС.

Коротыш БИННИНГС.

ПЁС ХЭММА.



Кэрол КАТРИР.

Ева ТЕМПЛ.

СЕСТРИЦА ТЕМПЛ.

ДЯДЮШКА ПЛЕЗЕНТ.

ВЭЛ ЗЕВЬЕР.

ВИ ТОЛБЕТ.

ЛЕЙДИ ТОРРЕНС.

ДЖЕЙБ ТОРРЕНС.

ШЕРИФ ТОЛБЕТ.

ДУБИНСКИЙ.

ЖЕНЩИНА.

ДЭВИД КАТРИР.

СИДЕЛКА ПОРТЕР.

ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА.

ВТОРОЙ МУЖЧИНА.

Я тоже начинаю ощущать неодолимую

потребность стать дикарем и сотворить

новый мир.


Август Стриндберг.

(Из письма Полю Гогену)




ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ПРОЛОГ
Декорация, решенная условно, изображает небольшой универсальный магазин и часть примыкающего к нему кафе (именуемого здесь «кондитерской») в маленьком городке одного из южных штатов. Высокий потолок; потемневшие, должно быть, от сырости и паутины, стены. В глубине большое замызганное окно, за ним — тревожно пустынный пейзаж, постепенно тонущий в поздних сумерках. Дело происходит в дождливую пору, в конце зимы и ранней весной, — сквозь окно иногда ничего не видно, кроме серебристых отблесков частого дождя. Позолоченными буквами старин­ного рисунка на стекле выведено: «Торренс. Универсальный магазин». Товары и торговое оборудование представлены на сцене очень скупо и условно. Торчком стоят намотанные на большие катушки рулоны тканей, неосмысленно торчит у тонкого белого столба черный торс портновского

манекена. Потолочный вентилятор недвижим; с него свисают полоски липкой бумаги для мух.

Несколько ступенек ведут к лестничной площадке и от нее дальше вверх. На площадке — унылая искусственная

пальма в зеленовато-бурой кадке.

А кондитерская, часть которой видна сквозь широкую дверь под аркой, погружена в поэтический полумрак, как

некая скрытая сущность пьесы.

Еще одним, но гораздо меньшим, игровым пространством яв­ляется крохотная спаленка, расположенная в нише. Ниша за­дернута занавеской с выцветшим и потускневшим, но все еще отчетливым рисунком в восточном стиле:

золотое деревцо с алыми плодами и фантастические белые птицы.

При поднятии занавеса две женщины средних лет, но до­вольно моложавого вида — Долли и Бьюла — накрывают легкий ужин на двух небольших, принесенных из кондитерской, буфетных столиках с черными, изящно изогнутыми железными ножками и мраморной в розовых и серых про­жилках доской. Жены захудалых

плантаторов, они одеты с безвкусной роскошью.

Вдалеке слышен гудок паровоза, и вслед за ним с разных сторон и на разном расстоянии — лай собак. Женщины

прекращают возиться у столиков и с пронзительными криками бегут к двери под аркой.
Долли. Короты-ыш!

Бьюла. Песик!

Долли. Курьерский приходит!

Бьюла. Езжайте на станцию — надо их встретить!
Из-под арки появляются их мужья, тяжелые, краснолицые, хмурые; одежда на них

в обтяжку (или наоборот: мешком), на обуви налипла грязь.


Коротыш. Я скормил этому однорукому бандиту добрую сотню монет, а выплюнул он только пять.

Пес. Желудок, верно, не варит.

Коротыш. Надо будет потолковать с Джейбом насчет этих игорных автоматов.
Оба выходят. Звук отъезжающей машины.
Долли. Только у Джейба и забот, что игорные автоматы в кондитерской!

Бьюла. Что верно, то верно. Ходила я недавно к доктору Джонни за советом — у Песика снова нашли сахар в моче — и когда уж собралась уйти, спросила, что слышно об операции, которую Джейбу Торренсу делали в Мемфисе. Ну, и он...

Долли. Что, что он ответил?

Бьюла. Самое худшее, что мог ответить врач.

Долли. Что же, Бьюла?

Бьюла. Ни словечка, ни единого словечка не вы­молвил. Поглядел только на меня своими черными глазищами и покачал головой — вот так.

Долли (со скорбным удовлетворением). Сдается мне, этим самым безмолвным кивком он подписал Джейбу Торренсу смертный приговор.

Бьюла. Точно то же и я подумала. Они, я так полагаю, вскрыли его... (Берет что-то распробовать со стола.)

Долли. И тут же зашили снова! Вот-вот, так и я слышала.

Бьюла. Оказывается, в этих маслинах косточки.

Долли. А вы что думали — начинка?

Бьюла. У-гу!.. А где сестры Темпл?

Долли. А где бы вы думали?

Бьюла. Шастают, верно, там, наверху. Если Лейди застукает этих двух старых дев, она им скажет пару теплых словечек. С этой итальяночкой шутки плохи!

Долли. Ха-ха-ха, верно. В самую точку попали, милочка... (Выглянув за дверь, провожает взглядом пронесшуюся мимо машину.) До чего ж у них там чудно наверху.

Бьюла. Вы были?

Долли. Была. Да и вы были — я видела вас, Бьюла.

Бьюла. А я и не отпираюсь. Человеку свойственно любопытство.

Долли. Отдельные спальни, и даже не рядом. В разных концах коридора. Грязища, темнота — госпо­ди! Знаете, на что мне показалось похоже? На нашу городскую тюрьму! И как только белые люди могут жить в такой конуре! Не понимаю...

Бьюла (со значением). Чего ж удивляться? Ведь Джейб Торренс купил эту женщину.

Долли. Купил?

Бьюла. Да, купил, когда она была еще восемнадца­тилетней девчонкой... Он ее купил, и купил по дешев­ке: как раз перед этим ее... (резко повернув голову, прислушивается к проезжающей мимо машине, затем продолжает) ее бросил Дэвид Катрир, и сердце ее, понимаете ли, было разбито. Мм-ммм, каким он тогда был красавчиком! Они сошлись... ну вот как камень о камень — и вспыхнул огонь! — да, огонь.

Долли. Что?

Бьюла. Огонь! Ха... (Чиркнув спичкой, зажигает один из канделябров.)
Едва слышно начинает играть мандолина. Последующий мо­нолог следует трактовать как откровенно экспозиционный, произнося его с внутренней силой, приковывающей внима­ние зрителей, и адресуя непосредственно им. Долли отхо­дит в глубину сцены, и уже через две-три фразы ощущение беседы между ними

исчезает.


Было это давно, еще до того, как вы с Песиком приехали к нам, в Двуречное графство. Да вы, должно быть, слышали... Отец Лейди приехал из Италии и когда появился здесь, у него только и было, что ман­долина да обезьянка в зеленом бархатном костюмчи­ке, — ха-ха... Все по кабакам побирался — это еще до сухого закона было, — кто сколько подаст... Звали его просто Итальяшка — имени никто и не знал: Итальяшка и все... ха-ха-ха...

Долли (в глубине, голос ее едва слышен). А-ха-ха-ха...

Бьюла (присев на кончик стула и слегка наклонив­шись вперед, взглядом удерживает внимание зрите­лей. В голосе ее грусть воспоминаний. Если зал не­спокоен, она встает и подходит вплотную к рампе, как Пролог в старых пьесах. Условность, с которой решен этот монолог, должна послужить ключом для решения всего спектакля). Боже ты мой, боже!.. Вот это-то и был папаша Лейди. Потом ввели сухой закон, и Итальяшка — словно всю жизнь только тем и про­мышлял — стал из-под полы торговать спиртным. Купил по дешевке участок на северном берегу Лунного озе­ра — там было старое русло, и все боялись, что река снова хлынет туда, — поэтому участок достался Итальяшке почти даром... (Придвигает стул ближе к про­сцениуму.) Развел там сад, весь северный берег озера засадил фруктовыми деревьями и виноградом. Потом понастроил беседки, маленькие белые деревянные бе­седки со столиками и скамьями, где можно было выпить и посидеть с милым дружком... Ха-ха-ха... И молодые парочки, вроде нас с Коротышкой, похажива­ли туда и весной и летом... Да, ничего не скажешь, — весело мы там проводили времечко... Выпить у нас тогда было негде... оно и сейчас считается, что негде, да ведь сойди только с шоссе и свистни три раза по-птичьи, и тут же какой-нибудь черномазый выскочит из-за кустов с бутылкой!..

Долли. А ведь верно! Ха-ха!

Бьюла. А тогда и впрямь негде было выпить — во всем графстве негде, — кроме как у Итальяшки в винограднике. И вот мы ходили к нему, попивали красное итальянское винцо и вытворяли в этих беседках черт знает что... Помню, как-то в воскресенье старый доктор Тукер — наш методистский священник — обли­чал Итальяшку в церкви и вошел в такой раж, что у него кровоизлияние сделалось...

Долли. Господи, спаси и помилуй.

Бьюла. Вот так, мэм. И в каждой беленькой бе­седке было по лампе, и вот одна за другой, то там, то здесь, они гасли, гасли, и парочки начинали кру­тить любовь...

Долли. О-о-о!

Бьюла. Ух, какие чудные звуки можно было там услышать — шепот, плач, вздохи, стоны, смешки... (Голос ее тих, она погружена в воспоминания.) А потом снова, одна за другой, лампы зажигались, и Итальяшка с дочерью пели свои песни...
Мандолина играет громче, далекий голос напевает итальянскую песню.
Бьюла. А, бывало, хватится он ее, а Лейди нет как нет.

Долли. Где же она была?

Бьюла. Где-нибудь в укромном местечке, с Дэви­дом Катриром...

Долли. Аа-ааа! Ха-ха-ха...

Бьюла. ...старшим братом Кэрол Катрир. Они с Лейди, бывало, скроются где-нибудь в саду, а старик папаша знай себе орет: «Лейди, Лейди!» Но как он ни драл глотку, сколько ни орал, — она не откликалась.

Долли. Попробуй откликнись: «Здесь я, папаша!», когда тебя тискает любовник.

Бьюла. И вот в ту самую весну... нет, уже позже — летом...
Долли снова удаляется из освещенной части сцены.
...старик дал маху. Стал продавать спиртное неграм. А «Тайное братство» тут как тут. Прискакали ночью, облили все бензином — сушь в то лето была, не приведи господь! — и запалили. Все сожгли: виног­радник, деревья, беседки. Мы с Коротышкой были на танцевальной площадке на другом берегу озера и смотрели, как занялся огонь. Десяти минут не про­шло, как весь северный берег был в огне — так все и полыхало! И по всему озеру слышно было, как вопил Итальяшка: «Пожар, пожар, пожар!..» — словно без него не знали, и все небо будто горело огнем... Ха-ха-ха-ха... И ни одной пожарной машины — ну хоть бы одна выехала с пожарного двора — нет! А старикан Итальяшка схватил, бедняга, одеяло и бро­сился в сад гасить огонь голыми руками... Ну и сго­рел... У-гу, заживо сгорел...
Звуки мандолины обрываются, Долли вернулась к столу выпить кофе.
Иногда меня так и подмывает спросить у Лейди...

Долли. Что спросить?

Бьюла. Неужто она и не подозревает, что ее муже­нек, Джейб Торренс, был предводителем в ту ночь, когда ее папашу сожгли в винограднике на берегу Лунного озера?

Долли. Бьюла Биннингс, у меня кровь стынет в жилах от одной мысли об этом! Как же могла она прожить с ним в браке двадцать лет, если б знала, что он сжег ее отца?
Отдаленный собачий лай.
Бьюла. Могла... Ненавидя, — только и всего. Мало, что ли, таких, что ненавидят друг друга, а весь век вместе? А до денег они какие жадные, а?! Я уж давно подметила: как нет любви между мужем и женой, так оба только и думают, что о наживе. Сами-то вы не замечали, что ли? Замечали, конечно. Много ли нынче таких супружеских парочек, где сохраняется вечная привязанность? Иные уж до того доходят, что едва-едва терпят друг друга. Что — не так?

Долли. Святая правда, как на духу.

Бьюла. Едва-едва терпят друг друга. А иным и этого не удается. По правде говоря, Долли Хэмма, я не думаю, что все эти мужья-самоубийцы в нашем графстве так-таки сами и покончили с собой, как утверждает следователь. Ну, половина из них, еще куда ни шло!.. А остальные...

Долли (сладострастно смакуя шуточку Бьюлы). Значит, вы думаете, милочка, это благоверные спрова­дили их на тот свет?

Бьюла. Чего там думать? Я знаю... Есть и такие, которых начинает воротить от одного вида или запаха любезного муженька или драгоценной женушки еще до того, как закомпостируют обратный билет во вре­мя свадебного путешествия!

Долли. Как ни горько, а сущая правда.

Бьюла. И все-таки — липнут друг к другу.

Долли. Ваша правда — липнут.

Бьюла. Год за годом, год за годом копят денежки и всякое добро, богатеют, создают себе положение... И все-то их уважают — и в городе, и в округе, и в церкви, которую они посещают, и в клубе, к которо­му принадлежат, и так далее и тому подобное, и ни одна душа не знает, что они моют руки, если прикос­нутся к чему-нибудь, чего касался их друг жизни!.. Ха-ха-ха-ха!..

Долли. Как вы можете смеяться, Бьюла, это так ужасно, так ужасно!..

Бьюла (громче). Ха-ха-ха-ха-ха!.. Но вы же знаете: это правда.

Долли (кивнув зрителям). Да, она говорит сущую правду!

Бьюла. А там, глядишь, один помрет — рак или кондрашка хватит, мало ли от чего. А другой...

Долли. Пользуется добычей?

Бьюла. Вот-вот, пользуется добычей! Бог ты мой, как после этого он — или она — расцветает! Обзаво­дится новым домом, новой машиной, новой одеждой! Иные даже меняют церковь. Вдовушка заводит моло­денького хахаля, вдовец начинает обхаживать какую-нибудь цыпочку... Ха-ха-ха-ха!.. Так вот сегодня утром я как раз и беседовала с Лейди, когда она собиралась в Мемфис за Джейбом. «Лейди, — говорю, — неужто вы не подождете с кондитерской, пока Джейб не оправится после операции?» А она мне: «Нечего от­кладывать — а вдруг придется ждать слишком долго». Так прямо и сказала: нечего откладывать — а вдруг придется ждать слишком долго. А всё деньги: столько вложено в эту кондитерскую, что хочешь — не хочешь, а к пасхе кончай работы и открывай. К чему такая спешка, спросите? А к тому. Джейб не сегодня-завтра помрет — она знает, вот и торопится навести в делах порядок.

Долли. Ужасная мысль! Но верная. Ужасные мыс­ли — почти всегда верные!
Обе внезапно вздрогнули, услышав донесшийся из глубины сцены, из неосвещенной ее части, легкий смех. Освещение меняется, обозначая окончание пролога.

КАРТИНА ПЕРВАЯ


Обернувшись, женщины замечают под аркой, отделяющей лавку от кондитерской, Кэрол Катрир. Ей лет тридцать с небольшим, ее не назовешь ни миловидной, ни привлека­тельной, но она красива какой-то необычной, неуловимой красотой, кажущейся почти невероятной благодаря той манере краситься, которой танцовщица по имени Валли произвела недавно такой фурор в местах, где собирается цвет фран­цузской и итальянской богемы, — лицо и губы густо запуд­рены, глаза резко подведены черным, а веки тронуты синим.

Она принадлежит к одному из старейших и наиболее уважаемых семейств в графстве.


Бьюла. Кой-кому, видать, невдомек, что закрыто.

Долли. Бьюла!

Бьюла. А?

Долли. С чего это некоторые так размалевывают себя, не знаете?

Бьюла. А некоторых хлебом не корми, только чтоб на них обращали внимание. Любят пускать пыль в глаза.

Долли. Вот уж не хотела бы, чтобы на меня обра­щали такое внимание. Нет, не хотела бы...
Во время этого разговора, достаточно громкого для того, чтобы Кэрол его услышала,

она подошла к телефону-автомату и опустила монету.


Кэрол. Дайте мне Нью-Орлеан, пожалуйста. Тью-лейн, ноль три — семьдесят. Что? Хорошо, только подождите минуточку, не разъединяйте.
Медленно, словно напуганная видом Кэрол, по лестнице сверху спускается Ева Темпл. Кэрол открывает

ящик кас­сы, берет оттуда несколько монет, возвращается к телефону и опускает их.


Бьюла. Она взяла деньги из кассы!
Боязливо, точно ребенок перед клеткою со львом, Ева проходит мимо Кэрол.
Кэрол. Здравствуйте, Сестрица.

Ева. Я Ева.

Кэрол. Здравствуйте, Ева.

Ева. Здравствуйте... (Громким шепотом, Бьюле и Долли.) Она взяла из кассы деньги.

Долли. Она может делать все, что ей вздумается, — она ведь из рода Катрир!

Бьюла. Потише!..

Ева. А почему она босиком?

Бьюла. Говорят, когда ее последний раз задержа­ли на шоссе, у нее пальто было надето прямо на голое тело.

Кэрол (телефонистке). Да, да, я жду. (Женщинам.) У меня каблук застрял между досками тротуара — они у вас тут сгнили совсем, — ну и сломался. (По­казывает туфли, которые держит в руке.) Говорят, если утром сломаешь каблук, — суждено встретить свою настоящую любовь еще до темноты. Но когда я сломала каблук, было уже темно. Может быть, встречу свою настоящую любовь еще до рассвета? (У нее уди­вительно чистый, как у ребенка, голос.)
На площадке лестницы появляется Сестрица Темпл со старой вафельницей в руках.
Сестрица. Приехали?

Ева. Нет, это Кэрол Катрир.

Кэрол (в трубку). Дайте, пожалуйста, еще несколь­ко звонков, он, верно, пьян...
Сестрица проходит мимо нее так же боязливо, как Ева.
...Никак не проберется между мебелью.

Сестрица. Ну и видик!

Ева. Ужас!

Кэрол. Берти? Это я, Кэрол. Здравствуй, милый. Ты что, споткнулся? Я слышала грохот какой-то. Я сию минуту выезжаю... Да, уже на шоссе... Все улаже­но, денежки свои я получила в обмен на обещание никогда не появляться снова в Двуречном графстве. Пришлось пойти на небольшой шантаж. Я заявилась к ним на обед вся размалеванная, с подведенными глаза­ми и в своем жакетике с черными блестками — зна­ешь? Бетси Бу, жена моего братца, спрашивает: «Соби­раетесь на костюмированный бал, Кэрол?» — «Нет, — говорю, — хочу сегодня ночью маленько прошвырнуться взад-вперед по шоссе, между вашим городком и Мемфисом, как, бывало, в старые времена, когда я жила здесь». Она выскочила из комнаты как ошпарен­ная и вернулась с чеком, на котором еще не высохли чернила! И точно такой я буду получать ежемесячно, если избавлю Двуречное графство от своего присут­ствия... (Весело смеется.) Как Джеки?.. Милый малют­ка, поцелуй его за меня, крепко-крепко!.. Берти, дорогой, я еду прямо к тебе, нигде не буду останавливать­ся, подсаживать даже никого не буду по дороге — разве только тебе привезти кого, а? Встретимся в погребке «Под звездами» или, уж если явно буду за­паздывать, поспею выпить с тобой чашку кофе в «Утренней встрече» еще до того, как ночные заведе­ния закроются на день... Я... Берти?.. Берти?.. (Неуве­ренно смеется и вешает трубку.) Так, а теперь... (Вынимает из кармана пальто револьвер и идет за прилавок взять патроны.)

Ева. Что она ищет?

Сестрица Спроси у нее.

Ева (подойдя ближе). Что вы ищете, Кэрол?

Кэрол. Патроны для револьвера.

Долли. У нее ведь нет разрешения на револьвер!

Бьюла. А у нее и шоферских прав нет.

Кэрол. Пусть только кто пристанет...

Долли. Шериф Толбет должен узнать об этом, как вернется со станции.

Кэрол. Сообщите ему, леди, сообщите. Я его уже однажды предупредила, что если он еще раз остано­вит меня на шоссе, я разряжу в него эту штучку...

Бьюла. Если некоторые не в ладах с законом...
Ее прерывает панический визг Евы. Сразу же вслед за Евой вскрикивает Сестрица, обе бросаются к лестнице и взбегают на площадку, Долли тоже издает пронзительный крик и, отвернувшись, закрывает лицо руками. В лавку вошел колдун-негр. Лохмотья его украшены множеством талисманов и амулетов: кости, перья, скорлупки.

Его иссиня-черная кожа покрыта какими-то таинственными знаками, нарисованными белой краской.


Долли. Прогоните его, прогоните, он сглазит мо­его ребеночка!

Бьюла. Да помолчите же, Долли!..
Долли тем временем взбежала вслед за сестрами Темпл на лестничную площадку. Колдун подходит ближе, издавая не­внятные звуки. Его беззубое шамканье — как шелест вет­ра в сухой траве. Он держит что-то в

протянутой вперед трясущейся руке.


Что вы, не знаете этого сумасшедшего колдуна из Блу-Маунтин? Не сглазит он вашего ребеночка!
Когда негр входит в освещенный участок сцены, слышится примитивная мелодия или ритмическое

постукивание ударных. Бьюла вслед за Долли поднимается на лестничную площадку.


Кэрол (очень чистым, звонким голосом). Подойди сюда, дядюшка, дай-ка взглянуть, что там у тебя. А, вижу: кость. Нет, нет, не надо, я не хочу ее трогать: на ней еще клочья мяса.
Женщины на площадке издают возгласы отвращения.
Это птичья кость, знаю. Но на ней еще следы гнили. Пусть полежит на голой скале долго-долго, пусть об­моет ее дождь, пусть высушит солнце, пока не сойдет с нее вся гниль, вся скверна. Тогда это будет добрый амулет — для белой магии, а сейчас он только для черной магии годен, дядюшка. Унеси его и сделай что я сказала...
Почтительно качнув головой, негр плетется к двери.
Постой, дядюшка Плезент. Прокричи-ка нам клич Чоктоу.
Негр останавливается в кондитерской.
Он в родстве с этим индейским племенем. Знает их боевой клич.

Сестрица. Пусть воет где угодно, только не здесь!

Кэрол. Начинай, дядюшка Плезент. Клич Чоктоу! Ты ведь знаешь его! (Сняв пальто, садится на подокон­ник справа и пробует сама издать этот клич.)
Негр закидывает назад голову и подхватывает клич: отрыви­стые, гортанные звуки, все более и более высокие по тону, завершаются пронзительно-диким, напряженно-страстным воплем. Женщины на лестничной площадке в

испуге от­шатываются и взбираются еще выше. И, словно вызванный этим кличем, появляется Вэл.

Ему лет тридцать. В красоте его есть что-то дикое, словно бы сродни этому кличу. Ни модных джинсов, ни роскошной тенниски — на нем лоснящиеся от износа и не слишком туго облегающие ногу брюки из темной саржи и — что в первую очередь и бросается в глаза — куртка из змеи­ной кожи, отливающая белым, черным и

серым. В руках — гитара, испещренная надписями.


(Глядя на Вэла.) Спасибо, дядюшка...

Бьюла. Эй, старик!.. Эй ты, Чоктоу! Колдун! Про­валивай отсюда, скотина черномазая, — нам надо сой­ти вниз!
Кэрол дает негру доллар. Тот выходит, бормоча себе под нос. Вэл придерживает дверь, пропуская Ви Толбет. Это грузная, рыхлая женщина, лет сорока с небольшим. Она увлекается живописью в примитивном стиле, в руках у нее одна из ее работ.
Ви. Юбка зацепилась за дверцу шевроле... Порва­лась, кажется...
Женщины спускаются вниз. Короткие приветствия, общее внимание сосредоточено на Вэле.
Не пойму, то ли здесь вправду темно, то ли я начинаю слепнуть? Весь день сегодня писала, десять часов про­сидела за мольбертом, не вставая, — только изредка отрывалась выпить кофе. Торопилась успеть — по вечерам я почти ничего не вижу. Удачно, кажется, получилось на этот раз. Но устала страшно. Ничто так не выматывает, как живопись. И не физическая даже усталость, а словно бы внутри вся опустошена. Понимаете? Внутри. Словно все выгорело. И все-таки, когда завершишь что-нибудь, чувствуешь себя как-то приподнято, Как поживаете, Долли?

Долли. Хорошо, миссис Толбет, благодарю вас.

Ви. Чудесно. А вы, Бьюла?

Бьюла. Не жалуюсь.

Ви. Все еще не могу ничего разглядеть. Кто это там? (Показывает на фигуру Кэрол у окна.)
Женщины многозначительно молчат.
(Внезапно.) Ах, это она! Я думала, родные не позволя­ют ей бывать здесь...
У Кэрол вырывается чуть слышный горький смешок. Не отрывая глаз от Вэла,

медленно проходит в кондитерскую.


Джейб и Лейди вернулись?

Долли. Коротыш и Пес отправились за ними на станцию.

Ви. Прекрасно. Значит, я как раз вовремя. Я при­несла свою новую работу. Только что закончила, еще не высохли краски. Я подумала, что Лейди, быть мо­жет, захочет повесить ее в комнате Джейба, чтобы он любовался ею, пока не оправится от операции. Люди, побывавшие на волосок от смерти, любят, чтобы им все напоминало о духовном... А? Да, да, это вознесе­ние святого духа...

Долли (глядя на холст). Святого духа?.. А где же у него голова?

Ви. Видите — сияние? Это и есть голова. Такой она мне привиделась.

Долли. А этот молодой человек с вами, — кто он?

Ви. Боже мой, извините. Я так вымоталась, что позабыла о приличиях. Мистер Вэлентайн Зевьер. Мис­сис Хэмма. Миссис... простите, ради бога, Бьюла, все­гда забываю вашу фамилию.

Бьюла. Охотно прощаю. Меня зовут Бьюла Биннингс.

Вэл. А с этим что делать?

Ви. Ах да — шербет. Мне пришло в голову, что Джейбу надо будет покушать что-нибудь легкое, и я захватила шербета.

Долли. Шербет? Какой шербет?

Ви. Ананасный.

Долли. Ананасный? Как раз мой любимый! Поставьте в холодильник, пока не растаял.

Бьюла (заглядывая под салфетку). Боюсь, уже по­здновато.

Долли. Неужто растаял?

Бьюла. Одна жижа!

Ви. Какая жалость! Поставьте все-таки на лед, мо­жет быть, снова затвердеет.
Женщины разглядывают Вэла.
Где у них холодильник?

Бьюла. В кондитерской.

Ви. А разве кондитерская работает? Я думала, Лей­ди закрыла ее.

Бьюла. Закрыть — закрыла, а холодильник все там.
Вэл проходит в кондитерскую.
Ви. Мистер Зевьер не здешний. У него испорти­лась машина ночью, во время бури, и я позволила ему переночевать в арестантской. Он ищет работу, и я решила познакомить его с Лейди и Джейбом: ведь Джейб не сможет теперь работать, и им понадобится помощник по магазину.

Бьюла. Правильно.

Долли. У-гу.

Бьюла. Не пойму только, куда они запропали, — курьерский давно пришел.

Долли. А может, это не курьерский?

Бьюла. Или, может, Коротыш решил заглянуть куда-нибудь по дороге пропустить стаканчик.

Долли. Ага... к Руби Лайтфут.
Они проходят мимо Кэрол к неосвещенной части сцены. Кэрол встает, проходит в лавку,

приближается к Вэлу, смот­рит на него с простодушным любопытством, с каким ребе­нок

наблюдает за другим ребенком. Он не обращает на нее внимания, поглощенный своим

делом: перочинным ножом пытается исправить пряжку от ремня.


Кэрол. Что это вы починяете?

Вэл. Пряжку.

Кэрол. Парни, вроде вас, вечно что-то чинят. Каб­лук мне не почините?

Вэл. А что с ним?

Кэрол. Почему вы притворяетесь, что не узнаете меня?

Вэл. Трудно узнать человека, с которым никогда не встречался.

Кэрол. Почему ж вы испугались, увидев меня?

Вэл. Испугался?

Кэрол. Да. Мне даже показалось, вы готовы улизнуть.

Вэл. Поторапливаться из-за женщины приходилось, но бежать — не припомню... Вы загораживаете свет.

Кэрол (слегка отступив). Простите. Так лучше?

Вэл. Благодарю вас.

Кэрол. Боитесь, донесу?

Вэл. Что?

Кэрол. Боитесь, донесу на вас? Нет, я не донос­чица. Но понадобится — смогу доказать, что мы знако­мы. Помните новогоднюю ночь в Ныо-Орлеане?

Вэл. Где бы мне раздобыть плоскогубцы?

Кэрол. На вас была эта самая куртка, и еще вы носили кольцо из змеиных чешуек с рубиновым глазком.

Вэл. Никогда не носил кольца из змеиных чешуек с рубиновым глазком.

Кэрол. С изумрудным глазком?

Вэл. И с изумрудным не носил. И вообще не носил никакого кольца из змеиных чешуек с каким бы то ни было глазком... (Негромко насвистывает, глядя вбок.)

Кэрол (с легкой улыбкой). Может, оно было из драконьих чешуек — с изумрудным, или бриллианто­вым, или рубиновым глазком. Вы еще нам рассказыва­ли, что это подарок женщины-остеопата, с которой вы где-то познакомились во время своих скитаний. Вы говорили, что каждый раз, когда у вас туго с деньга­ми, вы даете ей доплатную телеграмму, и как бы далеко вы ни были друг от друга и сколько бы време­ни ни прошло со дня вашей последней встречи, — она высылает вам телеграфный перевод на двадцать пять долларов, сопровождая их каждый раз одними и теми же трогательными словами: «Люблю. Когда вер­нешься?» И в доказательство — хоть поверить было и так нетрудно — достали из бумажника последнюю из этих милых телеграмм и показали нам... (Запрокиды­вает назад голову и тихо смеется.)
Вэл отводит взгляд еще дальше и настойчивей принимает­ся за пряжку.
Всю ночь мы ходили за вами из одной пивной в другую, но познакомились только в пятой. Я первая подошла к вам, помните? Вы стояли у стойки, я прикоснулась к вашей куртке и спросила: «Из чего она?» Вы ответили, что это змеиная кожа, и тогда я сказала: «Жаль, что не предупредили, я бы не стала ее трогать... А вы нагрубили мне. Вы ответили: «Может, это научит вас не давать рукам волю». Было уже за полночь, и я была пьяна. Помните, что я вам тогда оказала? Я спросила: «А что же еще остается делать в этом мире, как не цепляться обеими руками за все, что подвернется, пока все пальцы не обломаешь?» Я никогда раньше не говорила этого и даже как-то не задумывалась над этим, но потом мне стало казаться, что никогда еще не изрекала я такой неоспоримой истины: а что еще остается делать в этом мире, как не хвататься обеими руками за все, что подвернется, пока все пальцы не обломаешь... Вы метнули на меня взгляд, трезвый такой, серьезный взгляд, вроде бы даже кивну­ли мне слегка, потом взяли гитару и начали петь. А когда спели, сняли шляпу и пошли собирать деньги. Если в шляпу кидали бумажку, вы присвистывали. Мой кузен Берти и я бросили вам пять долларов, и вы присвистнули пять раз и сели за наш столик выпить. Джина с шипучкой. Вы показали нам все эти надписи на гитаре... Ну как, ни в чем не ошиблась?

Вэл. Что вам так приспичило доказывать, что мы знакомы?

Кэрол. А чтобы познакомиться покороче... Мне бы хотелось прошвырнугься с вами по шоссе сегодня ночью.

Вэл. Прошвырнугься?

Кэрол. Не знаете, как это делается? Садитесь вдво­ем в машину, выпьете немного, а потом проедете немного, остановитесь где-нибудь у ресторанчика и потанцуете под проигрыватель, а потом выпьете еще немножко и проедете еще немножко, и снова при­вал — потанцуете под проигрыватель еще немнож­ко, а затем — побоку танцы и будете только пить да мчаться вперед, а там и мчаться никуда не будете — только пить, а потом, наконец, и пить перестанете...

Вэл. Ну, и что тогда?

Кэрол. А это уж зависит от погоды и от партнера. Если ночь ясная, расстилаете одеяло среди надгробий на Кипарисовом холме — там местный приют для покойничков, а если погода похуже, ну вот как сегод­ня, скажем, — тогда подъезжаете к мотелю на шоссе...

Вэл. Так примерно я и думал. Но эти маршруты не для меня. Пить без просыпу, курить до одурения, шататься бог знает где с первой встречной — все это хорошо для двадцатилетних оболтусов, а мне сегодня стукнуло тридцать, и я уже покончил с такими прогу­лочками. (Подняв на нее помрачневший взгляд.) Мо­лодость прошла.

Кэрол. К тридцати-то годам? Вряд ли. Мне и самой двадцать девять!

Вэл. Если с пятнадцати лет начинаешь ходить на все эти сборища и гулянки, — к тридцати молодости как не бывало.
Аккомпанируя себе на гитаре, поет балладу «Райские травы». Кэрол достает из

кармана пальто бутылку виски и протягивает Вэлу.


Кэрол. Спасибо. Вы чудесно поете. Поздравляю вас с днем рождения, Змеиная Кожа. От души поздрав­ляю. (Она совсем рядом с ним.)

Ви (появляется из кондитерской, резко). Мистер Зевьер не пьет.

Кэрол. Простите — не знала!

Ви. Если бы вы вели себя поприличнее, ваш отец не лежал бы в параличе!
Звук подъезжающей машины. Женщины бегут к двери, вык­рикивая что-то на ходу. Входит Лейди и, кивнув им, оста­навливается у порога, чтобы пропустить Джейба, за кото­рым идут Пес, Коротыш и шериф Толбет. Лейди здоро­вается с женщинами почти беззвучным шепотом: она слиш­ком устала. Ей можно дать и тридцать пять и все сорок, но фигура у нее молодая и стройная. Лицо напряженное, не­рвное: потрясение, которое перенесла она еще девушкой, привело к тому, что порой она бывает на грани почти истерической взвинченности и в голосе ее проскальзывают резкие нотки. Но когда она спокойна, в ней снова появля­ется девичья мягкость, и она сразу лет на десять молодеет.
Лейди (в дверях). Входи, Джейб, входи. Нам тут устроили торжественную встречу. Даже стол накрыли.
Входит Джейб. Есть что-то волчье в его изможденной фигуре и желтовато-сером лице.

Женщины заводят идиотский галдеж.


Бьюла. Смотрите, смотрите, кто это?

Долли. Да ведь это Джейб!

Бьюла. Он, оказывается, и не думал болеть! Да уж не с курорта ли он? Видите, как посвежел, какой у него чудный цвет лица.

Долли. Клянусь всемогущим богом, прекрасно вы­глядит!

Бьюла. Кого это он тут вздумал дурачить, скажите на милость? Ха-ха-ха, ну уж меня ему не разыграть.

Джейб. Ф-фу! Господи Иисусе!.. Как я... как я устал!..
Неловкое молчание. Все жадно уставились на этого полу­мертвеца с его напряженной волчьей

улыбкой-оскалом и нервным покашливанием.


Коротыш. Послушай, Джейб, мы тут скормили твоим одноруким бандитам уйму денег.

Пес. А уж этот твой бильярдный автомат раска­лился почище пистолета.

Коротыш. Ха-ха!..

Ева (появляется нз лестнице. Кричит). Сестрица! Сестрица! Кузен Джейб приехал!
Наверху грохот, сопровождаемый визгом Сестрицы.
Джейб. Господи!..
Кинувшаяся было к Джейбу Ева вдруг останавливается, разразившись плачем.
Лейди. Довольно, Ева Темпл. Что вы там делали наверху?

Ева. Не могу удержаться, я так рада его видеть! Какое счастье снова видеть нашего милого, дорогого кузена! Джейб, голубчик...

Сестрица. Где же он, где наш бесценный Джейб? Где наш бесценный, любимый кузен?

Ева. Вот он, вот он, Сестрица.

Сестрица. Да будет над ним благословение гос­подне! Смотрите, как он посвежел, какой румянец!

Бьюла. Слово в слово, так я ему и сказала. У него такой вид, будто в Майами побывал и жарился под флоридским солнышком, ха-ха-ха!
Предшествующие реплики женщины произносят очень быстро, перебивая друг друга.
Джейб. Ни под каким солнышком я не жарился... Вы уж все извините, но праздновать я пойду наверх в постель — устал малость. (Едва волоча ноги двинул­ся к лестнице.)
Ева и Сестрица, всхлипывая и прижав к глазам платки, идут за ним.
А тут, гляжу, без меня перемены... Так-так-так... Что здесь поделывает обувной прилавок?
Вспыхнувшая между Лейди и Джейбом враждебность, видимо, обычна в их отношениях.
Лейди. Мы ведь всегда мучились из-за того, что мало света, и я...

Джейб. И потому ты отодвинула обувной прилавок подальше от окна? Разумно, ничего не скажешь. Очень разумно, Лейди!

Лейди. Я уже говорила тебе, Джейб, здесь будут лампы дневного света.

Джейб. Так-так-так... Ладно. Позовем завтра па­рочку черномазых — помогут мне перетащить обувной прилавок обратно.

Лейди. Как знаешь, Джейб. Магазин твой.

Джейб. Спасибо сказала, а то я и не знал.
Лейди резко отворачивается. Джейб идет наверх. Коро­тыш и Пес за ним. Женщины

суетятся и шушукаются внизу. Лейди устало опускается на стул.


Бьюла. Не сойти ему больше по этой лестнице, помяните мое слово.

Долли. Нет, не сойти.

Бьюла. Его уж прошибает смертный пот. Заметили?

Долли. И желт, как лимон. До того желт, что...
Сестрица всхлипывает.
Ева. Сестрица! Сестрица!

Бьюла (подходит к. Лейди). Милая Лейди, я, ко­нечно, понимаю: вам неприятно говорить об этом, но мы с Песиком так озабочены...

Долли. Мы с Коротышечкой тоже. Прямо места себе не находим...

Лейди. О чем вы?

Бьюла. Об операции Джейба. Она прошла успеш­но, да?

Долли. Или, может быть, нет, не успешно?
Лейди смотрит на женщин, словно не видя их. Все они, кроме Кэрол, обступили ее, изнывая от любопытства.
Сестрица. Для хирургического вмешательства было уже поздно, да?

Ева. Операция не удалась?
Сверху слышен громкий размеренный стук.
Бьюла. Поговаривают, его не стали даже опери­ровать.

Долли. Но мы верим и надеемся, что положение не безнадежно.

Ева. Мы надеемся всем сердцем, возносим за него молитвы.
На лице каждой из них блуждает неосознанная слабая улыб­ка. Лейди переводит взгляд с одной на другую. Испуганно рассмеявшись, резко встает из-за стола и направляется к лестнице.
Лейди (словно спасаясь бегством). Извините. Мне надо наверх. Слышите, стук — Джейб зовет. (Подни­мается наверх.)
Женщины смотрят ей вслед. Гнетущую тишину внезапно нарушает чистый и звонкий голос Кэрол.
Кэрол. Кстати, о стуках. У меня стуки в моторе. Вдруг начинается: тук-тук-тук! Я спрашиваю: кто там? И не знаю, то ли дух кого-то из предков вызывает меня, то ли мотор забарахлил — вот-вот заглохнет, и мне предстоит очутиться среди ночи одной на шоссе. Вы разбираетесь в моторе? Ну конечно, что спраши­вать. Прокатитесь, пожалуйста, со мной немножко. Послушаете этот стук и...

Вэл. Некогда.

Кэрол. Дела?

Вэл. Мне обещали работу здесь, в лавке.

Кэрол. А я вам не работу предлагаю?

Вэл. Мне нужна оплачиваемая работа.

Кэрол. За платой дело не станет.
В отдалении громко шепчутся женщины.
Вэл. В другой раз. Завтра.

Кэрол. Я не могу ждать до завтра. Мне не разре­шают оставаться на ночь в этом графстве.
Шепот громче. Отчетливо прозвучало словцо «распутная».
(Не оборачиваясь, с безмятежной улыбкой.) Это обо мне? Вы не слышите, что там судачат?

Вэл. Пусть их!..

Кэрол. Как это пусть?.. Они говорят, что я рас­путная, да?

Вэл. Не хотите пересудов, зачем же так размале­вали себя? Зачем?..

Кэрол. Чтобы бросаться в глаза!

Вэл. Что?

Кэрол. Я — эксгибиционистка: люблю быть на виду, хочу, чтоб на меня обращали внимание, чтобы смот­рели на меня, прислушивались, что я скажу... Хочу, чтоб знали о моем существовании, знали, что я живу! А вам не хочется, чтобы знали о вашем существовании, знали, что вы живете?

Вэл. Жить я хочу, а знают о том или нет, — наплевать.

Кэрол. Зачем тогда играть на гитаре?

Вэл. А зачем выставлять себя на посмешище?

Кэрол. Вот-вот, все затем же.

Вэл. Не вижу ничего общего. (Он все отходит от нее, но она следует за ним.)

Кэрол (настойчиво и убеждающе). Я была когда-то реформисткой — Христовы болваны: так нас называ­ли. Знаете, что это такое? Нечто вроде легкой формы эксгибиционизма. Выступала с пламенными речами, рассылала повсюду письма с протестами против ис­требления негров в нашем графстве — их у нас большинство. Как это так, думала я, почему они обре­чены на вымирание, почему гибнут от пеллагры, медленно умирают от голода, если из-за каких-нибудь жучков или червей или слишком дождливого лета случится неурожай хлопка? Я пыталась добиться органи­зации бесплатных больниц, ухлопала на это все день­ги, которые оставила мне мама. А когда судили Уилли Макги, — помните, тот негритянский мальчик, кото­рого посадили на электрический стул по обвинению в недозволенной связи с какой-то белой шлюхой... (го­лос ее звучит страстным заклинанием) ...я всех подня­ла на ноги, только этим и жила! Напялила на себя мешок из-под картошки и пешком пошла в столицу штата. Была зима, я шла босиком, одетая в эту дерюгу, чтобы заявить свой персональный протест губер­натору. О, я знаю, во всем этом было, наверно, и показное, но только отчасти, только отчасти. Было в этом и кое-что иное. Знаете, сколько я прошла? Шесть миль. Только на шесть миль удалось отойти от город­ка. И на каждом шагу все глумились надо мной, вопили, улюлюкали, иные даже плевали в лицо!.. На каждом шагу, на каждом шагу, все эти шесть миль, пока меня не арестовали! Угадайте — за что? За бродяжничество в непристойном виде! Да-да, так и было сказано в обвинительном заключении: бродяжни­чество в непристойном виде — картофельный мешок, который был на мне, они сочли недостаточно приличным одеянием... Впрочем, все это было давным-давно, и никакая я больше не реформистка, просто «непри­стойная бродяжка». Но они у меня еще узнают, эти суки, до какой степени непристойности может дойти «непристойная бродяжка», если она всю себя посвятит этому, — вот как я!.. Ну, вот я и рассказала вам свою историю... Житие эксгибиционистки, девушки, кото­рая любила быть на виду. А теперь знаете что? Сади­тесь в мою машину и везите меня на Кипарисовый холм. Послушаем, о чем толкуют покойнички. Они ведь там разговаривают, да-да!.. Сойдутся на Кипари­совом холме и тараторят как сороки... И все про одно, и на все одно только слово: «жить!..» Оно звучит без умолку: «жить-жить-жить-жить-жить!» Вот все, что они знают, другого от них и не жди... Жить — и все тут!.. (Открывает дверь.) Как просто!.. Не правда ли, как просто?.. (Выходит.)
Голоса женщин, сливавшиеся до сих пор в неясный гул, слышны теперь четче.
Голоса женщин.

— Какое там виски? Наркотики!

— Конечно, ненормальная!

— Союз бдительных предупредил ее отца и брата, чтобы она не появлялась в графстве.

— Совсем опустилась!

— Какой позор!

— Разврат!
И, словно выведенный из себя их гусиным шипением, Вэл хватает гитару и выходит.

На лестничную площадку спускается Ви Толбет.


Ви. Мистер Зевьер! Где мистер Зевьер?

Бьюла. Ушел, дорогая.

Долли. Придется примириться, Ви. Такой прекрас­ный кандидат в спасенные и — перехватила оппозиция.

Бьюла. Отправился на Кипарисовый холм с этой девкой Катрир.

Ви (спускаясь). Если уж кое-кто из вас, пожилых женщин, ведет себя неподобающим образом, чего же ожидать от молодежи?

Бьюла. О ком вы?

Ви. О тех, кто устраивает попойки! И допиваются до того, что уж и не разбирают, где свой муж, где чужой! О тех, кто прислуживают у алтаря, а сами не считают зазорным играть по воскресеньям в карты! О тех...

Бьюла. Стойте! Хватит! Теперь мне ясно, кто рас­пускает эти грязные сплетни.

Ви. Ничего я не распускаю. Я только повторяю то, что говорят другие. Я никогда не бывала на этих ваших сборищах.

Бьюла. Еще бы! Кому вы там нужны! Вы только отравляете людям жизнь! Ханжа по призванию.

Ви. Я пытаюсь исправить людские нравы. А вы, с вашими пьяными оргиями, сеете безнравственность! Я ухожу от вас! Ухожу! Я иду наверх. (Поспешно под­нимается по лестнице.)

Бьюла. Как я рада, что высказала ей все, что думаю. Просто с души воротит от этакого лицемерия! Поставим все в холодильник, чтоб не испортилось, и уйдем! Никогда еще не чувствовала такого омерзения!

Долли. О боже милосердный! (Кричит наверх.) Коротышка! (Взяв тарелки с ужином, несет их к холо­дильнику.)

Сестрица. Как они обе вульгарны!

Ева. Родители Долли из Блу-Маунтин. Простые го­лодранцы. Лолли Такер рассказывала мне про отца Долли — сидит на крыльце, разувшись, и хлещет пиво прямо из ведра... Захватим эти цветы, Сестрица, укра­сим алтарь.

Сестрица. Да, а в приходской книге отметим, что это дар Джейба.

Ева. И бутерброды с маслинами тоже возьмем. Пригодятся для чаепития у служки епископа.
Долли и Бьюла проходят через магазин.
Долли. Теперь в самый раз собраться своей ком­панией.

Бьюла (кричит). Песик!

Долли. Коротыш!
Обе быстро выходят.
Сестрица. Сидит на крыльце босиком?

Ева. И пьет пиво прямо из ведра!
Берут свои зонтики и прочие вещи и выходят. По лест­нице спускаются мужчины.
Шериф Толбет. Похоже, что Джейб пойдет на удоб­рение еще под нынешний урожай!

Коротыш. Да он всегда выглядел так, словно од­ной ногой уже в могиле.

Пес. А сейчас и вторая вот-вот ступит туда.
Идут к выходу.
Шериф. Ви!

Ви (на площадке). Тише! Что за базар! Мне надо переговорить с Лейди об этом молодом человеке, но только не при Джейбе: он ведь думает, что сможет еще работать сам.

Шериф. Брось дурака валять! Идем!

Ви. Я, пожалуй, подожду, пока он вернется...

Шериф. Стоит только забрести в город бездомному бродяге, и на тебя тут же находит дурь! Надоело до смерти!
Громкий автомобильный гудок. Ви идет вслед за мужем. Шум отъезжающих машин. Отдаленный лай собак. Медленно меркнет свет, обозначая разрыв во времени между первой и второй картинами.

КАРТИНА ВТОРАЯ


Прошло два часа. Пустынный пейзаж за большим окном освещен призрачно-тусклым мерцанием луны, проглядываю­щей сквозь гонимые ветром облака. Доносится звонкий и чистый девичий смех — это Кэрол — и вслед за тем шум быстро отъезжающей машины. Еще не затих вдалеке гул мотора и не умолкла кинувшаяся за машиной собака, как в лавку входит Вэл. «О боже!» — произносит он шепотом и, подойдя к столику, стирает бумажной салфеткой следы пома­ды с губ и лица. Берет гитару, которую оставил на прилавке. Звук шагов на лестнице. На площадке появляется Лейди. Она дрожит от холода в своем фланелевом капотике. Не­терпеливо щелкает пальцами, успокаивая дряхлую собаку Беллу, которая, прихрамывая, плетется за ней. Не заме­чая Вэла, присевшего в тени, на прилавке, Лейди подхо­дит к телефону у нижних ступенек лестницы. В движениях

ее отчаяние, голос хрипл и резок.


Лейди. Дайте аптеку!.. Знаю, что закрыта: мой магазин тоже закрыт, — это миссис Торренс, у меня муж в тяжелом состоянии, только что из больницы... да-да, неотложный вызов! Разбудите мистера Дубинского, звоните ему, пока не ответит — неотложный вызов!.. (Пауза. Бормочет чуть слышно.) Porca la miseria! [Итальянское ругательство] Хоть бы сдохнуть скорее!.. Умереть!.. Умереть!..

Вэл (тихо). Что вы, хозяйка? Зачем?
Она испускает сдавленный крик, оборачивается, замечает его и, не выпуская трубки,

выхватывает что-то из ящика кассы.


Лейди. Что вам здесь нужно? Вы что, не знаете, что магазин закрыт?

Вэл. Дверь была отперта, горел свет, вот я и решил вернуться, чтоб...

Лейди. Видите, что у меня в руке? (Поднимает над прилавком револьвер.)

Вэл. Хотите пристрелить меня?

следующая страница >>