Сюзан Кубелка Сброшенный корсет Сюзанна Кубелка Сброшенный корсет - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Сюзан Кубелка Сброшенный корсет Сюзанна Кубелка Сброшенный корсет - страница №1/11

Сюзан Кубелка

Сброшенный корсет

Сюзанна Кубелка

Сброшенный корсет
ПРОЛОГ
Линц, в день Св. Сильвестра 1895

«Моя дорогая кузина, малышка Аннерли!

Как ты уже знаешь, скоро я покину Австро Венгрию, чтобы отправиться в большое турне по Франции и обосноваться затем в Париже.

Я была так рада повидать тебя три месяца тому назад, когда по дороге из Санкт Петербурга в Мюнхен заезжала в Эннс. За несколько часов, что мы провели с тобою вдвоем, я многое успела тебе поведать. Рассказала о том, как играла на фортепьяно перед царем, даже показала бриллиантовое украшение, которое он преподнес мне в знак благодарности за незабываемый концерт.

Теперь о моей бурной жизни с той поры, как я повзрослела, тебе известно больше, чем твоей матери.

Но о моей юности ты знаешь только по слухам. Тебе ничего не рассказывали, ведь я – яркая райская птица, роковая женщина, артистка, живущая по своим законам. В семье обо мне не говорят, потому что не хотят, чтобы ты стала такой, как я.

Последние десять лет мы с тобою почти не виделись. А ведь из всех родственников ты похожа на меня больше всех. Ты умеешь петь, музицировать, у тебя есть чувство юмора, ты умна. И я хочу, чтобы ты стала счастливой. Вот почему я сказала себе: Пора покончить со всеми этими тайнами. Аннерли должна узнать о том, в чем по сей день упрекает меня ее мать, обо всем, что произошло тогда в Эннсе, двадцать лет назад,  – начиная с моей первой страсти до пресловутого сватовства, когда меня непременно хотели выдать замуж за солидного влиятельного человека.

Я рассказываю тебе это потому, что скоро ты должна выйти замуж. За богатого господина, которого едва знаешь и, как пишешь в своем письме, даже побаиваешься. Я рассказываю тебе это потому, что тебе уже пятнадцать. Ровно столько, сколько было тогда мне.

Ты выросла в приличном доме. А в приличных домах не просвещают. „Детей приносит аист“,  – наверняка говорили тебе. Если же ты начинала сомневаться, то обсудить свои предположения было не с кем, все стеснялись до полусмерти.

Мы все еще живем в ханжеское время. На все, что касается тела, наложено строгое табу. Молодежь не ставят ни в грош. Считается, что до сорока человеку не о чем поведать миру и лучше держать язык за зубами. Кроме того, не следует задавать вопросов. Таков этикет.

Еще нам говорили: „Любовь – это для горничных. Девушке из высшего общества любовь не нужна, она берет в мужья того, кого назначит ей господин папа́“. Но поверь мне, Аннерли, это не ведет к счастью. Мне уже почти тридцать шесть, и я могу сказать, что знаю свет. Мне хотелось бы уберечь тебя от неприятного сюрприза в первую брачную ночь. И я хочу, чтобы ты сделала правильный выбор – выходить замуж или нет. У тебя нет необходимости хранить династию от вырождения. А потому не торопись. Продли, по возможности, свою юность, обязанности не заставят себя ждать. Я расскажу тебе, как я высвободилась тогда из петли, весьма экстремальным способом, надо признаться, но расскажу об этом с юмором, легко и непринужденно, чтобы ты все поняла сама, а когда нибудь смогла дать прочесть это и своей дочери.

Но когда прочтешь, прошу, никому ни слова.

Ни своим родителям, ни тем более – поклянись мне!  – Эрмине фон Фришенбах. Она не должна узнать о моих приключениях, о том, что случилось со мной тогда, в 1875 году за ее спиной, в австрийском городе Эннсе.

Я поведаю тебе также, что кроется за слухами, будто наша прекрасная императрица приходится мне тетушкой, а я ей кровной племянницей, и скажу тебе без обиняков, почему я стала причиной твоего появления на свет.

Я изменила имена твоих родителей. Безопасность есть безопасность. Но ты быстро догадаешься, кто они.

А теперь устраивайся поудобней, на той красной софе, что я оставила тебе в Эннсе вместе с письменным столом и фортепьяно, которое доставит тебе много радости.

Надеюсь, Цилли натопила печь, и ты не озябнешь за чтением. Сейчас ты окунешься в водоворот того времени, в то роскошное десятилетие, как стали его теперь называть, потому что в Вене жил тогда Ганс Макарт. Ты знаешь, я была знакома с этим гениальным художником. Кайзеровская империя еще нерушима, кронпринц жив, а Майерлинг – всего лишь тихий охотничий замок: еще не произошла та скандальная история, молва о которой, как пожар, распространилась по всему свету.

Я сообщу тебе мой парижский адрес и буду думать о тебе в поездке. Ты всегда можешь написать мне и расспросить обо всем, о чем пожелаешь.

Но сперва несколько слов о моем родительском доме, о котором тоже никогда не говорят. Я хочу покончить, наконец, со всеми сплетнями, хочу, чтобы ты сама во всем разобралась.

Ну и желаю тебе, моя малышка, хорошего Нового года, много радости, счастья, удачи, здоровья и бодрости, не поддавайся никаким принуждениям, держись стойко. И не забывай меня.

Крепко обнимаю тебя.

Навсегда твоя

Минка ».
ГЛАВА 1
Что бы там ни говорили, а я не сирота, не подкидыш, не отпрыск обнищавших родителей, отнюдь нет, я появилась на свет в семье фабриканта. Снежным утром 2 февраля 1860 года, что считалось счастливым предзнаменованием.

Был светозарный праздник – Сретение. Жизнь рожденного в этот день всегда озарена солнцем, он притягивает к себе любовь, словно магнит, и тень не омрачает его пути.

На моем же пути сплошные загадки, причем с самого начала. Странным образом я родилась до срока – семимесячная, но вполне развившаяся, на удивление крепкая девочка. Живительно и то, что глаза и волосы у меня черные, тогда как все в нашем роду соломенные блондины.

Отца моего зовут Рюдигер Хюбш1, но имя порой обманчиво. Отец, похожий на мопса, владеет фабрикой, что у городских ворот, – там шьют фески.

Матушка моя – белокурая уроженка Эннса – обучалась поварскому искусству в замке Эннсэг, у последней княгини Ауершперг, и это третья загадка. Разумеется, кухня Ауершперга славится во всей монархии. И маменька очень хорошо зарабатывала в замке в Венгрии, где она начинала свою карьеру. Но этого было явно недостаточно, чтобы накопить сказочное приданое, которое способствовало процветанию отцовского дела.

Откуда же такие деньги?

Мать состоит в родстве с Юлианой Танцер, владелицей знаменитого отеля «Черный орел». Они троюродные сестры по материнской линии, из почтенной эннской семьи. Отец мамы, белокурый чех, красавец на загляденье, был беден, в то время как папа́ Юлианы, хотя и был косолап, владел несколькими большими мельницами. Матушка моя всегда считалась «бедной родственницей». Тем не менее, она получила приданое чистоганом. Золотом! И такое роскошное, что отец сразу после свадьбы нанял новых рабочих и расширил маленькую фабрику вдвое.

К лету 1861 го, через год после моего рождения, он поставлял самые лучшие фески, красные, с черной кисточкой, мусульманской общине кайзеровской империи – многочисленным туркам, грекам, египтянам, албанцам, которые жили в крупных городах – в Вене, Офене, Песте, Триесте и в большинстве своем были зажиточными коммерсантами.

Да, он нанял еще и вышивальщиц, закупил дорогой материи и первым стал изготовлять по баснословным ценам фески для дам – маленькие шедевры, с синими кисточками, украшенные золотой нитью, серебряными бляшками и настоящим жемчугом.

Фабрика процветала.

Я принесла отцу благополучие. Но он ни разу не дал мне почувствовать это. Я его почти не видела. У него не было времени. А моя веселая, жизнерадостная маменька вела большой дом, устраивала дамские чаепития и изысканные званые вечера, щеголяла в шелковых платьях и настоящих драгоценностях, меня же предоставила Эрмине фон Фришенбах, гувернантке из Эннса, которая до сих пор мне предана.

Эрмина – мой ангел хранитель. И если кто то любит меня по настоящему, то это она. Эрмина – маленькая энергичная брюнетка, круглолицая, с темными живыми глазами, от которых ничего не утаишь. Она умна и отважна, стоит выше суетных притязаний и потому почти не затягивается в корсет. Но есть и у нее одна слабость: она носит туфли на высоком каблуке и украшает прическу огромными яркими шелковыми бантами, чтобы казаться выше. Эрмина очень хорошо образованна, и это четвертая загадка.

Моя мать читать умеет, а писать – нет. Отец отлично считает, но в жизни не сочинил ни одного письма. Это, правда, никому не мешало. Лишь в 1869 году, через девять лет после моего рождения, было введено всеобщее обязательное обучение. Раньше учиться не заставляли. Кто хотел ходить в школу, тот и ходил. Кто хотел сидеть дома, сидел дома. Безграмотность была повсеместной. А меня воспитывали, как королевское дитя.

В три года я уже говорила по французски, ела ножом и вилкой, училась чтению и письму, а в четыре разучивала первые гаммы на фортепьяно. В детстве я никогда не посещала школы. Меня учили на дому, а Эрмина прививала мне навыки, которые требуются девушке из высшего света: обучала нотам, пению, истории, религии, плетению кружев и вышиванию, а также географии, зоологии и ботанике. Я училась рисовать с натуры, писать акварели и портреты.

Мои манеры постоянно шлифовались: «Минка! Немедленно убери локти со стола! И больше никогда так не делай! Мерси! Говорить следует только тогда, когда тебя спрашивают. Зевать в обществе не принято. И никогда не чешись! Только если ты совсем одна. Ты же не обезьянка, не так ли, сокровище мое?»

Слово Эрмины для меня закон. Она знала большой свет. Знала, что для меня хорошо, а что плохо. Я слепо доверяла ей, она всегда была права. Да, с той поры, как я научилась думать, она ни разу не ошиблась.

Как я уже говорила, отец держался от меня в стороне.

Все изменилось, когда на свет появился мой брат Альбрехт. Наконец то сын! С этой секунды я стала «благородной фройляйн». И отец принял мое существование к сведению. Но – только для того, чтобы видеть мои недостатки. То вдруг я оказывалась гордячкой: «Она что, думает, что лучше всех?», то меня обвиняли в тщеславии: «Только и крутится перед зеркалом, а сама страшней ночи». Я всегда стояла на его пути. Всюду. Меня просто было слишком много в доме. Так шли годы, я перестала понимать мир. Все теряло свой смысл. Зачем он велел воспитывать меня как благородную девицу? Затем лишь, чтобы попрекать в желании казаться «лучше других»?

А ведь он был хозяином в доме и мог в любой момент все изменить. Например, уволить Эрмину. Почему же он не делал этого? Но самое удивительное – он боялся Эрмину. Она даже спала в своей собственной комнате, что для гувернантки по тем временам было неслыханной роскошью. Гувернантки всегда спали в детской, а Эрмина – нет. Матушка моя тоже испытывала к маленькой Фришенбах огромное уважение. Словом, положение Эрмины в доме моих родителей было особым. Только вот почему? Я часто спрашивала себя об этом. Почему?

Разумеется, Эрмина была благородного происхождения. Но этого мало. У нее ведь не было состояния, своего дома, замка. Фамильное имущество унаследовал ее брат Фриц. А отец мой ценил деньги. Ему импонировали только богатые люди. Власть Эрмины имела иные причины. Я ломала себе голову, но все равно не могла найти разгадку.

В день моего пятнадцатилетия ситуация обострилась. Вечером начался снегопад, и я уже лежала в постели, когда отец неожиданно вошел в мою комнату, чего никогда не, бывало, ни разу за всю мою жизнь. Вид у него был престранный: соломенные волосы под сеткой (уже завитые и уложенные для завтрашнего городского бала), светлые усы прижаты белой повязкой, туго стянутой на затылке, в руке красный ночник, отбрасывающий причудливые тени на потолке. Вдобавок ко всему красные лоснящиеся щеки, водянисто голубые глаза навыкате, коренастая фигура – он был похож на мопса в наморднике, и тут уж ничто не могло помочь, даже элегантный коричневый бархатный халат не придавал ему изысканности. К тому же, от него сильно пахло табаком, а приблизившись ко мне, он стал озираться по сторонам, словно что то искал. Потом пододвинул стул и сел возле кровати.

– Читать благородная барышня научилась, – начал он в привычно резком тоне. – А ну ка скажи мне: что написано над воротами веерной фабрики в Вене, на Нелькен гассе 4, которая принадлежит моему другу Венцелю Керну?

– «Венцель Керн и сын», – сказала я твердым голосом.

Только не показывать страх. Этому меня научила Эрмина.

– А что написано над гостиницей «У золотого клопа»?

– «Игнац Клоц и сын».

– А на блестящем фоне над шелкопрядильной фабрикой, которую купил мой кузен Леопольд? Там что написано?

– «Владельцы: Леопольд Хюбш и сын».

– Верно! И что при этом бросается тебе в глаза?



Я молчала.

– Ты умеешь читать и писать, знаешь французский. Я пытаюсь понять, можешь ли ты еще и думать логически.



Я потупила взгляд и вздохнула. Я уже догадывалась, что за этим последует.

– Не знаешь? Итак, я тебя спрашиваю: видала ли ты где нибудь в Вене, в Праге, в Крайне, в Ципсе, видала ли ты где нибудь в Австро Венгрии хоть одну вывеску с надписью: «Владельцы: Фриц Мюллер и дочь»? Видала? Да или нет?

– Нет, – коротко ответила я.

– А почему нет? Знает ли благородная барышня, почему нет? – Он посмотрел на меня поверх своей повязки, которая радостно задергалась. – Попробуй догадаться, раз ты такая умница разумница?



Я молчала.

– Нет? Глупая гусыня! Тогда позволь сказать тебе, что такого не бывает. «Фриц Мюллер и дочь» – курам на смех! Такого нет во всем мире. «Фриц Мюллер и сын» – вот как это звучит, так, как и положено. – Он посмотрел на меня пронизывающим взглядом, встал и направился к двери. – Точно так же будет и у нас, – воскликнул он, берясь за ручку двери, – в моем доме. Фабрику получит Альбрехт. А над воротами будет написано: «Владельцы: Рюдигер Хюбш и сын»! Запомни это!



И тут вбежала Эрмина, в своем красном халате, со свечой в руке.

– Сударь! Что вы здесь делаете, ночью? Хотите испугать мою Минку? Я запрещаю вам это!



Отец опустил голову. Он стал вдруг похож на ребенка, которого поймали на воровстве.

– Сожалею, фройляйн фон Фришенбах, – пробормотал он подобострастно и сразу как то съежился, – вынужденные обстоятельства, гм… выяснилось нечто принципиальное… Больше это не повторится. Целую ручки. Спокойной ночи. Целую ручки. – И отец исчез.



Я была совершенно потрясена. Дело не в фабрике. Производство фесок вовсе не было моим заветным желанием. Речь шла обо мне. «Притягивает к себе любовь, словно магнит?» Иллюзия. Я оказалась существом, никому не нужным, тщеславным и уродливым.

Самое ужасное – я ничего не могла изменить. Как бы я ни пела и ни играла на фортепьяно, как бы хорошо ни училась, какие бы картины ни писала и как бы выразительно ни декламировала наизусть целые театральные пьесы, все равно я никогда не стану сыном, никогда мое имя не будет красоваться на вывеске, и отец никогда не будет гордиться мною.

Всю ночь я размышляла о своей судьбе.

Последнее время отец вечно чем то озабочен. Он постоянно в разъездах, у него какие то дела в Леопольд штадте; вдруг выяснилось, что он потерял очень много денег два года назад, в 1873 году, на Всемирной выставке в Вене. Правда, это случилось не с ним одним. Хотя выставка была великолепна и значительно подняла престиж Австрии, через восемь дней после открытия случился биржевой крах. Затем разразилась холера. Потом настала отвратительная погода, и многие гости не приехали. Девятнадцать миллионов гульденов было вложено во Всемирную выставку, а отдача – только четыре миллиона. Но разве это моя вина? Я не имела к этому никакого отношения. Чего же добивался мой отец? Какие тучи сгущались над моей головой?

На следующий день в двенадцать все стало ясно. Мы с Эрминой в виде исключения обедали не в моей комнате, а сидели за столом вместе с родителями. Мне не пришлось даже стоять, как это полагалось детям. Мне поставили стул, словно взрослой. И это было весьма кстати, иначе я за первым же блюдом (телячий язык в пикантном соусе – от одного вида которого мне становилось дурно) упала бы в обморок.

Будущее рушилось, к моему ужасу, прямо на глазах. Хотя на этот год все было расписано – мне уже шили приданое, а в сентябре должен был состояться мой первый бал (я четыре года брала уроки танцев), отец внезапно распорядился совсем иначе.

– Твоей Минке нужна профессия, – резко заявил он маме, – по зрелом размышлении и точном подсчете выясняется, что я не смогу дать ей приданого. Это… гмм… нанесло бы ущерб фабрике.



Я хорошо помню этот момент. Меня бросало то в жар, то в холод. Никакого приданого? Я не ослышалась? Я стану бесприданницей? Уж лучше умереть от оспы! Не так представляла я себе свое будущее.

Матушка побледнела и, отложив в сторону вилку с ножом, умоляюще взглянула на Эрмину.

– Какую профессию? – спросила она. – Для девушек нашего круга не существует профессий. Я ничего не могу понять, Рюдигер. Я принесла тебе состояние, а ты скупишься? И именно для моего ребенка? Мы так не договаривались, если ты меня правильно понимаешь. Ты нарушаешь слово. Минка воспитана для большого дома. Для образованного мужа. А теперь вдруг какие то расчеты, выкладки, – и она сама должна зарабатывать на хлеб? Для меня это смертельный позор. Какой стыд! А тебе следовало бы застрелиться! Если ты человек чести.



Эрмина молчала. Отец, пощипывая усы, дождался, когда принесли суп, взялся за ложку и, не глядя на нас, произнес:

– С тех пор как ввели обязательное обучение, потребовались учительницы. Императору нужен образованный народ. Если она станет учительницей, твоя распремудрая дочка, это не будет позором. Ни для тебя, ни для меня, ни для нашего дома. Не так ли, фройляйн фон Фришенбах? Это большая честь. К тому же, она уродлива, разве нет? Ей и с большим приданым не удастся заполучить приличного мужа.



Матушка ударила ладонью по столу.

– Учительницей? – гневно воскликнула она. – Почему бы не сразу монашкой! Ты заблуждаешься, мой милый. Этого не будет никогда! Тогда ей нельзя будет выйти замуж! Ты же знаешь закон! Ни детей, ни семьи, ни своего дома. Я не хочу, чтобы Минка осталась старой девой. И баста! Все, хватит!

– Успокойся, Аманда, – резко осадил отец, – эдак аппетит пропадет! Учительницей она никогда не узнает нужду. У нее будет месячное жалованье. Пенсион! И независимость от кошелька своего брата.

– Но она навсегда лишится радостей жизни. Бог мой! У нее не будет мужа! Ни одного бала! И больше никаких танцев. А она их так любит! Запри ее уж сразу в воспитательный дом.

– Ты хотела бы наказания…

– Я уже наказана. Мерси! Мне даже не дозволяется устроить праздник для своего ребенка, как дебютантки. Я так этому радовалась за много лет вперед!.. Ты наказываешь меня, дорогой мой. Ты просто садист! Эрмина, пожалуйста, скажи свое веское слово. Бедная Минка! Всю жизнь длинные глухие платья… темно коричневые либо серые. Никаких украшений. Никаких изящных причесок. И никаких поклонников. И самой ей нельзя влюбляться! И это с ее темпераментом!



Отец цинично ухмыльнулся:

– Любовь – занятие для горничных. Девушке из высшего света она не нужна. Влюбляются слуги. Господа – никогда!



Мать вспыхнула, поспешно отпила глоток вина и произнесла, будто ничего не слышала:

– Кроме того, ей придется несколько лет провести в пансионе. Как платной воспитаннице. А это стоит денег!



Пансион? Я прислушалась к разговору. Да ведь Эрмина тоже была в пансионе! И ей там нравилось.

– Пансион обойдется дешевле приданого, – промолвил папа́ и принялся за вторую тарелку супа.



Но мать не сдавалась:

– Минке пятнадцать. А обучение начинают с четырнадцати. Я права, дорогая Эрмина? И берут туда лишь дочерей высшего чиновного сословия. Дети фабрикантов там нежелательны.



Отец скривил рот, словно подавившись. И затем изрек еще циничней:

– Если не ошибаюсь, Аманда, для тебя это не препятствие. У тебя ведь есть нужные связи. Я лишь освежаю воспоминания. Уверен, для твоего вундеркинда сделают исключение!



И тут моя мать притихла. В воздухе повисла тишина. Я же принялась лихорадочно рассуждать. У меня не было ни малейшего желания всю свою жизнь носить темные платья, но еще меньше мне хотелось весь век прозябать в доме отца – нелюбимой, безо всякого приданого и в полной зависимости от него. Все что угодно, только не это. Лучше уж осенью в пансион. А через год два будет видно.

Я попросила слова.

– Что такое? – с нетерпением воскликнул отец, потому что за столом говорили только взрослые.

– Я охотно стану учительницей, – выпалила я.

– Что?! – уставилась на меня маменька. – Сама не знаешь, что говоришь.

– И все же, мама, дозвольте мне, я с удовольствием пойду в пансион.

– Слышишь, – воскликнул отец, тут же повеселев. – Все улаживается само собой. Только без сантиментов. На твоем месте я сейчас же, без промедления предпринял бы кое какие шаги. – Он встал, бросив салфетку на стол. – Извините, мне необходимо в Леопольдштадт.



На следующий день Эрмина писала какое то длинное письмо. И пошла кутерьма, перешептывания… Усердно подслушивая у дверей, я улавливала отдельные слова: «венгерская родня», «готовы помочь», «императрица», «большой талант». Что бы это все значило? Я ничего не понимала. Родственников в Венгрии у нас, вообще то, не было. Да и талантов у меня никаких, если верить папа́. Но это еще не все: в дом поступали депеши, прибыл какой то белобрысый профессор, он написал с меня портрет, который тотчас был куда то отослан, – я так ни разу его и не видела. Явилась домашняя портниха и сшила мне платье из светло голубого тонкого репса. К нему была куплена серая муфта из мягкого кротового меха. Да, письмо это стало загадкой номер пять.

И вот однажды в пасмурный зимний день за мной приехали. В блестящем темно красном новехоньком экипаже, запряженном парой белых лошадок. Вид у них был сытый и довольный, в гривы вплетены красные ленты, красные попоны покрывали их спины, на морозе от них шел пар.

На кучере был серый полушубок из каракуля, с широким и длинным – по локоть – воротником. Эрмина поехала со мной, это я точно помню.

Закутавшись в мягкие дорожные пледы, мы отправились на юг, в заснеженный Хинтербрюль, и оказались вскоре в красивом, хорошо натопленном доме, где отобедали. А я должна была еще и спеть, сыграть на фортепьяно и продекламировать стихотворение. Меня очень хвалили.

Я сидела за фортепьяно, когда ко мне подошел молодой человек – я едва поверила своим глазам – и мило похвалил мой голос. Юноша был на несколько лет старше, чем я, и, казалось, совсем не замечал, что я уродина. Он был невысок, но широкоплеч, с темными, по военному коротко стриженными волосами и удивительными глазами, синими, как васильки, в обрамлении черных ресниц. Таких красивых глаз я еще никогда не видала, и меня просто покорил его открытый приветливый взгляд.

– Вы позволите, милостивая фройляйн? – он подал мне руку и отвел на мое место. Потом принес кусок торта, белого с марципановой глазурью. Поверх глазури красовалась большая засахаренная вишня с фисташкой внутри. Ничего вкуснее я в жизни своей не ела, смаковала каждый кусочек.



А потом случилось еще кое что.

Все это время два элегантных пожилых господина играли в соседней комнате в шахматы. Я видела их из за фортепьяно через отворенную дверь, а они видели меня. Позже, когда мы стояли в парке под заснеженными деревьями и уже прощались, тот, который был старше, неожиданно подошел к нам. Он был седой, как лунь, с густой шевелюрой и невероятно живыми черными глазами. Как я потом узнала, ему было далеко за восемьдесят, но держался он прямо, с офицерской выправкой. Тотчас к нему поспешил слуга и набросил на плечи длинную, до самой земли, меховую накидку.

– Спасибо, Йошка, – произнес он низким голосом, который мне понравился. Потом долго с улыбкой смотрел на меня. – И как живется маленькой мадемуазель на белом свете? – спросил он по французски.

– Хорошо, сударь, спасибо, – я сделала глубокий книксен.

– Очень рад. Мадемуазель чудесно пела и играла на фортепьяно. К тому же, она принесла мне удачу. Я выиграл все партии. – Он полез в карман и положил мне в ладошку что то холодное. – Это вам. Ваша доля в моем выигрыше.



Это был золотой! Драгоценный подарок.

– За нее не придется краснеть, – сказал он Эрмине, которая, очень взволнованная, стояла рядом. – У нее есть характер и есть талант, настоящий маленький чертенок. Я с удовольствием увижусь с ней вновь. Позаботьтесь об этом.



Он стоял на снегу и махал рукой. Мы тоже махали ему в ответ из нашего экипажа, пока он не исчез из виду.

Всю обратную дорогу в Вену Эрмина крепко прижимала меня к себе. Она осталась очень довольна мною, это видно было по ее глазам. Но кто был этот господин? Лишь после того как я в пятый раз задала ей этот вопрос, она ответствовала:

– Граф Шандор. Он обязательно что нибудь сделает для тебя.

– А кто такой граф Шандор? Откуда вы его знаете? И почему он станет для меня что то делать? Когда мы снова его увидим?

Но она лишь смеялась в ответ. Да, граф Шандор. Он был загадкой номер шесть.

В самом деле, две недели спустя специальный курьер доставил нам запечатанный конверт из канцелярии венского Хофбурга. В нем было приглашение в Иозефштадт на приемные экзамены в знаменитый кайзеровский пансион для девушек, который готовил учительниц для всей монархии. На шапке письма стоял габсбургский герб. Ведь пансион учрежден кайзером, а почетный патронаж осуществляла эрцгерцогиня. Экзамен должен был длиться неделю. Важнейшие предметы – немецкий и музыка.

– Почему музыка? – поинтересовалась я.



Эрмина просветила меня:

– У учительницы в Австро Венгрии совершенно особая роль, – начала она, – она является музой нации, достойной хранительницей культурного наследия. Помимо уроков у нее много других обязанностей… – И Эрмина пустилась в детальные объяснения.



Я узнала, что учительница не только руководит школьным хором, но и сама поет, играет, сочиняет и разучивает театральные пьесы. Она аккомпанирует на репетициях мужского хорового общества и выступает с ним в концертах. Преподает фортепьяно, пение и скрипку. Играет в церкви на органе: на венчании, крестинах, воскресных мессах. Она вездесуща, и ей все по плечу. К тому же, она должна быть очень очень музыкальной. Только художественная натура может воспитывать детей, это же известно!

– А почему немецкий?



Но я и сама знала ответ. Государство, в котором говорят на венгерском, чешском, сербском, итальянском, словенском, хорватском, румынском, украинском, русском, албанском, на идише и польском, нуждается в немецком для взаимопонимания. Иначе куда бы мы пришли!

– Превосходный немецкий, устный и письменный, – добавила Эрмина, – по возможности, без акцента. Вот чему следует учить детей, иначе кайзер не сможет дальше править и настанет Вавилонское столпотворение. И вот что еще, душа моя. Для всех, кто не умеет читать и писать, учительница составляет письма. Она же сочиняет торжественные речи, свадебные напутствия, некрологи и поздравления, стихи ко дню рождения и деловые письма – каллиграфическим почерком, не забывая о нажиме, и без единой ошибки! Теперь понимаешь, почему учительница не может выйти замуж! На мужа и детей у нее просто не остается времени.



Это было убедительно, хотя меня и не касалось.

Муж и дети? Терпение, только терпение. Сперва экзамен, а там посмотрим… С наилучшими намерениями и трепещущим сердцем мы с Эрминой отправились в Вену.

Три дня экзаменовали только по музыке. И – о чудо! – я оказалась лучшей!

У меня высокое серебристое сопрано, я легко запоминаю любую мелодию и с малых лет умею подпевать в любой песне вторым и третьим голосом. Целых одиннадцать лет я училась игре на фортепьяно у Эрмины, а она великолепная пианистка.

Все, что мне предлагали на экзамене, я играла с листа, импровизировать я тоже умела. И впрямь, чему мы учимся, не пропадает даром! Ежедневные гаммы часами, этюды Черни – все оправдало себя. Казалось, Эрмина предвидела, что это мне когда нибудь настоятельно потребуется.

Экзамен по немецкому тоже прошел хорошо.

Два дня сочинения и диктант. Разучивание наизусть длиннющей баллады. Составление различных писем, вечерней молитвы, сочинение стихотворения, прославление Его Величества кайзера, чтение театральной пьесы по ролям – я была в своей стихии. У меня, по утверждению Эрмины, неуемная фантазия, и я отдалась ее власти: сочинения мои оказались самыми длинными, прославление превратилось почти в оду. К тому же, я была на год старше остальных, все мне давалось легче, и после французского, английского, истории, чистописания и религии мы, довольные, отправились домой.

Мы отсутствовали восемь дней, спали и ели в пансионе, а на Троицу я узнала, что Вена принадлежит мне. Я выдержала испытания. Новая жизнь начиналась осенью.

Но до осени было еще далеко.

За эту экзаменационную неделю отец заказал новую вывеску. Золотыми буквами по малиновому фону: ФАБРИКА ФЕСОК «РЮДИГЕР ХЮБШ И СЫН». Большая сияющая вывеска красовалась теперь над воротами, и с этого момента родной дом окончательно стал мне чужим.

Как всегда, я искала утешения за фортепьяно, пока отец не запретил мне играть.

В результате я заболела, слегла в постель, перестала есть и только спала целыми днями.

И тогда Эрмина написала второе письмо. Кому, она не сказала. Вот вам загадка номер семь. Но через неделю в комнату вошла моя белокурая маменька, разгоряченная, с пылающими щеками.

Она села на кровать, и я поняла, что произошло что то неслыханное и совершенно невероятное.

– Минка! – воскликнула она, едва переводя дыхание, и схватила меня за руку. – Я все еще не могу в это поверить, но твой папа́ только что разрешил: ты отправишься в путешествие. Ты едешь в Верхнюю Австрию. В Эннс! Что ты на это скажешь? Свершилось чудо.

– В Эннс? – растерянно переспросила я.

– Ну да! Твоя тетушка приглашает тебя погостить на все лето. В свой отель. Представляешь, ты будешь жить в «Черном орле», а это самый изысканный дом в городе. Боже мой! Эннс… и Верхняя Австрия… Тебе там понравится. Ты не представляешь, как там красиво!

– А фройляйн фон Фришенбах?

– Она поедет с тобой. Мне страшно будет недоставать тебя. Мы увидимся только осенью… Разве что произойдет второе чудо. Как знать, вдруг мне разрешат навестить вас, – она слегка задумалась и покачала головой. – Нет, вряд ли, ты же знаешь своего папа́. Он никогда не отпустит меня в Эннс.



В тот же день мне стало лучше.

На следующее утро пропала усталость, я начала есть, а к вечеру вещи были уже уложены: мои платья, мои книги, чернила, перья, мое распятие. Мои ноты, камертон, метроном. Букварь, катехизис. Четки. Крестильная свеча. Кукла Элизабет. Краски, палитра, мольберт. Моя скрипка. Мой дневник. Моя родословная. Тетради с моими сочинениями. Пяльцы для вышивания. Лютня с узорными лентами, даже мой письменный стол – его разобрали, заколотили серыми досками и уложили в большой деревянный ящик. Постельное белье, нижнее белье, перчатки, шарфы. Чулки и подвязки к ним, карнавальные костюмы, шляпы, зонтики от солнца, муфта, мое розовое домино, ночные свечи, подсвечники, заколки для волос, молитвенник.

Я стояла и думала: это больше похоже на настоящий переезд. Для летнего отдыха, пожалуй, чересчур. Но ничего не сказала.

Главное, я уезжала от своего батюшки.

Он даже не попрощался со мной.

Он был, как всегда, по делам в Леопольдштадте, уехал в нашем экипаже, запряженном двумя славными пегими лошадками, и с нашим новым кучером по имени Люц. Впрочем, мне до него не было дела.

Зато вся прислуга со мною расцеловалась и пожелала мне счастья. Кухарка, горничная, служанки, прачка, секретарь. А маменька прижала к себе, словно боялась, что мы уже никогда не увидимся.

Она была очень хороша в тот день, в новом белом платье, расшитом колокольчиками по подолу и на рукавах, с широким шарфом цвета чайной розы на туго затянутом лифе и с живыми розами в белокурых волосах.

Она долго ждала это платье. Оно было прямо с иголочки. Пошивочный салон Бретель Манун прислал его спозаранок в запечатанной почтовой коробке.

Мама надела его в мою честь. «Хочу остаться красивой в твоей памяти, чтобы ты вспоминала меня такой». Она даже надела свой сверкающий бриллиантовый браслет.

Уже стоя у ворот, мама засыпала меня добрыми советами:

– Будь как можно любезней с тетушкой Юлианой, – сказала она под конец.

– Конечно, мама. Я постараюсь.

– И с дядюшкой Луи, ее мужем!

– Конечно.

– И со всеми, с кем познакомишься.

– Как прикажете.

– В Эннсе все вежливы и обходительны. Покажи, что ты хорошо воспитана. Может, когда нибудь станешь там учительницей, так что уже теперь тебе надобно служить образцом. Не опозорь меня, моя Минка. Обещаешь?

– Обещаю.

Она испытующе взглянула на меня.

– У твоей тетушки нет детей. Не будь ей обузой. Она к этому не привыкла.

– Да, мама, я не стану ей обузой.

– И каждую неделю пиши мне по письму. С рисунком. У тебя это хорошо получается. Чтобы я все могла себе представить: твою комнату, мебель. И напиши большой портрет с моей дорогой Юлианы. Когда то она была самой красивой женщиной в Эннсе. С поистине осиной талией – сорок пять сантиметров. Как у нашей императрицы. Мужчина мог бы обхватить ее двумя ладонями. Интересно, такова ли она теперь? Но сперва напиши большую акварель Главной площади с городской башней и сразу же отошли ее мне. Боже мой! Как бежит время! Восемнадцать лет назад я уехала из дому. Непостижимо… – Она задумчиво взглянула на меня. Потом достала свои золотые карманные часы. – Ну, а теперь серьезно, – сказала она, – пока я не забыла. Минка, моя любимая, сокровище мое, ты попадешь в новый город. В новый дом. Познакомишься с новыми людьми. Выслушай меня хорошенько. Жизнь частенько бурлит, словно океан, и порой так трудно на что то решиться. Внимательно прислушивайся к себе и делай то, что важно. Только важное. Остальное уладится само собой.

– Да, мама, – я поцеловала ей руку и сделала глубокий книксен.

– Ты и впрямь меня поняла? – склонилась она ко мне.

– Я все поняла, мама. Я всегда буду делать то, что важно.

– Тогда с тобой в жизни ничего не случится. Храни тебя Господь, дитя мое! – Она поцеловала меня на прощание и обернулась к Эрмине. – Спасибо за все, – сказала она тихо, – я перед тобой в большом долгу. Не знаю, свидимся ли мы еще. Передай также мою покорнейшую благодарность… ну, ты знаешь, кому. Поцелуй его, пожалуйста, тысячу раз. И скажи ему, что я… что я счастлива. А тебе на будущее желаю всего самого доброго. Будь счастлива, дражайшая Эрмина. Вспоминай иногда обо мне.



Мы забрались в черно желтый фиакр, который довез нас до вокзала. Дальше мы отправлялись поездом, как самые знатные путешественники. По Западной железной дороге имени императрицы Элизабет. И не третьим или четвертым классом, а первым. В отдельном купе.

Билеты стоили целое состояние. Кто их оплатил? Этого я не знала. Опять загадка. Уже восьмая.

Но я недолго ломала над этим голову, потому что в тот же вечер мы прибыли в Эннс.

И началась совершенно новая, неведомая мне жизнь, о которой я не могла мечтать даже во сне.
ГЛАВА 2
Я так радовалась Эннсу, что не могу выразить это словами. Я столько слышала об этом городе прямо таки сказочных историй, не имея ни малейшей надежды увидеть все своими глазами. На отца Эннс действовал, как красная тряпка на быка. Название города никогда даже не упоминалось. Лишь однажды, много лет тому назад, отец произнес его в комнате матери. Была ночь. Между ними шел какой то спор.

– Ты хочешь назад в Эннс, – шипел папа́, – в Эннс? Туда я не отпущу тебя никогда. Уже ничто тебе не поможет, Аманда. Веди себя как подобает приличной женщине, а не как вавилонская блудница.



Я не знала, что такое блудница, не говоря уже о Вавилоне, но поняла: Эннс – это табу. Вернувшись в свою теплую кроватку (я тайком подслушивала у дверей), решила забыть об этой истории.

Но не смогла.

После этой ночи с вавилонской блудницей я стала задавать целенаправленные вопросы. Мама охотно отвечала, если поблизости не было папа́. Эннс, как я выяснила, был гарнизонным городком. Самым элегантным в монархии.

– Эннс – это маленький Париж в Австро Венгрии, – с гордостью заявила матушка. – У нас несут службу эрцгерцоги. Знаешь, что это значит? Это родственники Его Величества. Вся аристократическая молодежь приезжает в Эннс, сыновья магнатов из Венгрии, наследные принцы короны… Вот это жизнь! Не могу тебе описать. Нужно видеть собственными глазами.

– А что они делают в Эннсе? – спрашивала я с любопытством.

– Совершенствуют верховую езду. В Эннсе стоит кавалерия, драгунский полк Альбрехта Прусского. Они учатся защищать родину. Занимаются строевой подготовкой, обучаются сабельным приемам и ведению кавалерийской атаки с саблей наголо. Их учат, как пробуждать храбрость у воинов перед лицом врага.

– Это трудно?

– Да, очень! И знаешь, они носят мундиры, плотно облегающие фигуру. Без единой морщинки! И когда они скачут через весь город на плац в Эннсхаген, с военным оркестром впереди, это воодушевляет, да, воодушевляет! Девушки сразу влюбляются… Ах, глупости какие! – Она понизила голос. – Что я хочу сказать, Минка, дитя мое: у нас в Эннсе находится самая большая школа верховой езды и самая мощная кавалерийская казарма всей нашей огромной Габсбургской империи. А как тебе известно, мы самая большая страна в Европе. Больше, чем Германия, больше, чем Франция, Англия и Италия. Только Россия больше. А сразу за ней идет Австро Венгрия. И мы гордимся этим.

– А где же живут все эти драгуны?

– Всюду. В казарме, на постоялом дворе, на частных квартирах. Кайзеровская родня в замке Эннсэг. В зависимости от доходов. Те, кто побогаче, живут у твоей тетушки в «Черном орле», бывают в Эннсе и правящие князья, – на лице ее появилось мечтательное выражение. – Они привозят своих поваров, слуг и музыкантов. И даже своих обезьянок и попугаев. Они остаются на три года. У них свои лошади, мебель. И они тратят несметные деньги в нашем городе. У перчаточника, у шорника, у портного, у ружейника, у сапожника. В кафе и ресторанах. Полк – это большое благо. В выигрыше оказываются все жители города.

– Драгуны так много зарабатывают? – спросила я изумленно.

– Они ничего не зарабатывают. Все оплачивается из личных сбережений. Офицеры получают нищенское жалованье, но играют в карты и азартные игры, заключают пари, как безбожники. Выигравший тут же устраивает пирушку для друзей, а возлюбленная получает бриллиантовый браслет. Пардон, я имею в виду невесту. Многие приезжают в Эннс уже обручившись. А невесту всегда богато одаривают.

– А что такое возлюбленная? – тут же задала я вопрос.

Маменька вздохнула.

– Как бы тебе объяснить. Свободная любовь. Вне брака. Строжайше запрещено. Но в Эннсе гораздо больше мужчин, чем женщин, а потому случается, что какой нибудь драгун влюбляется в юную уроженку Эннса. И знаешь, что он тогда делает? Как настоящий кавалер? Он дарит ей изящный бриллиантовый крестик. На цепочке. Встретив в Эннсе девушку с бриллиантовым крестиком на шее, посвященный знает, что у нее уже есть благородный поклонник.

– А когда он выигрывает, она получает еще и бриллиантовый браслет?

– Да. Только… браслет имеет еще и другое значение, – она снова запнулась. – Браслет означает, что дело слажено. Если девушка носит бриллиантовый браслет с камнями в один ряд, которые по настоящему искрятся, то это значит: руки прочь от этой девушки, иначе будет дуэль!

– Такой браслет, как… у вас? – взволнованно спросила я.

– Что? – возмутилась мама. – Мой браслет – это совсем другое! У моего застежка с рубином. Твой отец подарил мне его, когда ты родилась. Браслеты, которые я имею в виду, целиком белые. Белые бриллианты и застежка из белого золота.

– А разве драгунам можно влюбляться? Ведь любовь только для горничных…

– В теории, девочка моя, в теории, – поспешно перебила меня маменька, – в теории образованные люди выше любви. Но в жизни все не так… но для этого ты еще слишком мала. Не понимаю, зачем я тебе это рассказываю. Ты задаешь чересчур много вопросов. И не говори ни слова фройляйн фон Фришенбах. Обещаешь? И разумеется, ни слова папа́!



Я пообещала, побежала к Эрмине и принялась расспрашивать ее. Моя гувернантка, тоже уроженка Эннса, оказалась не менее восторженной поклонницей города, хранившей горячую преданность своей родине. От нее я узнала, что Эннс процветал и богател. Что дома там ломятся от драгоценной мебели, что детей учат французскому и игре на фортепьяно. Что почти ежедневно в этом маленьком Париже дают спектакль или концерт. Что там нет бедных, если не считать известных городских пьяниц и их отпрысков, а также вдов и сирот солдат, павших под Сольферино2.

А еще, с гордостью поведала мне Эрмина, у жителей Эннса лучшие манеры во всей Верхней Австрии. Они не дерутся даже в дни выборов, тогда как в других городах это обычное дело!

– В Эннсе четыре тысячи жителей, – продолжала Эрмина свой рассказ. – Город маленький, но чрезвычайно изысканный. В кафе можно получить журналы из Брюсселя, Лондона и Парижа, ну а газеты – со всего света. И мы, жительницы Эннса, всегда идем в ногу с модой, вот только юбки носим чуть короче, чем в Вене. Некоторые считают, что это недопустимо. Но я так не думаю. Мыски башмаков, правда, выглядывают из под юбки, но зато обретаешь свободу движения, да и платье не волочится по грязной улице!

– Это верно, – подтвердила маменька, когда я пересказала ей услышанное. – Мы, жители Эннса, особенные. И знаешь почему? Потому что наш город – самый древний в Австрии. Статус города он получил еще в 212 году от императора Каракаллы. В новое время Эннс имел права города уже в 1212 году, когда Берлин был маленькой деревней, а Нью Йорка и вовсе не существовало.

А Эрмина дополнила сказанное:

– Эннс славился еще при римлянах, тогда он назывался Лауриакум. Здесь были храмы и бани, дворцы и виллы, а также огромный гарнизон – 6000 солдат. А до римлян это был кельтский город с чугуноплавильными печами и кузнями, а еще раньше – совсем древний город, ведь Эннсу с незапамятных времен принадлежала соляная гавань для засолки рыбы, и корабельщики соляных судов сделали Эннс богатым и знаменитым еще в седой древности.

– Эннс существует столько же, сколько стоит мир, – сказала под конец маменька. – Можно копать и копать, и под каждым домом есть еще более древний, под ним еще один и еще один, и так вплоть до Адама и Евы, начала всех времен. А теперь я открою тебе секрет, моя Минка. Запомни хорошенько – в Эннсе был рай. Иначе и быть не могло!

В этот то заповедный рай я ступила впервые в конце июня 1875 года. Меня переполняли возвышенные чувства. Никогда не забуду того волнения, какое я испытала на железной дороге, когда мы на всех парах неслись навстречу заветной цели. Еще две станции, еще одна. Еще десять минут.

– Приготовься, Минка! Приехали.



И вот мы уже стоим на вокзале в Эннсе. Наконец то прибыли! По правде говоря, вид у нас был ужасный. Шляпы и перчатки в саже, дорожные платья помяты, щеки бледные, глаза красные от искр, то и дело залетавших в окна. Всю дорогу у нас кружилась голова, потому что поезд мчался с бешеной скоростью – 30 км в час на поворотах и 58 по прямой. Цивилизованной ездой это не назовешь. К тому же, после Амштеттена внезапно упала керосиновая лампа, и весь ковер пропитался керосином. Эрмина тотчас достала свои флакончики с нюхательной солью, но и они не помогли. Мы обе были больны от дороги и совсем не могли есть. С дрожащими от такой тряски коленями мы стояли на перроне. Кто то же должен нас встречать!

Но никого не было.

Наш багаж был уже выгружен, а мы все стояли и ждали.

– Что же нам теперь делать? – спросила я потрясенно, потому что рассчитывала на торжественную встречу.

– Ждать! – решительно ответила Эрмина. – Кто нибудь непременно за нами придет. Нам тут не дадут умереть с голоду.

Прибыл встречный поезд из Линца, из него вышло невероятно много народу, среди них несколько офицеров в парадной форме. Вид у них был весьма довольный, и они маленькими группками направлялись в город.

– Здесь явно что то затевается, – заключила Эрмина, глядя им вслед. – Столько людей вечерним поездом… Может, праздник в казармах?



Она не успела ничего добавить, потому что к нам уже спешил белокурый господин в гражданском – среднего роста, коренастый, с роскошными бакенбардами и – о чудо! – с моноклем в правом глазу. Я такого еще не видывала.

– О! Господин бургомистр собственной персоной! – шепнула мне Эрмина. – Держись прямо!



А он уже стоял перед нами.

– Добро пожаловать домой, фройляйн фон Фришенбах! – воскликнул он громко, и на секунду мне показалось, что он хотел ее обнять. – Наконец то мы снова вас видим, неверную нашу. Нам всем вас так недоставало.



И, просияв, он с чувством поцеловал ей обе руки. Эрмина покраснела и, опустив глаза, пролепетала:

– Как ваши дела? Надеюсь, отлично.

– Прекрасно, прекрасно. Благодарствую. А ваши?

– Великолепно, – Эрмина вновь обрела равновесие, откашлялась и расправила перчатки: – Скажите, мой дорогой, кто же вас прислал? Мы ждали экипаж от «Черного орла».

– О! В «Черном орле» все вверх дном.

– Боже мой! Мы приехали некстати?

– Некстати? Вы? Дражайшая Эрмина, здесь все считают минуты, когда же наконец смогут заключить вас в свои объятия. Дело обстоит так: я случайно узнал, что вы приезжаете сегодня, и, памятуя старые добрые времена… – теперь уже смутился бургомистр. – Да, как уже говорилось, я хотел быть первым среди приветствующих вас.

Эрмина молчала. Потом поспешно схватила мою руку:

– Позвольте познакомить вас. Минка Хюбш – моя воспитанница из Вены.

– Очень рад, – любезно ответствовал бургомистр. – Я уже наслышан о вас, фройляйн, и с нетерпением ждал этой встречи. Вы позволите? – он подал Эрмине руку. – Следуйте за мной, милые дамы, Карл позаботится о вашем багаже. Он уже едет с другим экипажем. А я отвезу вас прямиком в «Черный орел». Там вас ждет сюрприз. Но больше я ничего не скажу.

В экипаже, запряженном парой чудесных чалых лошадок, с кучером Гансом на облучке, мы въезжали в город – после всех наших испытаний в поезде я дышала полной грудью. После гари и вони железной дороги здешний воздух казался бальзамом, сладким и чистым. Был тихий вечер, ласточки летали высоко, и хотя я сидела очень прямо, скромно потупив взор, как учила меня Эрмина, мне удавалось искоса поглядывать на бургомистра, сидевшего напротив, – его монокль меня просто завораживал.

– А вы совсем не изменились, – вымолвил наш кавалер после паузы. Он ни на секунду не отводил глаз от Эрмины.

– А вы сделали большую карьеру.

– Но до сих пор живу один, так и не обзавелся женушкой.

– Ну, тогда самое время, – ответила Эрмина, глядя мимо него. – В Эннсе или окрестностях наверняка найдется девушка, которая придется вам по сердцу. А как обстоит дело с извозом?

– Ни шатко ни валко. Видите ли, железная дорога нас почти разорила. Но вот уже два года я занимаюсь производством содовой. Ее прямо рвут из рук. Я поставляю воду в «Черный орел». Знаю знаю, хвалиться нехорошо, но я все еще неплохая партия. Совсем как раньше…



Эрмина вздохнула, устремив рассеянный взор на поля.

– Как вам поездка? – спросил бургомистр как бы между прочим. – Надеюсь, не утомила?

– Еще как! – Эрмина оживилась. – По моему, у железной дороги нет будущего, разве что для перевозки грузов. Но не для цивилизованных людей. Цены непомерные, а стоит открыть окно, и прямо в лицо летит черное вонючее облако! Кому же это понравится? Я никогда больше не сяду в поезд. И моя Минка тоже. В следующий раз мы отправимся на пароходе.

Бургомистр понимающе кивнул. Воцарилось молчание. Вскоре мы обогнали всех пешеходов. Легкой рысцой, чтобы не разгорячить лошадей, мы катили по величественной тополиной аллее, оставляя позади хлебные поля, луга и леса. А слева уже виднелся Эннс, красиво расположившийся на холме.

– Вот, Минка, сейчас! – с детским задором вскрикнула вдруг Эрмина, – я уже вижу городскую башню. Гляди хорошенько – это наш символ. Ну, что скажешь, малышка? Хороша? А старые городские стены? А хлебная башня? Я не слишком много наобещала? Ты когда нибудь видела такую живописную картину? Ты только посмотри, как все цветет!



Эрмина была права. Чем ближе мы подъезжали, тем красивее становился Эннс. Вот лошади свернули на Венскую улицу и, резво одолев крутой подъем в гору в направлении к Главной площади, примчали нас к городской башне, которая предстала перед нами во всем своем великолепии. Такой величественной башни я еще не видывала. Она была сложена из камней, а изогнутая медная зеленая крыша напомнила мне солдатскую каску. Под нею красовались громадные часы. На самой крыше на шаре застыл, словно танцуя, ангел с крылышками на лодыжках и на спине. Кто бы это мог быть?

– Красиво? – снова спросила Эрмина.

– Великолепно! – блаженно кивнула я.

– И мы так считаем. – Бургомистр окинул меня внимательным взглядом и с улыбкой обратился ко мне. – Такой башни больше в мире нет, – сказал он гордо. – Раскрою секрет: строить ее помогала одна великанша. Ее ребро хранилось здесь почти до наших дней, мой отец успел его повидать. На верху башни, под самой крышей, на тяжелой железной цепи…

– Какая чушь! – перебила его Эрмина. – Это всего лишь легенда, Минка, не вздумай поверить в великаншу!

– Простите, но великанша…

– Никогда не существовала, – вновь перебила Эрмина менторским тоном. – Я вас очень прошу, дорогой Перегрин, не морочьте ребенку голову. Я стараюсь воспитывать Минку без суеверий, в духе нового времени, что достаточно сложно при ее буйной фантазии. А тут вы со своей великаншей. Минка, слушай внимательно: здесь когда то стояла старая церковь, которую в эпоху Реформации разгромили протестанты. И это были совершенно обычные люди, а вовсе не могучие великаны! Из камней церкви они сложили башню, посреди главной площади, чтобы католикам стало не до смеха. И сразу же повесили колокола. Понимаешь, что это значит?

– Прошу прощения, нет!

– Это значит, что здесь стоит чванливое протестантское строение. Выше любой церковной башни! В сугубо католической стране. По правде говоря, ее стоило бы снести. Но что происходит? Башня оказалась так хороша, что все в нее просто влюбились! И никто не причинил ей ни малейшего вреда за все время ее существования. Эннс не был бы Эннсом без нашего горячо любимого монстра. Какой отсюда урок? – Эрмина испытующе посмотрела на меня. – Урок таков: любовь сильнее разума. Однако то, что хорошо для башни, совсем не обязательно распространяется на нас, людей.

– Истинно так, – бургомистр пристально разглядывал ее сквозь свой монокль, – любимой женщине прощаешь любое свинство!

– Осторожно! Ребенку только пятнадцать! Минка, это не предназначалось для твоих ушей. Немедленно забудь то, что ты слышала.

– А любимому кайзеру прощают, когда он проигрывает каждое сражение…

– Я бы попросила, – сердито воскликнула Эрмина, – никакой критики в адрес нашего высочайшего императора!

– А нашей любимой императрице прощают то, что венгров она любит больше своего собственного народа…

– Мой дорогой Перегрин, меня сейчас хватит удар! – в ужасе вскрикнула моя гувернантка. – Я вас просто не узнаю: что за безбожные речи! Венгры тоже ее народ. И все народы монархии являются ее народом, и наша императрица любит их всех одинаково! Иначе это государственная измена!

Бургомистр расхохотался.

– Это была лишь шутка. Вам изменило чувство юмора? В этой вашей Вене?



Щеки Эрмины предательски покраснели.

– Позвольте мне задать вопрос? – встряла я в разговор, потому что моя гувернантка всегда защищала членов императорской семьи, будто они были ее родственниками.

– Спрашивай, дитя мое!

– А где сейчас ребро той великанши? Это известно?

– Ну конечно! – бургомистр поправил свой монокль. – Его украли французы. Наполеон… Он хотел покорить весь мир, дошел до Вены, потом до Москвы, но до того в 1809 году была битва под Эбельсбергом. Совсем недалеко от нас. Ее, эту битву, выиграл для него генерал Массена. И как только он нас победил, этот Массена, он тут же со своими людьми опустошил наш Эннс, разграбил его, а ребро уволок в качестве трофея, теперь оно в каком то замке во Франции. Там то его и можно увидеть.

– В каком замке? – строго спросила Эрмина.

– Не знаю. Знаю только, фройляйн Хюбш, что Наполеон был у нас. В замке Эннсэг. Он стоял здесь целых три дня. И совсем не стеснялся, доложу я вам. Сотни жителей Эннса из за его артиллерии сделались инвалидами. Шестьдесят шесть лет прошло с той поры, но ничто не забыто. А в русском походе он приказал каленым железом выжигать пленным на руке клеймо с буквой «Б» – Бонапарт. Клеймили, словно скот…

– Смилуйтесь! – быстро перебила Эрмина. – Мой дорогой Перегрин, не запугивайте девочку в первый же день ее пребывания в Эннсе. Я вижу, вы тоже не изменились и по прежнему охотнее всего рассказываете всякие ужасы. Совсем как когда то. Могу я вас попросить сменить тему?



Но все решилось само собой. Нас обогнали два всадника. Первые увиденные мной кавалеристы. Я благопристойно опустила голову, хорошенько скосив при этом глаза вправо. Моя мать была права. Они – поразительно элегантны. Впереди осанистый господин с черными как смоль волосами и черными висячими усами, в шикарном мундире, красном с золотыми шнурами – униформе венгерского генерала. Прямой как свеча, он восседал на вороном коне, за ним на огненно рыжей лошади следовал молодой человек, который показался мне знакомым. На нем был мундир Венской Нойштадтской военной академии. Оба молодцевато отдали нам честь. Эрмина и бургомистр ответили на приветствие.

Тут наши лошади, бежавшие ровной легкой рысцой, свернули на Главную площадь и неспешно обогнули городскую башню. «Тпру уу!» – кучер плавно остановил лошадей, и мы оказались прямо перед отелем «Черный орел».

Я осторожно подняла глаза.

Боже мой! До чего же хорош этот Эннс! Один дом краше другого, и почти в каждом ресторан или кафе с зеленым палисадником перед входом. Но сперва об отеле! Я и вообразить не могла такой роскоши. В полном восторге я разглядывала большое трехэтажное здание, от которого исходили надежность и комфорт. Оно было построено в итальянском стиле в духе Палладио3. Дивных пропорций фасад и шесть каменных ваз наверху. Здание выкрашено в кайзеровский желтый цвет, а орнамент ослепительно белый, слева и справа от ворот стояли шесть больших, покрытых зеленым лаком кадок из дерева, в которых росли цветущие апельсиновые деревца, выстриженные в форме шара. Вид был совершенно южным.

Эта картина моментально оживила все мои чувства. Никакого сравнения с нашей фабрикой фесок в Вене. Я подняла голову и принюхалась. Ни малейшего запаха влажного отпариваемого войлока, к которому я привыкла у себя дома. Слабо пахло конским навозом, как и в любом городе, но все перекрывал аромат герани и глициний. Но прежде всего пахло приключениями! В Вене я ни разу не испытывала ничего похожего. Я внимательно изучила вывеску. Золотом на темном фоне: «Отель „Черный орел“. Владельцы: Юлиана и Луи Танцер». И никаких сыновей! Хотелось запеть. Но Эрмина не одобрила бы это. Так что, скрестив руки на груди, я опустила голову. Но, несмотря на смиренную позу, я видела предостаточно. Главная площадь кишела народом. Поэтому мы остановились не у самых ворот, куда уже съехались бесчисленные экипажи. Из них в сопровождении мужчин во фраках выходили нарядно разодетые дамы с искусными высокими прическами. Кавалеры предлагали дамам руку, и в предвкушении праздника они исчезали в отеле.

Но больше всего меня поразили красавцы в военной форме. Никогда еще мне не доводилось видеть столько офицеров на одном пятачке. Они стояли маленькими группками, по двое, по трое, в ярких, туго облегающих талию мундирах, с длинными саблями, которые небрежно болтались у самой земли, весьма довольные, оживленные, все подмечая и ожидая чего то необычайного.

– Что тут происходит? – удивилась Эрмина. – Такая суматоха? В это время?



Бургомистр поклонился:

– Это и есть сюрприз, фройляйн фон Фришенбах! Оперный вечер в отеле. Большой благотворительный вечер в пользу вдов и сирот героев, павших под Сольферино. Здесь вся знать из Линца, Штирии и Эннса. Полагаю, вы увидите всех своих знакомых!

– И что же нынче дают? – взволнованно спросила Эрмина.

– «Юную спасительницу». Это детская опера. Сочинение фройляйн Шёнбек.

– Олимпия Шёнбек? Учительница? Сочинила целую оперу?

– Да, – с гордостью отвечал бургомистр. – Полагают, что это шедевр.

– Минка, ты рада? – просияла Эрмина. – Не успели мы появиться, а уже попали на праздник. С тобой всегда везет!

– Могу я вас попросить, сударыни, подождать меня? Мне надо на минутку в отель… я тотчас вернусь.



Едва он отошел, как стоявшие рядом офицеры повернулись в нашу сторону и стали исподтишка, но с интересом разглядывать нас. Я сделала вид, будто ничего не замечаю, как вдруг услышала знакомый голос:

– Добрый вечер, сударыни! Целую ручки. Целую ручки.



И кого же я увидела? Перед нами стоял молодой господин – широкоплечий, с короткими темными волосами, с васильковыми глазами, опушенными черными ресницами, с открытым веселым взглядом… Это был тот самый молодой человек из Хинтербрюля, только теперь он был в мундире.

– Вы узнаете меня, сударыня? Габор фон Бороши. Мы познакомились зимой у моей тетушки. Вы тогда чудесно пели и играли на фортепьяно. Я был покорен вашим дивным голосом. Надолго в Эннс? – он обрадованно смотрел на меня.

– На все лето, – смущенно пробормотала я и надвинула дорожную шляпу поглубже на лоб.

– А где вы остановились, позвольте поинтересоваться?

– Здесь, в отеле.

– Я тоже, – удовлетворенно воскликнул Габор. – Какое совпадение! Я здесь со своим папа́. Он даже не обмолвился, что вас ждут. Мы останемся до конца августа. Я непременно должен снова услышать, как вы поете. Вы сделаете это для меня?

– Габор! Где ты застрял? – раздался грозный голос, и пред нами предстал венгерский генерал. – Строишь из себя галантного кавалера? Тебя разыскивают. Принцесса Валери. Она сидит в ресторане и скучает. Живо туда!

– Да, папа́. Сию минуту.



Габор улыбнулся нам и громко сказал:

– Разрешите откланяться, милые дамы! – И шепотом добавил: – Я всегда к вашим услугам. Скоро я дам знать о себе. – Повернулся и быстрым шагом направился ко входу в отель.



Я блаженно откинулась на сиденье. Теперь у меня в Эннсе появился знакомый. Кто бы мог подумать? В городе не просто пахло приключениями. Одно уже произошло. «Скоро я дам знать о себе. Я всегда к вашим услугам!»… Так говорят взрослым, а не детям.

– Что он там бормотал? – строго спросила Эрмина.

– К сожалению, я не поняла.

– С каких это пор ты стала плохо слышать? Прошу тебя, сядь прямо. В обществе неприлично сидеть развалившись. И сдвинь обратно свою шляпу! Вечно ты прячешь лицо. Это дурная привычка.



Я выпрямилась и смотрела Габору вслед, пока он не скрылся в отеле. Какая чудесная форма! Синие панталоны, серый, пригнанный по фигуре, без единой морщинки мундир. Ярко красные обшлага. И все завершает черная с золотом фуражка. А какая молодцеватая походка! Он стал выше за это время. Но самое главное – он действительно обрадовался, увидев меня, и по прежнему не замечал, как я уродлива. Я судорожно вцепилась в зонтик от солнца и опустила глаза, потому что Эрмина уставилась на меня. Спрашивается, где это он будет «к моим услугам»? И как? И когда? Меня не оставляют без надзора. Мне нельзя одной выходить из дому. Молодых девушек всегда строго блюдут. Он что, не знает этого?

Генерал тем временем обошел нашу карету. Офицеры почтительно посторонились. Он открыл для моей гувернантки дверцу:

– Целую ручки, сударыня, – пробасил он. – Вот это сюрприз! Вы на летний отдых? Позвольте, я помогу вам. Здесь так легко упасть. В Эннсе, говорят, опасная для дам мостовая.

– Ну, нет! – Эрмина оперлась на его руку и грациозно опустилась на землю. – У меня, видите ли, иммунитет. Я знаю господ создателей и все их ловушки… однако какое совпадение… а что привело вас сюда? Позвольте спросить.

– Не позволю, – произнес генерал, – говорить об этом строжайше воспрещено. Секретная миссия.

– Надеюсь, приятного свойства?

– Ну я же сказал… правда, кавалер наслаждается и помалкивает.



Эрмина понимающе улыбнулась и обернулась ко мне.

– Минка, иди сюда. Только осторожно. Ступенька очень высокая.



Я на секунду поколебалась. Папа́ Габора подаст сейчас руку и мне… Нет, он и не думал даже. Зато Карл молниеносно спрыгнул с облучка и, обхватив меня сильными руками, опустил на землю.

– А вот и она, Ваше Превосходительство! – воскликнула Эрмина, как только я оказалась рядом с нею, – моя подопечная, Минка. Перед тобой, Минка, Зольтан – барон Бороши, предводитель гусар, генерал. Один из лучших наездников в мире. Он ездит верхом вместе с нашей императрицей, приглашен в Гёдёллё, сопровождает ее на каждой охоте, и все ему страшно завидуют…



Я сделала глубокий книксен. Но это не произвело на лучшего в мире наездника никакого впечатления. Он смотрел мимо меня.

– Вчера вечером прибыл мой кузен. Причина в ней?

– Он знает о нашем приезде. Таков был уговор.

Генерал наморщил лоб. Его черные, как уголья, раскосые глаза налились диким гневом:

– Для меня это страшное неудобство, – прорычал он, – прямо проклятье какое то! Мы уже много лет не разговариваем. Мне плевать на его дурацкий эксперимент, который обходится так дорого. Он мне испортил все лето в Эннсе. Я не желаю с ним встречаться. Скажите ему без обиняков, что меня не переубедить.



Я опустила голову. Я поняла: речь снова шла обо мне. Генерал негодовал из за приезда кузена, которого он терпеть не мог. И хотя я даже не знала этого кузена и у меня с ним не было никаких дел (и с его дорогостоящим экспериментом тоже), я опять оказалась виновата. Снова загадка. Совсем, как в Вене. Когда нибудь этому настанет конец?

– Знаешь что, – Эрмина быстро схватила меня за руку, – пойдем поприветствуем тетушку Юлиану. Она так рада твоему приезду. Ваше Превосходительство, пожалуйста, извините нас. Увидимся наверху, в зале, адье.



В этот момент вернулся бургомистр. Его сопровождал статный господин с яркой внешностью. Породистый, глаза темные, густые, напомаженные и изящно закрученные черные усы. Он был во фраке, с цилиндром на голове, что подчеркивало его и без того высокий рост. Золотистый жилет из блестящего шелка и такая же роза на лацкане дополняли костюм.

– Дражайшая Эрмина фон Фришенбах! – Он протянул навстречу ей обе руки. – Наконец то вы снова здесь! Эннс без вас просто осиротел. Выглядите ослепительно. Вы становитесь все моложе. Наш бургомистр уже успел сказать вам об этом?

– Нет еще! – просияла Эрмина, которая рядом с высоким мужчиной выглядела очень трогательно, почти как ребенок. – Вы первый, дорогой Луи! А это наша Минка. Минка! Это твой дядя Луи, совладелец этого шикарного отеля. Скажи ему: «Целую руку» и как ты рада приглашению.

Я снова присела, сделав особенно глубокий поклон. Это мой дядюшка? Я обрадованно подняла на него глаза. Он улыбнулся мне в ответ. Это была симпатия с первого взгляда.

– Какая хорошенькая… милая барышня, – дядюшка взял меня за подбородок и стал пристально всматриваться в лицо, – однако какое сходство. Бывает же такое, просто поразительно! Да… Сударыни, хорошо, что вы уже здесь. Опера начнется через двадцать минут. Все складывается просто замечательно.



Я хотела было что то сказать, но не издала ни звука. Этот красивый господин, похожий на знаменитого композитора Иоганна Штрауса, кажется, назвал меня хорошенькой?..

Нет! Этого не может быть. По мнению папа́, я была страшнее ночи, и даже Эрмина, которая любила меня, ни разу не проронила ни одного доброго слова о моей внешности. Правда, у меня были исключительно густые длинные блестящие темные волосы и черные – «как вишни», говаривала маменька, – глаза, все же остальное, очевидно, выглядело ужасно.

Наверное, у меня нос картошкой и рот до ушей. И чересчур большие уши. Что именно делало меня уродиной, я не знала, потому что избегала зеркал, страшась их больше чумы. С тех пор как пять лет тому назад родился мой братец, я перестала смотреться в зеркало. Зачем? Чтобы страдать? Нет нет. Я плохо представляла себе свой облик. О своей худосочности я знала и без зеркала. Еще не развилась. Никаких округлостей. Куда уж мне до прекраснейших женщин нашей монархии, которых воспевал весь мир. Ведь каждому известно, нет ничего ужаснее тощей женщины. Как мучительно выслушивать комплименты, обладая такой внешностью, как у меня.

Но сегодня вдруг два господина выразили восхищение мною. Мой новый друг Габор и этот обаятельный новый родственник. Очевидно, я похожа на свою тетушку Юлиану. Почему мама не говорила мне об этом? Но ведь Юлиана красавица. А я?.. Тут какое то противоречие.

Но я недолго размышляла об этом, потому что жизнь вдруг стала ужасно занятной. Слава тебе Господи, что я приехала в Эннс.

Крепко сжав руку Эрмины, я на мгновение прижалась к ней. Она ободряюще улыбнулась мне.

Даже не подозревая о предстоящем мне испытании, мы переступили порог этого импозантного отеля.
следующая страница >>