«старый закал» драма в пяти действиях - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
«старый закал» драма в пяти действиях - страница №4/4

Олтин. Лжете!

Белоборский (выпрямившись и сверкнув глазами). Неблагородно оскорблять меня, зная, что я немедленно не могу смыть оскорбления.

Олтин. Если б я с вами поссорился за кутежом или карточным столом или из-за какой-нибудь феи, я бы все ваши тонкости сумел исполнить не хуже любого маркиза. Но вы для меня разбойник. Слышите, граф? Я вам отворил двери моего дома, вы за это ограбили меня, и я с вами чиниться не стану и не хочу. Перед делом нет поединка. Извольте идти к своей команде, а там будет видно.

Белоборский. Ваша правда. Видно будет. (Кивнув головой, выходит.)
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

Олтин (проводив его взглядом, идет к дверям жены). Вера Борис...


Ему навстречу из столовой входит Б р и с т.
Брист (пристально глядя на Олтина). Полковник!
Олтин вздрогнул, отвернулся.
Я велел лафетные колеса обмотать: грохоту меньше.

Олтин. Попробуем. Через Бешанское ущелье придется на людях перевозить.

Брист. На людях. (Молчание. Пристально глядя на него.) Не будет никаких распоряжений?

Олтин (рассеянно). А? Распоряжений? Каких же? Строиться еще рано. Я осмотрю отряд так через полчаса. Если что замечу... (Ходит по комнате.)


Брист не сводит с него глаз.
Ну, что вы на меня глядите?

Брист. Ничего. Я думал, не нужен ли я вам... для чего-нибудь?

Олтин (отрывисто). Нет.

Брист. Я бы предпочел вас видеть более спокойным перед серьезным делом.

О л т и н. Какого вам еще нужно покоя? Что вы ходите вокруг меня и в чужой душе роетесь? Ведь это невыносимо, Иван Густавович.
Брист идет к дверям.
Погоди, Брист. У нас был уговор, когда мы поменялись оружием, не говорить «ты» друг другу, пока душа не запросит, чтобы не делать из нашей дружбы пьяного панибратства. Крещены мы с тобой вместе свинцом и железом, делили и горе, и радость, и бой, и палатку, и черствый сухарь. А вот как я женился, точно мы дальше стали. Правда?

Брист. С внешней стороны... и больше с твоей.

Олтин. Ничего не поделаешь... Сказано: «Оставь отца и матерь и прилепися...» Вот я и прилепился. Надоело, должно быть, бобылем жить, походы ломать, да чихирять с казачками по станицам. Захотелось семьи, тихой ласки. Нет, брат, вольная жизнь лучше всего. По крайней мере не ноет сердце, как раненая кость к ненастью. Или уж женился бы смолоду: и любили бы вместе, и старились бы вместе. А то — седина в бороду, бес в ребро. Не угодно ли, чтобы соловьи пели, розы благоухали, а молодая гурия глаз не сводила с тебя. Дудки, брат! Есть и получше на что поглядеть.

Брист. Ты такое письмо получил?

Олтин. Догадался? Да как же не догадаться, когда я перед всем батальоном себя сдержать не мог, заколотило меня, как в лихорадке. Да чего уж тут кривляться да прятаться, когда небось давно уж на меня все пальцами показывают, только я сам сижу, как филин перед огнем, и ничего не вижу. Эх, дурак, дурак! Слушай, Брист! Давно идут разговоры да шуточки про...

Брист. Про что?

Олтин. Про мать-командиршу?

Брист (весь вздрогнув, почти с криком). Ошалел ты, безумный!

Олтин (порывисто). А что ж, не ошалеешь, по-твоему? Взяли да грязью...

Брист. Хорош!

О л т и н. Да уж чего лучше. Попал в мужья, что держат адъютантов и для себя... и для жены.

Б р и ст. Олтин!

Олтин. Кто шпионит за женщиной, будь ли это муж ли, влюбленный ли, — подлец, и нет ему другого имени. Ломал рыцаря, да и дождался.

Брист. Чего? Доноса? Пасквили? И поверил?

Олтин. Не хитри, Брист. Чему тут не верить, когда, бывало, он стоит под картечью и банк на седле мечет, а тут как полотно побелел. Не будь это теперь, за час до похода, я бы его беззащитного на месте изрубил.

Брист. Послушай, Олтин! Ты измучил меня. Что ты узнал? Она любит его?

Олтин. Почем я знаю, что у них там в их надушенных будуарах, в их проклятом свете зовется любовью! Ее я не могу видеть... Я себя не помню при одной мысли... Он отрицает и берет все на себя. Денди! Джентльмены! Всю душу перевернут, не снимая перчаток. А вот слушай, что пишет Брызгин.

Брист. И Брызгину ты...

Олтин (читает). «Я забыл ваше оскорбление. Я помнил только ваши славные седины, полковник, когда раздавались в ночной тиши их поц...»

Брист (выхватив письмо, с несвойственной ему яростью рвет его в мелкие клочья). Полковник Олтин! Я своей честью ручаюсь вам, что это подлая клевета.

Олтин (не помня себя). Не ручайся! Не поймем мы никогда с тобой женской лжи. Не этому мы с тобой учились.

Брист. Про кого ты смеешь так говорить, Олтин! Опомнись!

Олтин. Да ты как можешь ручаться? У них было свидание этой ночью. Ты был со мной, а не здесь...

Брист. Мне не нужно знать факта. Я знаю человека. Я знаю твою жену. Если б мне сказали про тебя: «Олтин украл», — я бы ответил: «Нет». — «Мы видели». — «Все-таки нет». Оказалось бы, что прав я. То же скажу я о твоей жене. Это светлая и чистая душа.

Олтин (вслушиваясь в его слова, глядя куда-то вдаль). Да... да... да...

Брист. Твоя честь в хороших руках. Будь покоен.

А лучше погляди, что ты сам наделал? Грязный мерзавец из мести пишет тебе донос на твою жену, имени которой он не достоин упоминать, а ты, забывши все, уже уверен в ее измене. Не повидавшись с ней, не спросив ее, ты объясняешься с Белоборским. Смешным ты боишься быть. Разве все это не хуже, не унизительнее?..

Олтин (опустившись всем телом). Уж очень я люблю ее... Только и свету в глазах, что она. Брист, посуди, пойми меня. Вся молодость ушла на схватки, походы, на всю нашу служебную лямку. И вдруг... Что тут! Не скажешь всего словами... Небо открылось... Снова в свет родился... Уж лучше совсем не знать счастья, чем потерять... Точно вот сердце вырывает... Эх, голову бы себе вдребезги. (Наклоняется к столу.)

Брист. Ты вызвал графа?

Олтин (грузно поднимаясь. Брови нахмурены, очень медленно и сильно). С лица земли сотру его, чтобы с ним исчезла и память об этой проклятой ночи. Понимаешь, я точно вижу их вместе. Я точно слышу его и ее... Пусть даже так! Пусть она оттолкнула его—я верю в это... Но не любовь ко мне в ней говорила, Брист. Это-то уж я знаю, знаю...

Брист. Что бы ни было...

Олтин. Да на что мне ее ледяная верность, когда я жить не могу без ее ласки... За эту ласку я все отдам и все прощу... В нее ушла вся моя сила, все, что сберег я за свою долгую, суровую, одинокую жизнь... Все ей отдал... Эх, Брист, Брист, погибла моя голова!

Брист (сурово). Нельзя тебе требовать от нее такой же любви в ответ. Сам смеялся сейчас над розами, соловьями да гуриями. Она дала тебе семью, осветила твою угрюмую жизнь, под твоей казарменной крышей распустился благоуханный цветок. А ему не здесь бы цвести, среди крови и пороха...

Олтин. Правда, правда...

Брист. Будь ей благодарен и верь ей, как она этого стоит. Если и заслушалась она горячих речей, засмотрелась в молодые глаза, горящие восторгом и страстью... не вини ее. Тем больше ее заслуга перед тобою, что все-таки помнит свой долг. Ей, брат, может быть, тяжелее тебя... Не засти же солнца цветку...

Олтин. Суровый ты человек, Брист, жалости в тебе нет.

Брист. Правда нужна, а не жалость. Будь прав перед совестью и перед теми, кого бог вручил твоему попечению, так и не станешь просить о жалости.

Олтин. Что же мне делать?

Брист. Одолеть себя надо. Не все на ура. Да возьми себя в руки, слышь ты. Боевое дело на носу. Скоро солнце зайдет. Пора строй оглядеть.

Олтин (долго стоит с опущенной головой, тяжело дыша). Да. От правды никуда не уйдешь. Фу, тяжело! (Встряхнувшись, точно сбрасывает с себя тяжесть, протягивает руку Бристу.) Спасибо, товарищ. (Подходит к дверям.) Захаров, увяжи бурку в седло. Положи пистолеты в кобуры. Седлай Гордого и выводи.

Брист. Извольте идти оглядеть орудия, полковник.

Олтин. Идите, голубчик. Я сейчас за вами.


Брист уходит.
ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Олтин. Не засти солнца цветку. Так, так... Исчезнет туча — и проглянет солнце... а пока она повисла... Фу ты, боже мой, как грудь давит!..


Входит Вера. Олтин быстро отворачивается и начинает осматривать патроны лядунки.
Вера. Ты сейчас уезжаешь?

Олтин (подходит к окну и заглядывает). Да, пора уж... Солнце зашло...

Вера. Экспедиция долгая?

Олтин. Нет. Может быть, завтра в ночь вернемся.

Вера. Кто остался в крепости?

Олтин. Я хотел оставить Белоборского.

Вера (вздрогнув). Зачем?

Олтин. Как зачем? Не оставлять же крепости без коменданта. Это не водится. Впрочем... он упросил меня взять его в дело. Остается майор Иванченко. Ты видела графа после моего приезда?

Вера. Нет.

О л т и н. Вероятно, он зайдет до выступлений.

Вера. Не знаю.

О л т и н. Вероятно.


Молчание.
Ну, что ж... прощай, Вера!

Вера. Уже...

Олтин. Пора... (Берет папаху.) Прощай!

Вера. Погоди... мне надо...

Олтин. Что?

Вера. Позволь мне уехать.

Олтин (вздрогнув). Куда?

Вера. В Россию, повидаться с родными.

Олтин. Что ж это так внезапно?

Вера. Я давно собиралась просить тебя.

Олтин (помолчав, дрогнувшим голосом). Хорошо... Уезжай!

Вера. Я объясню тебе причину...

Олтин (раздражительно). Не надо! Не надо! Ни причин мне не надо, ни объяснений. Никто не принуждал тебя ехать сюда, никто не принуждает и оставаться... Жаль только... Да нечего тут. Разнежился я очень, разбаловался... «Наши жены — ружья заряжены, вот и наши...» (Внезапно обрывает.) Съезди, рассейся, повеселись... На... долго?

Вера (с усмешкой). Пока не рассеюсь.

Олтин. Так! Поезжай, поезжай... Вернешься — хорошо, нет — твоя воля. Едешь одна?

Вера (с испугом). С кем же?

Олтин. Нельзя же без попутчика... Ну, с Людмилой...

Вера. Нет, одна.

Олтин. А если я... буду просить тебя...

Вера (с болезненно исказившимся лицом). Я должна исполнить все, что ты пожелаешь.

Олтин. Должна, должна. Все долг да долг, точно в нем вся сила. Для долга у меня начальники и подчиненные есть, а от жены чего-нибудь другого бы хотелось.

Вера. Я делала все, что могла... Олтин. И за то спасибо...

Вера. В чем же ты можешь меня обвинить?

Олтин. Ни в чем. По службе исправна. Прощай!

Вера. Постой.

Олтин. Мы точно стараемся скрыть друг от друга что-то тяжелое... Точно оба знаем о чьей-то смерти и боимся сказать.

Вера. Когда ты вернешься?

Олтин. Я говорил тебе — может быть, завтра в ночь.

Вера. А если...

Олтин. Убьют?

Вера. Спаси тебя бог... Спаси тебя бог... Василий Сергеевич, выслушай меня... Я не знаю, что со мною делается сегодня... Ты прав... точно мы чью-то смерть скрываем друг от друга... Останься...

Олтин. Как?

Вера. Ты говоришь, дело не важное... Поручи отряд другому...

Олтин. Вера! Чтобы этих просьб я никогда не слыхал.

Вера (не слушая). Умоляю тебя!.. Умоляю тебя!.. Вся жизнь моя решается... Мне нужно тебе сказать...

Олтин. Говори же.

Вера. Не могу... Я боюсь подумать, что будет со мной, если ты уедешь и так скоро... с тем, что ты услышишь от меня... А молчать я больше не в силах... Василий Сергеевич, пожалей меня... Если б ты знал... Во мне все горит... Я себя не помню...

Олтин (смягчаясь). Вера, я все знаю... Я получил грязный донос на тебя... Я не верю ему... Понимаю, почему ты мне сама не сказала... ты знала, что одно твое слово, и мы с ним добром не кончим. Его ли, меня ли ты берегла, я не знаю.

Вера. Что?!

Олтин. Верю, что ты остановила его пламенные чувства. Верю в твою честность, во все верю... Если, как ты боишься, меня и убьют, все-таки я знаю, являться к тебе после смерти по ночам и упрекать за обман не буду. Значит, совесть твоя спокойна: ты сделала все, что должна. Ну, и не о чем тут больше говорить.

Вера (с тоской глядя на него). Нет, не так все это было. И не оправдывай меня... Я лгать больше не в силах...

Олтин (вздрогнув). «Лгать?» Ты лжешь?

Вера. И лгала, и лгу. Вся моя жизнь с тобою — ложь... Больше я не могу. До нашей свадьбы я не знала тебя, не знала и того, что мало быть верной мужу. Надо, чтобы ему принадлежали все мысли, все сердце... А этого нет, не было... и не будет... Так жить, как я живу с его приезда, я больше не в силах... а вчера, когда я его слушала, я поняла, что каждой мыслью своей я изменяю тебе... Как же мне жить с тобой? Отпусти меня! Отпусти! Я не хочу ни счастья, ни любви его... Я на такое счастье не пойду... Но и оставаться с тобою нет моих сил... Сейчас ты напомнил мне, что тебя могут убить, у меня подкосились ноги, меня ужас охватил, что я где-то, в глубине души, может быть, ношу эту мысль. Ничего я не могу скрыть от тебя. Знай все. Убей меня, если хочешь. Я рада буду. Ты имеешь полное право.

Олтин (сурово). Зачем ты шла за меня? Кто неволил тебя?

Вера. Никто. Я одна виновата. Ничего ты мне не скажешь, чего бы совесть моя мне не сказала давно... Я в глаза смотреть тебе не смею...

Олтин (медленно, тяжело дыша). И кроме совести... ничего... Одна только совесть, а то бы... ни на что не поглядела?


Вера молча наклоняет голову.
И когда шла за меня, другой был и в сердце и в каждой мысли... а я так... партия? И моей ты не была никогда?

Вера (еле слышно). Никогда.

Олтин. Шла за меня, как в монастырь... Не свадьба была, а постриг. А я-то... Я не ждал от тебя .пламенных чувств, да и смешно бы это было, но я не ждал и того, чтобы у меня ничего... ничего не осталось от прошлого... чтобы в ответ на... Ну... бог с тобой! (Отворачивается, весь дрожит.)

Вера (еле слышно, с мутным взглядом). Я боролась с собою, как могла, эти два года. Чего я ни делала, чтобы только быть тебе доброй женой, но едва он приехал... и вчера... вчера... все воскресло во мне, точно и не было этих двух лет... Я грешна перед тобой каждой мыслью своей. Суди меня как знаешь... (Опускается на колени.)

Олтин (сурово). Бог судит, а не я... Я сделал, что мог. Дал тебе свое имя. Другого богатства ни отец мне не оставил, ни сам я себе не наворовал. Нужен был тебе муж — ты его получила. Отдал еще я тебе сердце и всю жизнь, больше уж у меня ничего не осталось. Зачем же мне знать все эти тонкие чувства?.. И что я могу тут поделать? Я армейщина. По вашему светскому мнению, на вашем салонном языке, мы пушечное мясо, chaire a canon (Пушечное мясо). Виноват за произношение... В дворянском полку учили, забыл уж. Годимся только с азиатами биться, да коли надобность выйдет — в мужья, за которых идут с горя, что с кручи вниз головой.

Вера. Боже мой, боже мой!

Олтин. Только лучше бы ты мне до свадьбы сказала, что идешь за меня как в могилу. Честнее было бы... Этого счастья я бы не принял. Каков я ни есть, в такие мужья, каких ты искала, я не гожусь...

Вера (рыдая). Ничего я не искала... Я себя не помнила...

Олтин (с состраданием глядя на нее). Ну, довольно, Вера. Довольно... не плачь!.. Я слез твоих видеть не могу... Ты была верна мне — и за то спасибо...

Вера. И была и буду верна до последнего вздоха. Дай мне уехать, остаться одной с моими мыслями, с моей мукой... Или я умру, или вернусь другая... Я справлюсь с собой, я душу в себе изломаю...

Олтин. Эх, если бы эта душа была моею, я бы не то что жизни, а вечного спасения ке взял бы за нее. (Встает.) Ну, пора!

Вера. Прости, прости меня!..

Олтин. Бог тебя прости, бедная... дорогая головка... (Уходит.)
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ


Ущелье в горах. Справа высокие скалы, с них сходит тропинка, уходящая вглубь налево. Направо на авансцене большое ореховое дерево. Налево — чаща, среди которой возвышается голая скала. В чаще пробивается ручей. Из-за гор видно вечернее небо, горящее последними отблесками вечерней зари; к концу акта загораются звезды. Глубина ущелья занята солдатами в рубахах, мундирах и шинелях. Кто возится у костров, кто чинит амуницию, чистит ружья, кто сидит, кто лежит. Входят и выходят. Справа, на первом плане, на скале стоит часовой. Батальонное знамя, оборванное, старое, стоит направо, близ дерева. Около него часовой. Сваленное дерево лежит у подножья скалы слева. Большой барабан рядом.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Брист, Ульин и офицер.
Б р и с т (офицеру, стоящему рядом). Поставить караул у зарядных ящиков, двойной и сменять чаще. Орудия хорошенько вычистить. Наблюдайте лично. Можете идти.
Офицер, откозыряв и сказавши «слушаю-с», уходит.
Когда вы молодец, так молодец, прапорщик. Не по летам хладнокровны, и да будет вам это вперед уроком. Отстояли батарею.

Ульин (рука на перевязи). Признаться, Иван Густавович, как они понеслись на меня снизу — ведь их человек двести с лишним было...

Брист. Ну да, целый значок...

Ульин. Так я себе язык прикусил, чтобы не ско-312

мандовать залпа раньше времени. Ведь пропал бы даром... и нас поминай как звали.

Брист. Вовремя князь подоспел. Опоздай на час, ни одному из нас не уйти.

Ульин. А у неприятеля-то! Стон, вой поднялся, как завидели князя над собой. Не ждали с той стороны! Что, мы теперь не больше, как в верстах в трех от главного лагеря?..

Брист (смотрит в трубу вверх). Не больше. Вон наши батальоны, сейчас за аулом... И аул отрядом князя занят.

Ульин (вбегает на скалу). А там внизу... глядите... что такое? Ей богу, мюриды...

Брист (подойдя к нему). Да... кучка человек в триста... больше... Чего они там делают?..


Входит Глушаков, за ним Онуфриев.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Глушаков. Тебе, чертова перечница, что было приказано', когда взводного убили?

Онуфриев. Залечь за камни, ваше благородие.

Глушаков. А ты чего начудил?

Онуфриев. Наверх повел, ваше благородие, к ихнему завалу.

Глушаков. Это что же выходит, ракалия? Залечь?

Онуфриев. Никак нет, ваше благородие.

Глушаков. Как же это ты, братец? А?

Онуфриев. Не удержишь, ваше благородие. Осатанели. Команды не слушают. Прут.

Глушаков. Я те научу, прут! Я те спорю нашивки-то, дай добраться до крепости.

Онуфриев. Слушаю-с, ваше благородие.

Глушаков. Скажи, какой мандарин персидский! Кабы тебя с этого завала сбили, я б с тебя семь шкур спустил фухтелями.

Онуфриев. Так точно, ваше благородие.

Глушаков. Счастье твое, что удержался. Так и быть, прощаю. А ослушаешься еще — в денщики переведу. Василенко жив?

Онуфриев. Отдыхался, ваше благородие.

Глушаков. А черт тебя поймет! Жив, что ли?

Онуфриев. Так точно, ваше благородие, полегчало. На перевязочный отвели.

Глушаков. Сколько во взводе убито?

Онуфриев. Четырнадцать человек, ваше благородие!

Глушаков (солдатам). Спасибо, братцы! Молодцы! Не посрамились.

Солдаты. Рады стараться, ваше благородие.

Глушаков. Вари кашу. От меня по крышке водки. Онуфриев! Вели сбегать к вьюкам, спросить бочонок в первую роту от меня особо.

Солдаты. Рады стараться, ваше благородие.

Глушаков. Архипов!


Тот подходит.
Спасибо, брат! На тебе целковый. Кабы не заслонил меня вовремя, пропал бы я как муха.

Архипов. Так точно, ваше благородие.

Глушаков. Ловко ссадил джигита. Только папаху новую, подлец, попортил.

Архипов. Лядащий был ваше благородие, а уж какой юркий. Так налез на штык, как на вертел.

Глушаков. Братцы, кто в караул пойдет, и боже сохрани глаз сомкнуть! Своими руками застрелю, из поганого ружья. Так и знай. Ну, отдыхай с богом! Где полковник?

Б р и с т. На перевязочном. Его позвали к Чарус-скому.

Гл ушаков. Жаль беднягу. Навылет. Ну, жарня была! Очень люди заморились. С утра ведь не ели.

Б р и с т. Много у вас потери?

Глушаков. Не люблю считать. Да и некогда было. Я ведь только что успел расположиться. Ох, эти мне короткие наскоки! Людей перетеряешь целую пропасть, и денщиков брать нельзя. Чаю некому заварить. Онуфриев, можешь чай заварить?

Онуфриев. Могим, ваше благородие.

Глушаков. На отсыпь в чайник и тащи сюда, Да дай настояться хорошенько.

Онуфриев. Слушаю, ваше благородие,

Глушаков. Что, Корнев подошел с ротой?

Брист (глядя влево). Подходит. Он отсюда дальше всех был да и по дороге не вытерпел: наскочил-таки на партию бегущих. Кажется, тут его ранили. Однако из строя не выбыл.

Глушаков. Дорого денек обошелся: на треть батальон убавили. И то сказать! Был я как-то в театре в Тифлисе: ходят двадцать голоштанников, вот тебе и несметная рать! Так и мы: восемь часов продержались против двухсот значков! Зато и сделали дело, можно сказать!

Брист. Очень решительное дело. Пожалуй, этим летом Шамиль от нас на правый фланг кинется.

Глушаков. Ловко его князь обошел. Ведь имаму и в башку не влетело, что он над ним сзади повиснет. Думал, что за нами идет. Ух и полковник наш! Измором их извел: что ж, нас с казаками полторы тысячи не наберешь, а как пошел поротно пускать в атаки, почти все двенадцать вниз сманил. Мастер! Был он все время при моей роте — я вам скажу: сам Алексей Петрович Ермолов похвалил бы. Как время понимает! Как место знает! Как умеет войсками распорядиться! Молодец!

У л ь и н. А жарко было внизу, Анастасий Анастасьевич?

Глушаков. Жарко, жарко! Как я свою роту повел, идем рядом с Василием Сергеевичем, гляжу, темнее ночи, ведь сзади-то уж никого... Последние мы пошли. Идет и глаз с вершин не сводит, что над Гени... А уж и Корнева, и Чарусского, и Вотякова, и Перервенко внизу прямо ведь в котлах кипятят... Вошли мы в дело, думаю себе: ваше сиятельство, опоздаешь! Опоздаешь, ваше сиятельство. Как сам Шамиль двинулся на нас, я уж наверх глядеть перестал... Все думаю, ляжем. Вдруг... вот он, господь-то, пожалел! Затрещали Князевы ракеты... Глянули мы наверх... видим, наши, наши голубчики, как орлы! Над самыми ихними головами нависли! Боже ты мой, что с ребятами сделалось... точно их вдесятеро прибавилось! Дух, значит, подняло... Слава тебе, господи! Правой-то нельзя было, так я левой перекрестился.

У л ь и н. И они не ждали! Что у них за вой поднялся! Ведь еле имама увезли, тучами побежали, а уж на что удалой народ.

Глушаков. Иван Густавович, как это вы говорили,— страх есть какой-то особенный?

Б р и с т. Паника.

Глушаков. Вот от нее они и шарахнули. Да чего вы там воззрились, Иван Густавович?

Б р и с т. Да вон, внизу, над речкой, на скале, видите — лес... Должно быть, выбитые из аула отрядом князя уходить не хотят.

Глушаков (взойдя на екали). Где? Ишь, ты, ведь в самом деле... Последние остаточки. Уж как я этих чертей озверелых не люблю, хоть ты что. Живыми не дадутся... значит, поклялись... Придется повозиться, пока не перебьем...

Б р и с т (все смотрит в трубу). Укрепляются... Деревья рубят... фанатичный народ.

Глушаков (серьезно). С этими, должно быть, князь сам распорядится. Они к нему ближе... А ведь их так оставить нельзя: одно у нас с князем сообщение — мимо них...

Б р и с т. Кажется, сотня казаков на них пущена сверху, да... Или на месте резня пойдет, или на нас погонят...

Глушаков (сходит). Ну, мы свое дело сделали за сегодня. Пусть теперь сам князь расправляется. Мы уж биваком стали и часовых расставили и секреты расположили... Люди заморились... с рассвета в деле, не емши, а уж, глядите, и солнце заходит. На нас погонят — примем, а беспокоиться нечего. (Солдатам.) Братцы, навалите-ка травки вот тут, под орехом, да прикройте моей шинелькой... Больно заморился... Прилечь хочется... Полоснул-таки какой-то подлец... хорошо, что папаха на голове... ишь. как отделали...

Онуфриев. Ташши травы, ребята...

Солдаты в течение следующего разговора приносят охапки зеленой травы и накрывают шинелью.

Глушаков (уходя). Я пока еще обойду роту, а ты, Онуфриев, чайничек-то, как вскипит, поставь вот тут, рядом с постелькой. Иван Густавович, слезайте, я вас чайком попотчую.


Входит О л т и н, с ним два офицера — Перервенко и Вотяков.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

О л т и н (Перервенко). Передвиньте в ночь казаков на версту ближе к ущелью. Казачьи пикеты поставить кругом всего лагеря.

Перервенко. Слухаю, полковник.

О л т и н (садясь на барабан). Прапорщик Вязницын, скажите поручику Корневу, чтоб роту подвинул выше. Лагерь растянут.


Офицер козыряет и уходит.
Господа ротные, всех раненых сдали?

Глушаков (возвращаясь). Всех.

О л тин. Пленных накормить. Караул на местах?

Глушаков. На местах, полковник.

О л т и н. Секреты?

Глушаков. На местах.

О л т и н. Ночные караулы чаще менять. Люди утомились. Часовых сменить.

Глушаков и Вотяков. Слушаем, полковник.

Олтин (другим тоном). Что, господа, очень устали?

Глушаков. Нет, Василий Сергеевич. Пока уж очень рады, что выскочили. Усталость-то есть, а горячка не остыла. Кабы не в походе, здорово бы я напился. А вот что, командир, с чего вы, как князя увидели, в самый разгар стали кидаться? Ни дать ни взять — Еспер Андреевич! Бога вы не боитесь! Как еще вас не ухлопали.

Олтин. И без меня управились бы. Как князь показался, наше дело было кончено.

Глушаков. Ишь, вы кдк рассуждаете. А Вере Борисовне, каково было бы?

Олтин поднялся.

Какими глазами мы на ее глядели бы, кабы вас истратили? А главное — нужды не было. Хорошо, что ребята подоспели, когда вы с обломком шашки кинулись в самую гущу.

Олтин (сухо). Я, капитан, не мальчик и в бою знаю, что делать.

Глушаков (изумленный). Виноват, полковник.

Б р и с т. Внизу казаки из отряда князя подогнали партию вплотную к скале... 'Гут прямиком и версты нет... Пошли врукопашную.

О л т и н. Не надо ли подмоги?

Б р и с т (уверенно)'. Нет. В полчаса дело кончат и без нас.
Офицеры всходят на скалу. Брист и Олтин остаются одни.
Ты услал Белоборского к князю?

Олтин. С рапортом.

Брист. Когда он вернется?

Олтин (задумчиво). К утру, Брист. Лагерь хорошо выбран?

Брист. Очень хорошо. Ты вообще сегодня вел дело на редкость.

Олтин. Потери страшные.

Брист. И дело страшное.

Олтин (после молчания). Жаль Чарусского.

Брист. Умер?

Олтин (кивает головой). Перед кончиной просил переслать в Москву этот медальон... С груди снял... должно быть... сувениры... Тут написано, куда и кому. Сделай это, Брист, как в крепость вернешься. Поди ж ты, никогда ни от него, ни от офицеров не слыхал, чтобы и он... того... грустный всегда был... от любви...

Брист. Ты что говоришь-то, ты понимаешь?

Олтин (встряхнувшись). А что?

Брист. Что ж, ты-то в крепость не вернешься, что ли?

Олтин (спокойно глядя ему прямо в глаза). Я сейчас еду к князю доложить о деле.

Брист. Да ты ж послал Белоборского?

Олтин. Это еще с места боя, пока я не передвинул сюда свой отряд. А теперь лагерь устроен, тут всего две-три версты. Надо самому явиться.

Б р и с т. Так.

Олтин. Оттуда меня князь может послать прямо в Тифлис к наместнику с донесением. А наш отряд, вероятно, завтра же к вечеру будет дома. Так ты медальон пошли с первой оказией.

Б р и с т. У тебя дуэль?

Олтин. Нет, брат, стар я для этих вещей. Да вздор все это... Ну, вчера ошалел я... стыдно... Так стыдно... Вот кровь-то неугомонная... Ты забудь, что я говорил тебе: это, брат, все вздор... Вера такая... Вера, брат, такой ангел... Вот что... Если ушлет меня князь в Тифлис, а случиться может, сегодняшнее дело изменяет весь летний план движений.

Брист (острым взглядом глядит на него). План движений...

Олтин. Так ты скажи Вере: писать я не мастер... Скажи, что' целую ее и прошу... простить мой вчерашний разговор... Да поцелуй ей руку... за меня.

Брист. Олтин! Не ладно что-то...

Олтин. Чего «не ладно»? (Смеется.) Все, брат, ладно., все хорошо будет!..— Прапорщик Ульин! Мой конвой внизу, около третьей роты, меня дожидается. Велите ему ехать, я сейчас его догоню.— Сидоренко! Сведи Гордого вниз к дороге и жди меня.

Ульин ответил «Слушаю-с», и солдат бегом уходит. Офицеры подходят.

Подполковник Брист! Я еду к его сиятельству. Примите начальство. На заре, вероятно, тронемся в крепость. До свиданья, господа! Передам князю подробно, с какими товарищами мне привел бог сегодня... послужить. (Уходит.) Офицеры (козыряя). Счастливого пути, Василий Сергеевич.


ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Голос Корнева за сценой: «Жарь барана, братцы, да от меня по чарке». Голоса: «Рады стараться, ваше благородие».
Корнев (входит хромая, опираясь на шашку). Здравствуйте, господа! Привел бог увидеться... Глушаков, дай-ка свою манерку.

Глушаков. Да на. Только она с бальзамом.

Корнев. Тут, брат, не то что с бальзамом, а с кин-дербальзамом выпьешь,

Вотяков. Был у живореза?

Корнев. Заглянул. Не до меня ему... Вот к Настеньке пришел... Пустое дело... а болит. Примочка-то с тобой, Дарьи Кировны-то, знаменитая?

Глушаков. Со мной. Я без чаю и без ее примочки в поход не хожу. Она, брат, так понимает, какая рана что любит, как ни один лекарь не может понять. И дома у нее есть умягчительные припарки такие... Просто, брат, как рукой снимает. Иван Густавович, хотите чаю?

Б р и с т. Давайте, только поскорее. Надо по лагерю походить.

Глушаков. Эй, Онуфриев, тащи чайник... Небось уж вскипел...

Онуфриев (у костра). Никак нет, ваше благородие. Маненько пообождите.

Б р и с т. Как вас ранили, Еспер Андреевич?

К о р н е в. Да на втором завале. Рана пустая, а болит. Да счастье еще, что жив. Ввалиться-то я ввалился, а там, вижу, ни мне, ни всей роте назад не уйти.

Б р и с т. Потому что никогда не глядите, куда лезете.

К о р н е в. Ну да, по-вашему — на три аршина в землю видеть,— не умею. Разбили нас на куски и наседают... Меня, юнкера Васильева да человек восемь наших солдат оттеснили в угол — и пошла жарня... Ничего не помню, такой содом стоял... Вдруг, глядь, из-за бревен наши— Чарусский впереди с Белоборским рядом. Вижу, Чарусский вытянул руки и рухнул вниз головой... И тут же меня по ноге, я упал, а на меня убитый Васильев, да еще двое наших. Я и шевельнуться не могу, и вздоху нет... Что тут было, не разберу. Только спустя несколько времени, гляжу, надо мной Белоборский... Протягивает мне руку и спрашивает: «Живы?» Я вскочил... Кругом наши. А граф Щурится и говорит: «Когда же дуэль индюка с фазаном?» Чуть я его не полоснул шашкой, так он меня этим взбесил. Ну, спас человека, чего ж еще зубы скалить?

Глушаков. Скидавай мундир-то, где у тебя? Давай разотру.

К о р н е в. Постой, я лег удобно, как будто полегче...

Глушаков. Ну, потом...

Вотяков (во время рассказа устраивал закуску и доставал из карманов вино). Ты хлебни-ка кахетинского, свет увидишь.

Глушаков (видя, что Перервенко спит на его шинели). Ах, ты, старовер окаянный. Чего же это ты на чужой постели растянулся? Перервенко! Бисова дытына!.. Не растолкаешь ведь, здоров спать! Онуфриев, давай хоть чаю скорее.

О н у ф р и е в. Слушаю, ваше благородие.

Вотяков. Много тебе, капитан, за этот чай грехов отпустится.

Глушаков (располагаясь). Да, уж, брат, могу сказать, я всегда с удобствами в поход хожу. У меня все найдешь: и лекарства, и чай, и сахар есть... Ведь чай теперь дороже золота... (Все это время старался налить чай в походный стаканчик.) Что за черт... Онуфриев, подлец, ты что это наделал!

Онуфриев. Чай сварил, ваше благородие.

К о р н е в. Вкрутую!

Глушаков. Ведь это каша, дьявол.

Онуфриев. От кипяточку увесь разбух, ваше благородие.

Глушаков. Ах ты, чертова кума! Ах ты... Уйди, пока я тебя не убил! Уйди.

Онуфриев. Слушаю, ваше благородие. (Отходит.)

Глушаков. Ведь надо ж этакое несчастье. Захарову первый друг, а чаю не умеет заварить. И ведь всю четверку всыпал... (С досадой.) А этот шут на моей постели развалился... (Толкает Перервенко.) Вставай, вставай, кривой шайтан! Нечего на чужое лезть... Отдохнуть, дьяволы, не дадут... Эка, казачья образина, на чужое до чего падки! Вставай!

Перервенко (сладким голосом). Я, моя коханочка, спать хочу...

Глушаков. Ишь ты, коханочками еще бредит... (Поднимает его за руку.) С чужого коня среди грязи...


За сценой слышен шум и крик: «Лекаря к командиру... Несите сюда... Эй, носилки... Неси прямо... Где первая рота... На перевязочный бы...» На сцене все поднимаются, бегут. Шум, говор разрастаются. Общая тревога и движение.
Офицеры и солдаты. Что случилось? Где? Б р и с т. В чем дело?

Голос Ульина (за сценой). Командира убили. (Вбегает вне себя, прерывисто дышит.) Офицеры. Что такое?! Ульин (голос обрывается). О, боже мой! Боже мой! Я ждал полковника, Сидоренко лошадь держал... Он подошел, вскочил в седло да вместо дороги вниз по круче во весь опор... и врезался в партию... что с казаками князя... Я кинулся к третьей роте... кричу: «Братцы, спасай командира!..» Пока добежали... еле живого отбили... Весь изранен... Сюда несут...


Все кидаются в сторону, откуда вбежал Ульин. Передний план почти пустеет. Солдаты вносят раненого О л т и н а на шинели. За ним все офицеры. Его кладут на сено Глушакова.
Б р и с т. Лекаря живее... Он при раненых...

Голоса. Побежали...

Брист (дрожа от волнения). Вася, Вася... голубчик ты мой...

Олтин. Слушай, Брист... Полторы... тысячи... все мои деньги... в столе заперты. Тысячу... Вере... сто Захарову... остальное батальону... по скольку придется... Оружие... тебе... и Глушакову... Нагнись...


Офицеры отходят.
Брист (нагибается). Вася, Вася...

Олтин. Скажи Вере... Пусть... не горюет... дело военное... Успокой... у нее совесть... тревожная... Пусть... замуж... идет за кого хочет.

Брист. Ни за кого она не пойдет.

Олтин. Ее... дело... Вдова... человек вольный.

Брист (сдерживая слезы, сурово). Грех большой ты взял на себя, Олтин. Не имел ты права...

Олтин. Туча... туча...

Брист. Что ты говоришь?

Олтин. Ничего... говорю... что ж... в бою... не всем... уцелеть... Не ехать же... командиру, мимо боя...

Брист. Полно...

Олтин. Свою службу... справил,., как мог... Пора на покой...


Солдаты образовали кучку, опершись на ружья. Подходят офицеры.
Глушаков (солдатам, почти плача). Эх, братцы, жаль командира!..

Брист (писавший завещание Олтина, дает его подписать Глушакову). Подпишите его волю.

Олтин (солдатам). Спасибо... братцы... за службу... не осрамили... старого... командира... Архипов! не рюмить!

Архипов (сурово. Слезы текут по лицу). Слушаю, ваше высокоблагородие-с.

Олтин. Государь... не забудет., вашего... сегодняшнего... дела... Если... пожалует... батальон... своей... милостью... помяните... тогда... старого... боевого... товарища... Подойди, Архипов...

Слезы текут по лицам солдат, впереди которых офицеры. Архипов становится на колени.

Вот, брат Архипов... Под Дарго отбил меня... Что ж теперь сплоховал?

Архипов. Сплоховал, ваше высокоблагородие... Ноги стары стали, не добежал...

Олтин. Прощай, передай от меня товарищам... (Целует его в лоб.)
Архипов рыдает.
Эх, размяк... старый... А бывало... лихо песни водил... Архипов (припадает к нему). Отец... Отец... ты

наш...


Адъютант (за сценой). Держи лошадь. Где командир? (Входит.)
Солдаты расступаются.
Честь имею явиться, записка от его сиятельства.
Олтин (ослабев, еле слышно). Бристу.
Адъютант отдает ему пакет.
Прочитай...
Брист (читает). «Спасибо, спасибо, дорогой друг, за ваше геройское дело. Всю честь и весь наш успех приписываю беспримерному мужеству вашему и вашего батальона. Прошу всем вашим офицерам без исключения достойных их подвигов наград и для вас «Святого Георгия» третьей степени. Посылаю двадцать крестов молодцам гренадерам. Обнимаю вас от сердца.

Ваш Барятинский».


Олтин. Дай бог... его... сиятельству... за его доброту...
До фельдмаршала дослужиться... а мне ничего... не надо... кроме... деревянного креста... да солдатской могилы... (Опускает голову на грудь.)
Брист на коленях около него.
Б р и с т. Прощай, брат.

Еразм Ерастович (вбегая с засученными рукавами, наклоняется и, махнув рукой, отворачивается.) Умер... Глушаков. На молитву.


Все обнажают головы. Занавес
ВНЕШНОСТЬ ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ

Нисколько не связывая господ артистов, я позволю себе описать действующих лиц моей пьесы такими, какими они мне рисуются.

Батунин-Вертищев — сухой, чисто выбритый, безукоризненно одетый по английской моде конца 40-х годов. В движениях, выражении лица видна постоянная тревога и озабоченность, прорывающаяся сквозь светский лоск.

Илья Борисович — всегда очень серьезен, озабочен более всего своей особой, носит дипломатические бачки, одет безукоризненно по моде конца 40-х годов. Ничему не улыбается и постоянно погружен в соображения о личных удобствах. Чем убежденнее и серьезнее артист будет произносить его фразы, тем лучше. Общий его тон — чрезвычайно корректный. До всех известных вещей доходит чрезвычайно туго и объявляет их, как новые открытия.

Брызгин — одет изысканно, но пестро. Руки унизаны перстнями. Полный, красивый мужчина, очевидно, сильно поживший, со свободными манерами, громким бархатным голосом, говорит несколько растягивая гласные, часто разглаживает пышные бакенбарды.

Граф Белоборский — носит усы и небольшие баки николаевского образца. Пробор на боку. Взгляд спокойный, холодный и несколько жесткий. Усмешка отчасти обидная. Сдержанность в каждом жесте. Перед тем как сказать или сделать что-нибудь обидное, всегда несколько сожмется, уйдет в себя и отчеканит слова особенно ясно, не сводя пристального, холодного взгляда со своего собеседника. С Ильей в первом действии отчасти запанибрата, но с оттенком превосходства и насмешки. С Олтиным в первом акте учтиво высокомерен, оттеняя общее отношение гвардии к армейцу. Брызгина брезгливо третирует. С Верой в первом действии он постоянно меняется. Артисту предстоит трудная задача, но от выполнения ее с надлежащей тонкостью зависит ясность пьесы. Белоборский привык к тому, что Вера в него влюблена. Среди своей кутежной и светской жизни ему эта любовь является приятным контрастом, нежной привычкой, необходимой роскошью. Он не ищет в ней ни любовницы, ни жены. Он понимает, что в любовницы она не годится, да и слишком порядочен, чтобы увлечь девушку и обмануть ее искреннее и глубокое чувство. Кроме того, любовниц у него много; тянет его к ней именно разница между отношениями к нему его любовниц и влюбленной девушки. Но она как его жена лишит его, с одной стороны, поэзии этой нетребовательной чистой любви, а с другой — все-таки свяжет свободу его отношений к другим женщинам. Вообще «моя жена» — это тот вид женщины, который менее всего его привлекает. Собираясь на Кавказ поневоле, он хочет оставить за собою все, что имел, не связывая себя ничем. Необходимо, чтобы в игре артиста в первом акте было видно, что его страсть к Вере только ждет препятствий, чтобы вспыхнуть. От этого так он поражен внезапной переменой ее тона. Он ничего не имел бы против того, чтобы она вышла замуж, но с мыслью о нем, с тоской по нем. Во втором акте он весь в Вере. Ее равнодушие злит его, и он изливает свою злость над первым попавшимся. В третьем и четвертом он весь охвачен своей страстью. Эгоист по природе, он неудержимо стремится к своему счастью, во что бы то ни стало, не думая ни о ком и ни о чем, кроме себя и своей любви. Одет он в гвардейскую форму сорок девятого года в первом действии, в черкеске — во втором и в третьем, в четвертом — в пехотный сюртук с эполетами.

Одтин — открытое, ясное лицо, густые форменные усы и баки, ясные голубые глаза под густыми бровями, густые седые волосы с пробором на боку, несколько поредевшие на лбу. Весь крупный, осанистый. В первом акте — не в своей сфере, точно чем-то связан, со второго — весь нараспашку. Любовь к Вере сказывается в каждом взгляде, даже когда он говорит с другими, подолгу не спускает с нее глаз. С офицерами добр, но взыскателен. Кровь его одолевает с необычайной силой и доводит до исступления. В гневе страшен. Видно смягчающее, цивилизующее влияние Бриста. В первом действии он в полной парадной форме армейского полковника, в орденах, при золотом оружии. Во втором сперва в кителе, потом в сюртуке без эполет, в папахе, азиатская шашка через плечо, через другое — нагайка. Б р и с т — русый, сухощавый, покойный, несколько лысый, в очках, с висячими редкими баками, жидкими усами. В общем делает впечатление очень сильного телом и духом человека. Одет чище и форменнее других, хотя в походе тоже сильно не по форме.

Глушаков — небольшого роста, несколько полный, с большими усами книзу, которые он часто закручивает на палец и затем поднимает кверху, не заботясь о том, что зачастую один висит книзу, а другой лихо вьется к уху. Одет во втором акте еще сносно, но в третьем и далее — в каком-то бешмете, поверх которого сюртук нараспашку, папаха на самом затылке, башлык на шее.

К о р н е в — пышная шевелюра, взбитая войлоком, черные довольно красивые усы, вздернутый веселый нос, но мрачный взгляд. Когда говорит, оглядывается вокруг, как бы желая выследить впечатление. В минуты азарта решительно теряет дар слова, жмурится и говорит первое, что взбредет в голову, произнося слова без всякого смысла.

У л ь и н — очень хорошенький, с милым, ласковым, молодым ли-цом, с светлыми волосами и усиками, необычайно доверчивым и искренним тоном. Совсем не умеет скрывать ощущений. Влюблен в Корнева и в Людмилу Борисовну. Во втором акте внезапно и мучительно заревновал к князю Гадаеву и нисколько этого не скрывает. Первую рану свою обожает.

Чарусский — бледный, худой, высокий, серьезный офицер, волосы длинные, закинуты назад. Глаза глубокие, впалые, выправка не военная: часто горбится. Говорит мало, волнуется глубоко и сильно. Небольшие усы, одет в потертый, но форменный сюртук.

Вотяков — очень большого роста, с огромными усами и баками, между которыми щетина растет постоянно. Несколько неповоротлив, говорит хрипло, осевшим от команд голосом. Одет еще небрежнее Глушакова, папаха рыжая, сюртук весь белый по швам. Из вечных обер-офицеров.

Князь Гадаев — щеголеватый, красивый, ловкий, стройный брюнет, в одних усах, подвижной, всегда устремленный вперед. Лучше играть его совсем без акцента, чем придавать его выговору обычный театральный ломаный язык. Выдавая только некоторые слова (напр., дада вместо дядя, лешидь вместо лошадь) и стараясь особенно подчеркивать ударениями два-три слова в одном предложении вместо обычного одного, можно достигнуть необходимого впечатления, особенно ввиду небольшого размера роли. Особенно важно, чтобы он не производил ни малейшего карикатурного впечатления. Воспитывался он в Петербурге в одном из военных корпусов. Одет в драгунский мундир с аксельбантами.

Брауншвагге — подвижной, очень нервный, не привыкший еще к врачебной жестокости доктор. Небольшого роста, полный, усы, баки. Одет в китель нараспашку.

Перервенко — худощавый, высокий казачий офицер, в большой бороде с пластырем на глазу. Тон хладнокровный.

Захаров — очень дурен собой и необычайно свирепого вида. Сильно копирует Олтина.

Жигалкин — рябоватый, нахально донжуанского вида, в розовой рубашке, офицерском картузе, лет 35.

Онуфриев — степенный, солидный солдат, осторожный, благообразный, лет 40. Хозяйственный. Баки, усы.

Архипов — того же типа, но лет сильно за 50. Могучего сложения. Весь в крестах и медалях.

В пятом акте солдаты одеты в разноцветные рубахи, мундиры и даже бешметы. На всех папахи. Ружья кременные.

Вера Борисовна — стройная, худощавая девушка лет 25. Уже до свадьбы у нее со всеми, кроме Белоборского, тон скорее молодой дамы, хозяйки дома, заменившей умершую мать, чем девушки. Любовь к Белоборскому тихо, но властно владеет всем ее существом. Она вся покорна его взгляду, глядит на него снизу вверх, заранее готовясь быть ему покорной, влюбленной, обожающей его женой. Ее мечта — служить ему всю жизнь, как мужу и властелину всей ее судьбы. Она ждет, когда его беспокойная натура угомонится, когда ему надоедят его пирушки, выходки, весь чуждый ей мужской склад его жизни. Она не ревнует его, она на все идет, чтобы только видеть его, говорить с ним, изредка упиться каким-нибудь ласковым его взглядом или поцелуем ее руки. Взбешенный своей высылкой, слухами об Олтине, расстроенный проигрышами, недовольный всей своей жизнью, скучающий, но все еще неугомонный и до смерти боящийся семьи и покоя, считая женитьбу чем-то вроде исправительного батальона, увлеченный отчасти перспективой Кавказа, куда устремлялись все скучающие военные денди, спасаясь от сплина, пресыщения и долгов, он очень резко обрывает ее мечты о свадьбе. Оскорбленная и оскорбляемая этими выходками уже давно, Вера наконец возмущается против его деспотизма и резко меняет свой тон. Под этим же впечатлением она принимает предложение Олтина, считая брак какой-то стеной между прошлым и будущим, предпочитая независимость обожаемой жены положению старой отвергнутой девы. Этот перелом в ней особенно важен для пьесы. И вся семейная обстановка толкает ее к решению.

Людмила Борисовна — младшая, балованная, своенравная девушка. Темперамент ее еще сильнее развертывается на Кавказе, среди новых интересных для нее людей и обстановки. Там она живет до того полной жизнью, точно дует вместе с ветром, воет вместе с бурей, несется рядом с потоком, страдает с каждым раненым и вся расплывается в лунных лучах. В ней есть что-то животное, напоминающее горного оленя, со всей его грацией. Постоянная быстрая смена впечатлений в ней ставит в тупик окружающих.

Дарья Кировна — решительная военная дама, все ее интересы в карьере мужа. Обстреленная. Последнее ее увлечение и путь, избранный ею к славе мужа,— фронтовая служба.

Воротина — рыхлая помещица, «черноземная тетя», как ее называет Илья. Громадный чепец, шелковый капот, большой ридикюль. Во всем печать глухой, постоянной крепостной деревни.

Сира Васильевна —- красивая покойная дама.

Настя — хорошенькая девушка, с круглым русским лицом, рослая, живая.



Даша — тип деревенской «девки» старых времен, взятой из избы в барский дом.

Костюмы дам и прически можно найти в модных журналах того времени. На Кавказе мода отставала по меньшей мере на год. Считаю нужным прибавить, для успокоения изящного вкуса наших артисток, что уродливые кринолины изобретены Бортом в 1853 году, действие же пьесы происходит в 49 и в 51 гг.
<< предыдущая страница