«старый закал» драма в пяти действиях - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
«старый закал» драма в пяти действиях - страница №3/4

Людмила. За что?

Ульин. Так просто. Я знаю, что пока не за что. Я, конечно, не стою... Но я... я горы двину... Я все, что хотите... Любите ли вы меня?

Людмила. Вам еще рано знать.

Ульин. Когда же?

Людмила. Сперва объяснитесь: за что вы бесились?

Ульин. Этот князь...

Людмила. Что же он сделал?

Ульин. Ухаживал.

Людмила. Так и надо.

Ульин. Совсем не надо. Он так на вас смотрел своими азиатскими глазами, точно съесть вас хотел. Останься он здесь, я бы его вызвал. Потом каждое слово у него имело смысл.

Людмила. А у вас имеет?

Ульин. Конечно. Так ведь я в вас влюблен!

Людмила. А он?

Ульин. Да ведь он сразу.

Людмила. А вы? Вспомните!

Ульин. Так ведь я... (путается) я... я другое дело.

Людмила. Ну, хорошо. Это все он. А я-то, бедная, чем провинилась?

Ульин. Нет, вы меня не жалобьте. Вы тоже...

Людмила. Что?

Ульин. Кокетничали с ним.

Людмила. Да ведь я со всеми кокетничаю. Это у меня в природе, я так воспитана.

Ульин. Со всеми можете, а с ним нельзя.

Людмила. Почему же?

Ульин. Потому что он... брюнет.

Людмила. Понимаю. Значит, чем человек чернее, тем я должна с ним меньше говорить, а если увижу негра, то прямо бежать. Слушаю-с.

Ульин. Нет, негр...

Людмила. С негром можно? Знаете, вы очень снисходительны, Ванечка. Очень, очень, очень. Чем я вам заплачу за такую доброту?

Ульин. Не мучайте меня так, пожалуйста. Вам это легко, а мне так было больно, так было больно, что...

За сценой перекличка часовых: «Слушай!» |

Людмила. Заплакали бы?

Ульин. Вероятно, в конце концов заплакал бы. Что ж, тут ничего стыдного нет. Сердце так болело, так болело. Вам надо всем легко смеяться, потому что вы знаете, что я так вас люблю, как никто никогда никого не любил...

Людмила. Романсами заговорил.

Ульин. А я ведь совсем не знаю, любите ли вы меня или только играете от скуки... Значит, мне смеяться нечему. Ах, как вы меня огорчили!

Людмила. Второй романс.

Ульин. Мое несчастье в чем? Что у меня нет железного характера. Конечно, я себя должен за это презирать. Другой офицер непременно отомстил бы вам холодностью или небрежностью... а я не могу, потому что совсем не чувствую к вам ни холодности, ни небрежности. Другой бы вам запретил себя мучить, а я не могу запретить. Мне, напротив, все хочется не запрещать вам, а стать перед вами на колени и умолять вас, чтобы вы меня не мучили. И, конечно, вы будете меня презирать за то, что у меня нет железного характера.

Людмила (очень тронутая, глядит на него). Сколько вам лет?

У л ь и н. Двадцать один.

Людмила. Три прибавили?

У л ь и н. Нет. (Помолчав.) Два.

Людмила. Девятнадцать. Постойте. Через десять лет мне будет тридцать два, а вам двадцать девять. Вы встретите такую, которой в то время будет двадцать, и измените мне. Вот в этом главное затруднение.

У л ь и н. Я изменю вам?

Людмила (продолжая). Но ведь это будет через десять лет.

Ульин (пылко). Я вам до гроба буду верен.

Людмила. Ах, да что тут считать! Не в счете дело. Дело в том, что сейчас хорошо. Иногда мне кажется, что я несусь вместе с бурей по этим ущельям, а теперь расплываюсь туманом в этом лунном свете и... Так хорошо, так светло... Сколько на свете счастья!

Ульин. Да, да! Людмила Борисовна!

Людмила. Что?

Ульин (оробевший). Мне...

Людмила. Опять по одному слову?

Ульин. Дайте мне один поцелуй.

Людмила. Злиться не будешь?

Ульин. Никогда.

Людмила. На. (Целует его.)

Ульин (на коленях целуя ее руки). Как во сне... как тогда во сне...

Людмила. Что? Что во сне?

Ульин. Я сон видел... я не помню... Только вы тогда же поцеловали меня... Я думал, что я умру от счастья.

Людмила (строго). Чтобы никогда больше не сметь целовать меня без моего позволения.

Ульин. Да ведь во сне...

Людмила. Тем-больше. Наяву без моего позволения и нельзя, а во сне, что ж я поделаю.

Ульин. Людмила Борисовна! Дайте мне надежду... Обещайте мне быть моей женой.

Людмила. Я уже это решила, когда считала наши годы. Я уже все решила даже раньше. Вы и теперь и после ни о чем не спрашивайте, а делайте так, как я вам скажу...

Ульин. Анг...
Она зажимает ему рот рукой.
Людмила. И все будет хорошо. Свадьба наша через год. Тсс!

Он хочет говорить.

Вы должны так влюбиться в меня, чтобы я уж наверное могла считать на десять лет вперед.

Он хочет говорить.

Тсс... Этот год я свободна, как ветер. Обожайте меня, ревнуйте меня, мечтайте обо мне, а я... что бы я ни делала, знайте, что я буду... твоя... (Горячо целует его.) Довольно... довольно... сумасшедший!

Ульин. Люда, Люда... (Схватившись за голову.) Ах! Боже! Что ж это... Господи...

Людмила. Ну, марш домой!

Ульин. Одну минуту... Одно слово... s

Людмила. Ну?

Ульин. Что ж это?

Людмила. От вас путного ничего теперь не услышишь. Идите спать, извольте видеть меня во сне, но... без глупостей.

Ульин. Я спать не буду. Я пойду к Есперу, я буду говорить ему о вас всю ночь...

Людмила. Вот обрадуется-то. Голубчик, ведь это i вы влюблены в меня, а не он.

Ульин. Все равно! Он поймет...

Людмила. Ничего он не поймет. Разве вас кто-нибудь может понять теперь, кроме меня.
Входят Дарья Кировна и Вера.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Дарья Кировна. Скажите, одиннадцатый час. А я... это что за офицер? Один Ульин, а другой... Корнев, повыше.

Людмила (козыряя). Корнет Батунин-Вертищев. Не будет ли каких приказаний, Дарий Кирович?

Дарья Кировна. Хороша. Эх черт, молодость-то — первое женское удовольствие. Иван Иваныч, правда хорошенький однокашник?

Людмила. Не наводите его на этот разговор, он сейчас начнет: «Ах! Боже! Что ж это! Господи!»

Дарья Кировна. Вот так-то и я с Анастасией Анастасьевичем крутилась. Где, кстати, мой инвалид-то? Он тут все по крепости бродил.

Людмила (Ульину). Вот и я вас буду так звать в свое время.

Ульин. Хоть сейчас.

Людмила (пожав плечами). На все готов. Дарья Кировна, что я с капитаном сделала!.. (Зажимает себе рот рукой.) Ай, тайна!

Дарья Кировна. Что же вы изволили сделать?

Людмила. Ничего особенного.

Дарья Кировна. Нет, Людочка, вы его уж оставьте. Он человек пылкий, я его знаю. Я из-за этой черты характера два укрепления заставляла его переменить. Коли он еще будет направо и налево увлекаться, у него уж никаких добродетелей для фамилии не останется.

Людмила. Да что вы, Дарья Кировна.

Дарья Кировна. Пожалуйста, пожалуйста, Людмила Борисовна, терпеть я этого не могу. Он мой муж, ну, значит, ему тут крышка. Иван Иванович, проводите меня домой. До свидания, душечка Вера Борисовна.

Вера. До свиданья, Дарья Кировна.

Людмила. Целуйте ручку скорее.

Ульин звонко целует. Тише!

Дарья Кировна. Пожалуйста, Вера Борисовна, если капитан придет сюда, скажите ему, что я домой пошла и буду ждать его. До свиданья, дорогая. Ну, Иван Иванович, расстаньтесь наконец! (Берет его под руку и уходит.)


ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Людмила. Я невеста.

Вера. Сделал предложение?

Людмила. Нет, я сделала. Он бы не посмел. Я его ужасно люблю за это.

Вера. За что?

Людмила. За то, что он меня любит, что он простой, живой и весь такой светлый-светлый и... красивый. Вера. Ну, если любишь, за что бы ни любила, дай тебе бог счастья за нас обеих.

Людмила. Веруся, милая... Я хотела тебе сказать. Мне грустно, мне больно за тебя... особенно с тех пор, как... Зачем ему нужно было явиться сюда?

Вера. Кому?

Людмила. Ты не хочешь со мной говорить? Ведь ты знаешь, про кого...

Вера. Людмила, кроме мужа, я никого не знаю, ни о ком не думаю, ни о ком поэтому и говорить не хочу даже с тобой.

Людмила. Ведь это вериги!

Вера. Довольно, Люда. Оставь меня.

Людмила. Ну, изволь, я и прозябла, кстати. Жаль, спать не хочется. Теперь бы верхом... ночь светлая...

Вера. Что ты, сумасшедшая... В горы угодить захотела?

Людмила. А что ж? Интересно.

Вера. Ну, хорошо, хорошо! (Целует ее.)

Людмила. Эх, кабы свое счастье можно было делить пополам! Веруся, пойдем в четыре руки поиграем.

Вера. Хорошо, только недолго. У меня голова болит. Дарья Кировна замучила меня своим капитаном. Весь послужной список его рассказывала и все свои надежды на генеральство.

Людмила. Ну, хоть немножко. Я спать сейчас не могу. (Уходя, про себя.) Ваня, Ваня, милый Ваня... хорошенькое имя. (Уходит.)
Справа входят Глушаков и Чарусский. За сценой перекличка часовых.
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Глушаков. Ну, проводили и идите домой, голубчик. Ночи свежие, а раны этого не любят,

Чарусский. Дайте отдохнуть. Я устал от ходьбы, да и дома... тоска. (Садится.)

Глушаков (подсаживаясь к нему). Все бы сражения. Не уходились еще.

Чарусский. От них-то у меня и тоска. Отделаться не могу от них. Чего-чего ни делаю, чтобы привыкнуть, —не могу.

Глушаков. Кто говорит — трудно.

Чарусский. А я должен. Понимаете? Не могу и должен. Как это совместить?

Глушаков. А зачем совмещать? Исполняйте присягу, а там уж господь разберет. Размышление в нашем деле — плевая штука.

Чарусский. Куда же мне деваться от него, если оно мне всю душу проело. Как я могу не мыслить, когда мысль была моей работой, всей моей жизнью. Бывало, после лекций Тимофея Николаевича весь горишь светлою любовью к могуществу мысли. За нее рвешься в бой, и рисует тебе молодая фантазия кровавые схватки македонских фаланг во имя цивилизации с темной и дикой силой... А теперь, когда грубо, внезапно, не спросясь, вырвали меня из того мира, где я мог быть полезен людям, и велели их убивать, я до сумасшествия ясно вижу, какая разница между мыслью и делом, между тенями древних персов и живыми людьми, в которых я должен втыкать штык... Не могу! Не военный я человек.

Глушаков. Я вас в деле видал — что вы на себя клеплете? Офицер вы храбрый.

Чарусский. Легче самому умереть, чем приносить смерть другим.

Глушаков. Молодость. Я помню, был я еще прапорщиком, погнали мы партию. Наскочил я на какого-то оборванца и полоснул наотмашь. Упал. Кровь хлещет из шеи, глаза мутнеют... Я побежал дальше и слышу кто-то в самое ухо кричит мне диким голосом, точно его режут. А это я сам кричал за убитого. Так-то! А теперь, батенька, так привык, что под Майюртупом спал я, а под головой вместо подушки тело Сергея Семеныча. Для всех, голубчик, семи смертям не бывать, а одной не миновать.

Чарусский (с тяжелым вздохом, задумчиво). И по-

думать, что всегда люди грызут, режут, губят людей, что так и надо, так и будет, никогда это не кончится... (Вздохнул.) Ужасно!

Глушаков. Да, нехорошо, а божья воля! Ничего не поделаешь.

Чарусский (встав, с горящими глазами). Нет, можно! Это не божья воля! Не это говорит мне вся эта великая красота, эти могучие покойные горы. Эти чудные звуки говорят не о крови и насилии, этот воздух несет мне с небес не вражду и злобу, а мир, и покой, и любовь. Не меч и не штык, но мысль и любовь завоюют мир.

Глушаков (с большой нежностью). Что вам у нас делать? Ушли бы в отставку да опять за книжки...

Чарусский. Поздно, Анастасий Анастасиевич! Куда я теперь гожусь. Товарищей мне не догнать, что я знал, почти забыл, а главное — сил-то уж нет прежних, молодых сил. Жизнь так жестоко, так грубо швырнула меня во что-то чужое... Со мною кончено. Прошлое отрезано навсегда.


Молчание. Входит Белоборский и отступает в тень, увидев их.
Это Вера Борисовна играет?

Глушаков. Должно быть.

Чарусский. Как хорошо! (Внезапно припадает к плечу Глушакова.)

Глушаков. Что, милый, что такое?..

Чарусский. Оторван... оторван... навсегда. (Глухо рыдает.)

Глушаков. О чем, Семен Петрович, голубчик?

Чарусский. О светлых надеждах... о всей жизни... Ну, кончено! Эти лунные ночи всегда мне дорого стоят. Да еще эти звуки. Все всплывает. Успокойтесь, капитан. Завтра утром буду на своем месте.

Глушаков. И слава богу, милый. Утро вечера мудренее.

Расходятся. Белоборский подходит к авансцене и, скрестив руки, садится на парапет. Звуки все растут сильнее и сильнее, потом внезапно обрываются. Он вздрагивает, встает, но все в тени и ждет, притаив дыхание. В дверях показываются Вера и Людмила.
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Белоборский (еле слышно). Наконец!

Вера (Людмиле). Нет, Милочка, больше не могу... У меня голова болит.

Людмила (в дверях). Ну, покойной ночи. И я устала. Я лягу, Веруся. Приходи меня перекрестить.

Вера. Приду, милочка, только пройдусь немного. Мо-жет быть, освежусь.

Людмила (выходя на сцену). Хочешь, я с тобой побуду?

Вера. Нет, голубочка, у тебя глазенки слипаются.

Людмила. И то правда. Я уж очень много сегодня носилась. Поди ж ты! Говорят, влюбленные не спят. Должно быть, я не влюблена, потому что ужасно спать хочу. Сообщу об этом завтра Ване... Ваня... Ваня... Ваня... Милый Ваня... Правда, хорошенькое имя, Верочка? Странно, что раньше я не замечала этого. Мне всегда казалось, что имя очень обыкновенное, а теперь... Оно даже романтическое: Ваааня... Иван Иваныч... Нет, Иван Иваныч хуже... А Иван Иваныч теперь и сам не спит и Корневу не дает. Пойду спать и за себя, и за него, и за Корнева. (Уходит.)


ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Вера идет в глубину, останавливается там и смотрит вдаль. Белоборский выходит из-под деревьев и, стоя молча, ждет, чтобы она его увидела. Вера оборачивается, видит его и, невольно вздрогнув, отступает. Белоборский кланяется. Молчание. Вера, быстро ответив на поклон, идет к себе. Он заступает ей дорогу. Молчание.

Вера. Что вам нужно, граф?

Белоборский. Двух-трех минут с вами наедине, чего я не могу добиться две недели.

Вера. Завтра днем.

Белоборский. Нет, сейчас.

Вера. Завтра днем, говорю я вам. Пустите меня.

Белоборский. Вера, перейдя через этот порог, вы услышите выстрел. Я вас не пугаю. Я вам говорю только свое неизменное решение.

Вера. Юнкерство.

Белоборский. Я стар для этого чина. Дайте только высказать вам все, что целых два года жжет и душит меня, и я найду средство навсегда сойти с вашей дороги, не смущая вашего покоя видом смерти. Вера! Уедем со мной. Прости мне все. Уедем со мной.

Вера (вздрогнув, невольно делает движение к нему). Мне... Вы смеете мне...

Белоборский. Смею ли я вас оскорблять? Да? Вы это хотите спросить? Какое мне дело до всех этих оскорблений, обязанностей, всего, что вы можете сказать мне. Мне нужно тебя, чтобы жить. Только тебя. Зачем же мне думать обо всем остальном?

Вера. Правда. Раз вам нужно что-нибудь для себя, вы больше ничего не хотите знать. Оскорблений нет, долга нет, чести нет, ничего нет, кроме того, что хочется балованному, скучающему, бездушному графу. Нет, не должно быть воспоминаний обо всем пережитом, бессонных ночей, тоски, молитв, борьбы... Все долой, когда графу угодно развлекаться.

Белоборский. Говори и думай, что хочешь, это все равно, обвиняй, мучай меня, только отдай мне себя.

Вера. Еще одно «ты» — я уйду. Слышите? Никакого права на эту близость нет у вас. Если к этому вас приучили ваши столичные победы, то здесь вы не на балу, не в будуаре ваших великосветских любовниц. Я честная жена честного солдата. Говорите скорее, что вам нужно от меня. Кончим сегодня и навсегда обидную для меня таинственность, которую вы установили с первого дня вашего приезда. Зачем самый приезд? Я уже теперь... я хочу объяснения. Эти полные чего-то взгляды, это молчание, эта неуловимая близость мне невыносимы. Вы угнетаете меня. Это бесчестно. Вы не любите меня и теперь, как не любили раньше, не уверяйте меня в этом. Я не поверю.

Белоборский. Хорошо. Пусть это не любовь. Что же это? Я не могу назвать. Я болен вами.

Вера. Давно ли?

Белоборский. Думаю, что давно, когда еще и сам не понимал, что меня влечет к вам. Во всей жизни я уже не встретил никого, кто был бы сильнее вас надо мной. Ваш брак был для меня светом молнии. Он осветил мне и себя и все, что я в вас потерял.

Вера. Будем искренни, граф. Вы не могли не знать, что этот брак был для меня единственной защитой против моей любви к вам. Я любила вас сильнее, чем вы думали. Мне надо было отделить себя от прошлого неприступной стеной. Прежде чем решиться на него, я сломила свою гордость, я глядела вам в глаза перед вашим отъездом, я ждала хоть намека на отдаленную возможность быть вашей женой. Скажи вы мне тогда: жди годы — я бы ждала. Вы это знали. Вспомните же, чем вы ответили на это... Вспомните вашу картину семьи; вспомните то чувство холодного отвращения, с каким вы рисовали мой рай, всю мою мечту, всю мою надежду. Чего мне ждать было? Теперь я вам благодарна за это. Когда я ослабевала и мысль о вас с прежней, неудержимой силой охватывала меня, когда в слезах и тоске в бессонные ночи я страстно молилась, молилась об одном — забыть вас. Передо мною иногда вставала, как живая, эта минута, и ваше лицо, и ваш голос... и этот холод, который веял тогда над моими мечтами... И я подымалась с колен оскорбленная, сильная, почти одолевшая себя.

Белоборский. Почти!

Вера. Да, я лгать не умею. Совсем вырвать прежнего нельзя. Но теперь этот прежний и вы — разные люди. И я другая, Валерьян Николаевич. Все, чего нет для вас, — честь, долг, совесть — сильнее живет во мне, чем молодая, почти забытая любовь. Меня научили здесь ценить все это и научили не словами, а делом, жизнью, кровью. Это живет во мне. И я даже рада, что ваша дерзкая вспышка заставила меня дать самой себе отчет в том, чего я добилась тяжелой двухлетней борьбой. Я даже не прошу вас уезжать. Вблизи или вдали я не боюсь вас больше.

Белоборский. Я это знал, Вера. Я опоздал приехать.

Вера. Да, опоздали.

Белоборский. Я опоздал бы и тогда, когда хотел рискнуть всем и самовольно вернуться в Петербург с дороги, чтобы вырвать вас хоть из-под венца.

Вера (с отчаянным, сдавленным звуком оборачивается к нему). Что ж вы этого не сделали! Как же вы могли этого не сделать! Чего вы боялись? Каторги? Я пошла бы за вами... Где же любовь? О какой любви вы можете говорить? Никогда ее не было, никогда! Или вы боялись, как бы вместо романа, который вы играете теперь, вам не попасть в мужья? Боялись светских насмешек над женитьбой на неблестящей, по уши в вас влюбленной, засидевшейся девушке? Да и стоило ли идти на немилость двора, на строгое наказание, на насмешки приятелей, чтобы получить жену. Вы знали, что грустная судьба приведет вашу жертву туда же, где и вы, что ей не уйти от ваших рук, как всякой другой жене любого пожилого мужа. И вы наверняка рассчитали, что вместо скучной своей жены лучше получить чужую в любовницы.

Белоборский. Это беспощадно!

Вера. Где же ваша пощада? Подумали ли вы хоть одну минуту обо мне, поняли ли вы, каким похоронным звоном был для меня благовест моей свадьбы, что я пережила, отдавая себя не тому, кто был царем, богом моим, а чужому... Не говорите мне о любви. Будет честнее, если вы скажете, что вы хотите только моего падения. Это оскорбит меня меньше, чем ваша любовь.

Белоборский (бешено топнув ногой). Довольно, Вера! Оскорбит тебя или нет моя любовь — я люблю тебя. Я люблю тебя с той минуты, как потерял тебя, пусть это смешно и странно, но в этом правда, только в этом. Знай и то, никогда я не мог бы любить тебя так, как теперь, если бы мне не пришлось брать тебя так, как возьму теперь. Уедем со мною, Вера. Вера. Оставьте меня.

Белоборский. Вера! Не страх удержал меня вернуться и разорвать этот проклятый брак. Я себя не понял, я обезумел, я потерялся. Я не верил, что эта смутная тоска по тебе, эта глухая мука и вечная, неугомонная мысль о тебе — любовь. Она не сразу охватила меня, она росла, впивалась мне в самое сердце, заслоняла все... С каждой новой верстой, которая ложилась между нами, меня все больше и больше давила безумная грусть... Я думал рассеять ее в опасностях, в разгульных пирах, в бешеной игре своей головой... Я давно уже был бы здесь, с тобою, если бы это был только каприз, если бы я сам не боролся, как ты, если бы я хотел только твоей красоты или твоего падения, если б я не жил сам твоими муками, не видел, как наяву, твоего сердца, твоей борьбы, если б я не жалел и не боготворил тебя...

Вера. Ради бога... ради бога...

Белоборский. Уедем, Вера. Жизнь одна. Я ошибся, я не понял себя. Что ж, значит, уж и нет возврата? Ведь ты любишь меня. Так прости же меня. Уедем за границу. Жена ли ты, любовница ли, кто бы ты ни была, ты все для меня, все. Тебя беречь, глядеть в твои глаза, выносить твои укоры, ноги твои целовать... Вера, пожалей меня!

Вера. Не могу же, не могу... От греха и обмана никуда не убежишь. Счастья не может быть.

Белоборский. А здесь будет счастье?

Вера. Уезжайте — и будет.

Белоборский. Счастье?

Вера. Покой.

Белоборский. Мертвый покой монастыря или могилы.

Вера. Это лучше греха и обмана.
Б р ы з г и н показывается наверху, в окне крепости и слушает до конца.
Белоборский. Вера! Скажи мне последний раз, что ты меня не любишь — и я уеду. Я пропаду без вести и навсегда. Выбирай между мужем и мной. Горе и отчаяние отдали тебя в его руки, ему было все равно, любишь ли ты его или нет, ему было все равно, только бы взять тебя, освежить свою старость. А я беру то, что всегда было моим... Если я теперь чужой тебе, воскреси все, что ты убивала в себе для него, вспомни меня прежнего, кого ты любила. Ведь я тот, каким ты хотела меня видеть когда-то... Я молюсь на тебя. Прости мне, Вера, — я наказан больше тебя... Ты победила себя, а я не могу... не могу... (Рыдает у ее ног.)

Вера (бледная, с. глубокой тоской опускает руки на его голову). Ты губишь меня... ты губишь меня...

Оклик часового за сценой: «Слуша-а-ай!..»
Б р ы з г и н скрывается.
(Быстро встает.) Прощайте... Ни слова больше... Если вы скажете одно слово, я закричу... я созову людей... Я выберу одна между грехом и мученьем. (Уходит.)
Оклик часового: «Слуша-а-ай!»
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Комната в помещении полковника в крепости. Стены выбелены известью, обвешаны восточными паласами и коврами. Вместо диванов тахты с валиками. По стенам оружие. В окна в глубине тот же вид, что и в предыдущих двух актах. Направо одна дверь в кабинет полковника. Налево две двери: первая — входная, вторая — во внутренние комнаты и в столовую. Часов шесть вечера следующего дня.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ


Вера быстро и нервно пишет. Входит Людмила.
Людмила. Наши показались, Вера.

Вера (оборачивается). Кто?

Людмила. Василий Сергеевич и Брист. (Подходя к окну, смотрит в бинокль, взятый со стола.) Они, они... Летят-то как!.. Настя, накрой два прибора... Василий Сергеевич едет.

Настя (за сценой). Сию минуту.

Людмила. Ты папе пишешь? Поцелуй его за меня, скажи, что я непременно, не-пременно напишу скоро. До чего я писать не люблю. За три дня до письма начинаю томиться. И все пальцы вымажу в чернилах. Да! Не пиши ничего об Иване Ивановиче.

Вера (кончив писать). Я пишу тете. Я хочу ехать отсюда на несколько времени к ней.

Людмила. Вера... а я... как же?

Вера. Поедешь со мной.

Людмила. А... Иван Иваныч? А... все это? Опять в Петербург или в какую-нибудь чумазую деревню. Вера, что ты это придумала?

Вера. Я не могу... не могу больше.

Людмила. Чего ты не можешь?

Вера. Я не люблю мужа.... Вчера... Людмила, сил моих больше нет. Я не железная. Пусть я виновата в том, что с горя, не видя света впереди, пошла за него... Я искупаю этот грех тем, что не беру счастья, когда оно так полно и так... поздно дается мне в руки. Я отказываюсь от него, слышишь, я отказываюсь... Но мне надо отдохнуть от этой невыносимой жизни с чужим, далеким мне человеком. Это будет ему горем — что делать? У каждого свое.

Людмила (схватившись за голову). Господи, как это все ужасно!

Вера (нервно ходит). Я с ума схожу, с ума... схожу. Опять эта ложь в сердце, эти поцелуи, эти права на каждую минуту твоей жизни... опять эти взгляды, которые точно роются в твоих глазах и ищут того, чего нет... Ну, нет, нет, что же мне делать, если нет? Что? что?

Людмила (со слезами). Ради бога, Вера... Объясни мне, что это вдруг... Так все было хорошо, все забыто...

Вера. Люда, прости меня... Ведь, кроме тебя, никого нет около меня. Я одна, одна совсем. Я... у меня безумная тоска. Можно ускорить вашу свадьбу... Ну, я подожду немного...


Входит Белоборский. Вера точно в смертельном ужасе отшатывается. Людмила оглядывается и быстро, почти с ненавистью, взглянув на него, выходит.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Вера (сурово). Что вам нужно здесь?

Белоборский. Ваш муж сейчас вернется. Я измучился ждать вашего решения. Вера, Вера.

Вера (с мучительным напряжением глядя на него). Ну, что, что, мука моя? Что? Чего вы ждете от меня?.. Что я вам могу сказать? Я обессилена, я ничего не могу...

Белоборский (нагибаясь к ней). Я буду вас ждать в Одессе... Завтра и посылаю просьбу о годовом отпуске... Мы уедем за границу... Пусть говорят про нас, что хотят... Что нам за дело, когда мы вместе, вдвоем и навсегда. Скажи же мне, Вера, скажи... Да?

Вера (встает). Нет.

Ьелоборский. Вера...

Вера. Решение мое неизменно. Вашей я не буду никогда, знайте это... Я уеду отсюда, потому что вы не хотите уехать, потому что и я не могу лгать всю жизнь честному человеку, лгать молча, любя другого. Понимаете? Я не могу. Все равно я не переживу этого. Идите!

Белоборский (злобно). Вера, вы играете нашими головами — и моей и его. Я уже потерял все в жизни, кроме вас, и если только он, этот случайно подвернувшийся мне на дороге человек, стоит между нами, то я его смету с нее без сожаления и пощады.

Вера (дрожа, растерянно). Не говорите мне этого... И думать не смейте. Мало мне этого презрения к себе за все, что я сделала? Еще быть причиной его смерти... Довольно того, что я обманула его.

Белоборский. Вы? Его? Чересчур у вас чуткая совесть.

Вера. Нет, нет, граф... О совести вы мне не говорите... Лучше бы ее не было. Никаким счастьем ее не заставишь молчать. Никакой палач так не может мучить, как она меня мучает со вчерашней ночи. Мое счастье пришло полно, но поздно. Мне жаль его, как жаль жизни, когда она уходит. Я почти готова забыть все. Она одна ничего не забывает. Будь он жесток, подозрителен, груб, мне было бы легче, легче в тысячу раз. Но его любовь вяжет меня... Я не своя... Никто не толкал меня под венец, кроме вас. Мы с вами поделим пополам все, что себе приготовили. Белоборский. Это безумие, настоящее безумие. Вера. Я сама полубезумная, граф. Разве не безумие так отдать все свое сердце одному, как я вам его отдала? Разве не безумие переживать все эти муки, не видеть исхода и почти... почти полюбить их?.. Но уже сил моих не стало в этой борьбе. Я хочу только покоя... и одиночества. Прощайте. (Отворачивается.)

Белоборский. Не совести вы боитесь, а света. В вас нет жалости.
Вера, быстро повернувшись к нему, смотрит на него в упор с упреком и страданием.
Не смотри так, мне ни тебя, ни себя не жаль. Я убить тебя готов.

Вера. Так убей...

Белоборский. И рад бы, да духу не хватит.
Входит Людмила.
Людмила (не глядя на них, подходит к окну). Въехали в ворота.
Вера быстро уходит. Белоборский идет за ней.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Людмила (заступая ему дорогу). Граф, как вас назвать?

Белоборский (бессознательно глядя на нее). Что?..

Людмила. То есть я знаю как. Но не решаюсь сказать. Может быть, вы сами найдете себе имя и избавите меня от... неудобного слова.

Белоборский (усмехнувшись). Знаете, Люда, это похоже на вызов.

Людмила. О! Если бы я только могла! Да что! Я и теперь могла бы, да вы не примете. А с каким бы я удовольствием пробила ваш белый лоб. Вот уж рука бы не дрогнула!

Белоборский (шутя глядит на нее, хочет взять ее за руки). За что, ангел с мечом?

Людмила (вспыхнув, выпрямившись и сверкнув на него глазами). Не трогайте меня! Дьявол!


Входит О л т и н, весь в пыли, с Верой, за ними Захаров.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Олтин (обняв Веру). Так и велел передать: «Расцелуйте ручки Вере Борисовне и скажите, что я по ней скучаю». (Людмиле.) А! ветер, здравствуй! И тебе от князя посылка: пять фунтов шоколаду. Вспомнил, как ты ему жаловалась, что в крепости нет, он и поручил казаку привезти из Тифлиса.— Здравствуйте, дорогой граф. (На ухо к нему.) Поздравляю с походом в ночь.

Белоборский (кланяясь). Слушаю-с, полковник. (Идет к дверям.)

Олтин (ему вслед). Пожалуйста, граф, зайдите через полчаса. Я вот только умоюсь, а то глаза пыль выела. Да если встретите ротных, посылайте ко мне немедленно. (Отходит в глубину и кладет папаху.)

Белоборский. Слушаю-с... (Останавливается около Веры.)

Вера (тихо ему). Уходите. Я за себя не отвечаю.


Он уходит.
Людмила (сквозь зубы). Пропади ты...
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Олтин (целуя жену). Ну, как без меня? Все благополучно?

Вера. Д-да.

Людмила. Не совсем. Я замуж собралась.

Олтин. О! Что ж так с налету?

Людмила. Да так вот случай вышел.

Олтин. Ульин?

Людмила. Конечно.


Захаров ухмыляется.
Ты чего, дедушка Захар?

Захаров (опять скорчив суровую рожу). Никак нет-с. Про вчерашнее.

Людмила. А твое вчерашнее?
Захаров делает знаки укоризненного характера и неодобрительно качает головой.
Олтин (Захарову). Умыться приготовь.

Захаров. Слушаю, ваше высокоблагородие. (Проходит в кабинет.)

Людмила (задумчиво). Вот и мне крышка, как говорит Дарья Кировна, потому что я согласна и влюблена. Как это у меня вышло, я сама не понимаю.

Олтин (хохочет). Ну, не ветер, скажите пожалуйста!

Людмила. Послала за ним от скуки, а оно вон чем кончилось. (Тихо выпроваживая Веру.) Уйди ты, оправься... Ты на себя не похожа.
Олтин стягивает запыленные грязные перчатки.
Вера (внезапно оборачивается у дверей). Василий Сергеевич!

Олтин. Что, Верочка?


Людмила замирает.
Вера. У меня есть просьба...

Олтин. Говори скорее. Может быть, успеем исполнить. Надо тебе сказать, через два часа, как стемнеет, мы выступаем на соединение с отрядом князя.

Вера. Как! Сейчас? Боже мой! Всегда эти сюрпризы... Никогда не ждешь, никогда не успеешь приготовиться к мысли...

Олтин. Чего ты всколыхнулась! Ничего нет опасного, просто военная прогулка. Эх, ты! Ну, а ты, коза, также за своего прапорщика будешь трястись каждый раз? Я ведь его с собой уж возьму с вашего позволения.

Людмила. С собой?

Олтин. Надо ж ему хоть подпоручика получить, а то, сама знаешь, курица не птица, прапорщик не офицер.

Людмила (вздыхая). Да, чин не велик на его благородии.

Олтин. Очень-то влюбляться, положим, я тебе не советую. Коли убьют молодого мужа да любимого — скверно, брат. После старого все не так трудно, не говоря уж о пенсии. Ха-ха!

Вера. Лучше горе после большого счастья, чем и жизнь не в радость, и горе не в горе.

Олтин (вздрогнув). Как?

Людмила (вся дрожа). Правда, Вера. Лучше потерять любимого мужа, чем жить с нелюбимым.

Олтин (серьезно). Что ты мне хотела сказать, Вера?

Вера. Когда ты вернешься?

Олтин. Я надеюсь, через два дня. Экспедиция не дальняя. Всего верст за двадцать.

Вера. И никакой... ни малейшей опасности? Честное слово?

Олтин. Да перестань ты, трусишка. Говорю, никакой... Что ж ты хотела сказать?

Вера (после молчания). Когда вернешься. (Уходит.)
Людмила облегченно вздыхает.
Олтин (подумав, пожимает плечами). Что такое? (Повеселев.) Как она себя чувствует, Люда?

Людмила. Нервничает все, капризничает.

Олтин. С чего ж так сразу?.. (Радостно.) Да неужели... Господи, вот бы счастье...

Людмила. Что такое?

Олтин (все весело). Рано понимать, ваше благородие! Рано понимать. Где ж твой пленник? Посмотреть бы на эту веселую рожу! Экий чудак! Сам с лица чисто барышня, а туда же...
У л ь и н быстро входит и, увидев полковника, очень смущенно ретируется.
А! Добро пожаловать! Вы что это затеваете, прапорщик? А?
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Ульин (поглядывая на Людмилу). Желал бы жениться, полковник.

Олтин. А молоко на губах обсохло?

Ульин. Так точно, полковник.

Олтин. Никак нет, ваше благородие.

Людмила. Я ему говорила... Напрасно он всю ночь Корневу спать не давал.

Олтин. И не страшно вам на таком козыре жениться? А? Ей бы не Людмилой, а Русланом родиться.

Людмила (кивая головой). Вот что умные люди говорят. Верно, Иван Иванович, ей-богу, верно. И я что-то уж не чувствую к вам вчерашней любви.

Ульин (испуганно). Отчего?

Людмила. Днем вы какой-то... желтенький... как цыпленок... И молоко...

Ульин (полковнику). Василий Сергеевич, сделайте божескую милость, дайте мне какое-нибудь опасное поручение.

Людмила (насторожив уши). Какое вам еще опасное поручение? Что это за вздор такой?.. Это Корнев...

Ульин. Нет, не вздор, Людмила Борисовна, и Еспер ничего не говорил про это. А я и сам чувствую, что, пока я незаметная тварь, вы меня уважать не будете... Коли же я окажусь боевым офицером, тогда уж...
Людмила. Да я вовсе...

О л т и н. Нет, Милочка, он прав совершенно. Идешь замуж за солдата, так нечего нюнить да вперед заглядывать. Будь всегда готова встретить мужа живым и мертвым. У нас день сегодняшний, а о завтрашнем думать нельзя. И жены наши должны жить по тому же регламенту. Правда, ваше благородие?

Ульин (восторженно). Так точно, господин полковник.

Люди и л а (дразня его). Так точно, господин полковник. Урод этакий.

Олтин (Ульину). Вашу просьбу я скоро исполню. Как она за вас недельки две помучается, не зная, где вы, да живы ли, да как все глаза проглядит, не идет ли отряд, да как кинется встречать вас за крепостные ворота, еле пыль покажется,— вот как влюбится, глаз не сведет.

Ульин. Так точно, господин полковник.

Людмила (в сильном волнении). Ах, боже мой! И так всю жизнь?

Олтин. Вот Вера у меня молодец! Амазонка! Бери с нее пример. У! Коза! (Уходит в кабинет.)


ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Ульин (ходит по комнате). Вот именно! Вот именно!

Людмила. Что именно? Что именно? Что я коза?

Ульин. Да нет, не то! А вот что говорил полковник...

Людмила. И вы воображаете, что я для какого-нибудь мальчугана стану все это переживать? Да никогда в жизни! Ни за что! Вот спасибо братцу, что он меня предупредил! Вот уж спасибо!

Ульин. Опять перемена.

Людмила (взволнованно). Ну скажите пожалуйста! Он там будет гарцовать, джигитовать, геройствовать, а я за него и не спи, и не ешь, и глаза все прогляди. Какой вы военный? Вы можете быть отличным заседателем.

Ульин. Ну, уж извините!

Людмила. Скажите, как весело одной дома сидеть да ждать! Тут никакая твердость не поможет! Я нетерпеливая. Мне надо, чтобы вы всегда были под рукой, а тут... Нет, Ванечка, извините..,
Ульин (убитым голосом). За что-с?

Людмила. Ну, вот мне вас даже теперь жалко,— что ж это тогда будет? Да я высохну. Я зачахну. Нет, я решила!

Ульин. Что вы решаете?

Людмила. Давайте рассудим. За кого больше боишься: за любимого или за простого' мужа?

Ульин. За любимого.

Людмила. Значит, за кого надо выходить? За простого мужа, которого, если и жаль, так так просто, как всякого. Ведь правда?

Ульин. Нет.

Людмила. Как нет?

Ульин. Мне на вас жениться гораздо страшнее, чем вам идти за меня, потому все в вас будут влюбляться. И все-таки мне лучше хочется жениться на вас, чем, например, на Дарье Кировне. Ей-богу, я честно рассудил, как себе, так и вам.

Людмила. Ну, как же не заседатель. Чистый старый крючок! Нет, вы опасный. Вы хитрый. Э-э... еще надо подумать...

Ульин (пламенно и решительно). Нет уж шабаш! Думать тут нечего! Моя! (Обнимает ее и целует.)

Людмила. Ах!.. Какой сильный! (Ежится.) Иван Иванович, не смейте так сразу... (Проходит к дверям, останавливается.) Скажите, какой воинственный. (Уходит.)


Ульин победоносно ходит, покручивая усы. Входит Б р и с т в походной форме, очень правильной и чистой.
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Б р и с т. Полковника нет?

Ульин (восторженно и победоносно, несколько нараспев). Никак нет, никак нет!

Б р и с т. Что с вами, прапорщик Ульин?

Ульин (переменив тон). Ничего особенного, Иван Густавович.

Б р и с т. Вы бы лучше подумали о своем взводе, чем сочинять какие-то странные песенки: никак нет... никак нет. С первой темью мы выступаем,

Ульин. Не может быть!

Б р и с т (поднимая брови). Когда я говорю, это не только может быть, а и есть. (Подходит к кабинету.) Василий Сергеевич!

Олтин (за сценой). Что, Иван Густавович?

Б р и с т. Ну, умывайтесь, умывайтесь. Я буду ждать вас в столовой. (Уходя Ульину.) С вами что-то особенное, прапорщик Ульин. Советую вам наблюдать за собой.

Ульин. Я женюсь, Иван Густавович.

Брист (поглядывая на него спокойно). Не вижу в этом никаких причин, чтобы распевать свои ответы на вопросы старших.

Ульин. Иван Густавович, что же вы не спросите — на ком?

Брист. Не имею привычки утруждать кого бы то ни было нескромными вопросами.

Ульин. На Людмиле Борисовне.

Брист. Не надеюсь, чтобы она изменила к лучшему ваш легкомысленный характер. Впрочем, поздравляю! (Уходит.)

Ульин (идет за ним). Как бы проститься с Людой... (Шепотом в дверь.) Людмила Борисовна!.. (Делает ей знаки.) Не слышит. Люд...
Входит Олтин с Захаровым.
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Олтин (озабоченным голосом). Прапорщик Ульин!


Ульин быстро оборачивается и вытягивается.
Извольте поторопить явиться ко мне командиров всех четырех рот, хорунжего Перервенка и графа Белоборского по экстренному делу. Приготовьтесь к выступлению с заходом солнца.
Ульин. Слушаю-с, полковник. (Идет в столовую.) Олтин. Проститься еще успеете. Марш куда приказано!

Ульин безропотно уходит в первую дверь.

Перегляди заряды в лядунке. Шашку отточи вострее.

Захаров. Отточена вчера, ваше высокоблагородие.

Олтин. Пистолеты аглицкие, шашку даргинскую.

Захаров. Завсегдашнюю отпустил, ваше высокоблагородие. Мне в поход прикажете, ваше высокоблагородие?

Олтин. Нет. Останешься при Вере Борисовне.

Захаров. Обидно, ваше высокоблагородие. Что ж я буду дамов стеречь? Скучно.

Олтин. Ворчи, ворчи.

Захаров. Или уж прикажите, чтобы Настасья за меня замуж шла.

Олтин (изумленно). Что-о? А! Жених! Жених! Ха-ха-ха!

Захаров. Что ж, ваше высокоблагородие, всякому приятно. Вы женатый, и денщик при вас должен быть женатый.

Олтин. Что ж она?

Захаров. Брыкается, ваше высокоблагородие.

Олтин. Так ты ей сперва понравься.

Захаров. Я ей нравлюсь, ваше высокоблагородие, только она меня боится.

Олтин (заливаясь хохотом). Ну, брат Захаров, ты лучше сам с рожи будь поласковей да не пугай девку, может, она и без приказания пойдет. А то, ишь ты страшилище какое! Одни усищи, что твой конский хвост.

Захаров. Слушаю-с, ваше высокоблагородие.

Олтин (уходя в столовую с хохотом). Жених. Каков! Ха-ха-ха. Доложи, как господа офицеры пожалуют. (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Захаров (мрачно и задумчиво идет в кабинет, выносит оттуда шашку, пистолеты и лядунку. Все это кладет на стол. Достает из лядунки патроны и оглядывает. Потом начинает петь, стараясь, чтобы выходило понежнее).

Вельяминов генерал

Кабардинцам приказал:

«Я вас, братцы, не забуду,

Не забуду николи».


Входят Корнев, Вотяков и есаул Перервенко — высокий казачий офицер с огромным пластырем на глазу.
ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Вотяков. Уж говорю вам, наверное, в поход. Видите, Захаров амуницию приволок.

Корнев. Захар Иваныч, в самом деле?

Захаров. Не могим знать. Секрет. (Уходит.)

Перервенко (садясь в кресло). Добре! Поход так поход. Пора. И коняки застоялись и казаки запьянствовали.

Корнев. А у меня, господа, голова, как после полкового праздника. Этот Жасмин Жасминович всю ночь у меня просидел, изливал свои чувства. Перебесились, ей-богу, все тут. Не крепость, а какой-то пикник завели.

Вотяков (хлопнув его по плечу). Завидно?

Корн ев (покраснев). Вот уж совершенно не нуждаюсь. Плевать я хотел на все эти рандеву.


Входит Белоборский.
Вотяков. Врешь, Корнев.

К о р н е в. Пусть этим занимаются петербургские фазаны да наши жасмины, а я уж делом займусь. Перервенко. Яким дилом, беспутная голова? Корнев. Уж я знаю. Вотяков. Ничего ты не знаешь.


ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Белоборский (подходя, в упор в Корневу). Чем занимаются петербургские фазаны?

Корнев (не находя, что сказать). Какие фазаны?

Белоборский (стиснув зубы, отчетливо). Я сегодня не расположен шутить, поручик, хотя ваша пышная физиономия невольно располагает к шуткам. Вы изволили упомянуть о Петербурге, откуда в этой местности я один. Так извольте знать, что фазанов там не водится, а есть люди, умеющие ощипать индейских петухов.

Корнев (зажмурясь от волнения, не зная, что сказать). Вот что... Который... (Не находит слов.) Вы мне дадите удовлетворение...
Белоборский поклонился и отошел.
Вотяков. Господа, это не годится. Перервенко. Да нехай ее к бису вашу дуэль!
Входят Глушаков и Чарусский.
ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Глушаков (в дверь). Идите к дамам, Дарья Кировна. Ведь вас не звали. (Плотно притворяет за собою дверь.) Здравствуйте, господа.


Все здороваются.
Должно, поход?

Вотяков. Должно быть.



Входит О л т и н, за ним Б р и с т.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Олтин (здороваясь). Добрые вести! Добрые вести, господа!

Б р и с т (в дверь). Настенька.
Входит Настя, за ней улыбающийся, насколько может, Захаров.
Милая, напои котеночка молоком тепленьким.

Настя. Слушаю-с, Иван Густавыч.

Захаров (протягивая руки к Насте). Дозвольте, я животную донесу, Настасья Герасимовна.

Брист. Не трогать! Не трогать! Настя, не давай ему!

Настя. Не дам, Иван Густавыч! (Захарову, уходя.) Что это вы сегодня какие веселые, Захар Иваныч!

Захаров. Завсегда могим, Настасья Герасимовна. Куик! (Наставляет ей рогульку в спину, как бы желая пощекотать.)

Настя. Ай!

Захаров (сурово). Вас забавляют, а вы пищите.


Настя уходит.
Олтин. Захаров! Запри дверь и никого не пускай. Захаров. Слушаю-с, ваше высокоблагородие. (Уходит.)

Олтин. Господа, назначена экспедиция. Наш батальон выступает как стемнеет с пятью сотнями казаков и четырьмя горными орудиями. Сухарей забрать на три дня. Сигнал без горнистов, шепотом. Обоза не будет: конные вьюки. Лошадям казачьих сотен ноги закутать.

Перервенко. Слухаю, господин полковник.

Олтин. Дело важное, господа. В Гени сам Шамиль с двумястами значков, с орудиями. До Гени около двадцати пяти верст. Пройти их надо в пять часов до свету.

Глушаков. Ходили в сорок шестом.

Вотяков. Коли дорога не очень скверная, можно.

Глушаков. Дорога, прямо сказать, проклятая. Вон вьется. А пройти можно.

Б р и с т. Можно ли, нельзя ли, а надо.

К о р н е в. Конечно, можно.

Олтин. По прибытии на место весь батальон укроется в лесу по сю сторону оврага. Я буду находиться при роте капитана Глушакова. Мы последовательно сделаем ряд атак на неприятельские завалы и должны продержаться до появления в неприятельском тылу главного отряда князя, чего бы ни стоило. Слышите, господа,— чего бы ни стоило?

Офицеры. Слушаю-с, полковник... Будет исполнено.

Олтин. Хоть до последнего человека. Князь в наши руки отдает судьбу всего своего отряда. Если этот отряд заметят раньше его появления, на высотах, то перебьют поодиночке все двадцать два батальона. Мы на себя должны обрушить все силы Шамиля и в надежде на помощь бо-жию продержаться до князя, пока останется хоть один заряд. Советую субалтернов и фельдфебелей посвятить в цель движения, дабы они могли в случае чего нас заменить с успехом.

Офицеры. Постараемся.

Олтин. Капитан Белоборский примет начальство над крепостью и гарнизоном.

Белоборский (помолчав). Позвольте идти с отрядом, полковник.

Олтин. И рад бы, граф, да не могу. Некого оставить.

Глушаков. Поручик Чарусский плохо оправился от раны. Семен Петрович, замените графа.

Чарусский (вздрогнув). Н... нет. Я не согласен.

Глушаков. Вы всего два дня как выходите...

Чарусский (бледный, весь дрожа). Стыдно вам... стыдно... Не ожидал от вас, капитан, не ожидал...

Глушаков. Извините, голубчик, ради бога. (Тихо.) Я думал услужить.

Чарусский. Убедительно прошу вас, полковник, не менять своего назначения. Вы меня знаете в деле...

Олтин. Еще бы, Семен Петрович! Видите, граф!

Перервенко. Чего ж долго сгадувать, покинем нашего старого майора Иванченко. Вин даром, что с пострелом, а дуже здорово отсидится, коли яку ни на есть нечисть нанесе. И орудия вин знае не хуже подполковника Брыся.

Брист (покойно). Верный и опытный человек.

Глушаков. А похода ему с его ревматизмами не вытянуть.

Олтин. Хорошо. Присоединитесь, граф, к роте поручика Чарусского. Ну-с, господа, готовьтесь с богом! Капитан Глушаков, известите лекаря. Он с нами!

Глушаков. Слушаю-с, полковник. (Достает конверт.) Подрядчик Брызгин выслан с оказией согласно вашему приказанию сегодня утром. Перед выездом он поручил мне передать вам этот конверт в собственные руки.

Олтин (беря конверт). А, черт его дери! Какие у меня с ним переписки! Постойте, господа, может быть, это повторение конверта поручика Чарусского. (Вскрывает конверт.) Слава богу, без вложений. (Читает вслух.) «Полковник, я прощаю вам ваше вчерашнее оскорбление, как благородный человек, ценя ваши высокие доблести...» Мерзавец. «Но сердце мое обливается кровью, видя опозорен...» (Замолкает, пробегает письмо дальше и, побагровев, почти разрывает тугой ворот своего сюртука, оборачивается, глядя в упор налившимися кровью глазами на Белоборского, который сперва отвечает недоумевающим взглядом, потом, внезапно догадавшись, смертельно побледнев, отступает на шаг и опускает голову.)
Брист с беспокойством подходит. Все изумлены.
Олтин (хрипло). Извольте идти, господа... по своим местам... и готовиться.
Все уходят.
Олтин (еще перечитывает письмо, потом идет к двери, куда все вышли). Граф Белоборский!
Белоборский входит обратно.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Олтин. Вы поняли все?

Белоборский. Понял.

Олтин. Мне некогда драться с вами теперь. У меня служба. Она важнее и вас, и ее, и меня. Что было между вами?

Белоборский. Полк...

Олтин (в бешенстве). Что тут за нежности! Из-за угла обесчестить человека можно, обольстить женщину можно, а заговорил об этой низости — так деликатничай. Я не шут. Своим именем я ваши любовные похождения прикрывать не стану. Не для рогов моя седая голова. Отвечайте прямо: что было между вами, или, клянусь богом, я изрублю вас на месте, без поединка, без сожаления, как последнего вора.

Белоборский (пожав плечами). Вы с ума сошли.

Олтин (с страшной силой схватив его за руку, хриплым шепотом). Граф! Не на того напал. Я грозить попусту не умею. Я церемониться не привык, когда со мной не церемонятся.

Белоборский. Если вы верите доносам...

Олтин. Я верю тому, что вы, как преступник, помертвели от одного моего взгляда на вас. Видно, легче смеяться за глаза над обманутым мужем, чем встретиться с ним лицом к лицу. Я хочу знать правду, или вы живым не выйдете...

Белоборский. Под этой угрозой я говорить не стану.

Олтин (не помня себя, почти обнажает шашку). Эх ты... (Овладев собою.) Счастье ваше, что я еще помню себя... Извольте идти. Встретимся завтра после дела, если бог не рассудит нас раньше.

Белоборский (после молчания). Я давно люблю Веру Борисовну. Еще до вас я делал ей предложение, она мне отказала. Вчера я заставил ее выслушать меня под угрозой убить себя. Я умолял ее бежать со мной. Она мне отказала. Я один виноват перед вами. Малейшее подозрение в ее виновности будет с вашей стороны незаслуженным и недостойным вас оскорблением.


<< предыдущая страница   следующая страница >>