Сомерсет Моэм. Бремя страстей человеческих - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Сомерсет Моэм. Бремя страстей человеческих - страница №2/31

вовремя к воскресной службе! Наконец она выходила, наряженная в черный

атлас; священник и вообще-то не терпел цветных нарядов на женах духовных

лиц, а уж в воскресенье и подавно требовал, чтобы жена была в черном;

время от времени, сговорившись с мисс Грейвс, она пыталась, словно

ненароком, приколоть белое перышко или розовый бутон к шляпке, но

священник тут же это пресекал: он не появится в церкви в обществе

блудницы. И миссис Кэри, будучи женщиной, вздыхала, но повиновалась

супружескому долгу. Они уже влезали в коляску, но тут священник вспоминал,

что ему не дали яйца. Ведь они знают, что ему полагается съесть яйцо,

чтобы лучше звучал голос. Две женщины в доме, а позаботиться о нем некому!

Миссис Кэри бранила Мэри-Энн, а та огрызалась, что всего не упомнишь, но

убегала в дом и приносила яйцо; миссис Кэри взбивала его в стакане хереса.

Священник залпом проглатывал его; дароносицу ставили в карету, и они

пускались в путь.

Карету заказывали в трактире "Красный лев", и в экипаже всегда пахло

гнилой соломой. Ехали с закрытыми окнами, чтобы священник не простудился.

Пономарь ждал их у входа, чтобы взять дароносицу, и, когда священник

удалялся в ризницу, миссис Кэри с Филипом занимали свои места на скамьях.

Миссис Кэри клала перед собой монетку в шесть пенсов, чтобы пожертвовать

на церковь, и давала три пенса Филипу для той же цели. Церковь постепенно

наполнялась верующими, и служба начиналась.

Филип очень скучал во время проповеди, но, если он вертелся, миссис

Кэри тихонько клала ему руку на плечо и смотрела на него с укором. Он

оживлялся, когда запевали последний псалом и мистер Грейвс с блюдом для

пожертвований обходил прихожан.

Когда церковь начинала пустеть, миссис Кэри подходила к скамье мисс

Грейвс, чтобы поболтать с ней, пока не освободятся их мужчины, а Филип

отправлялся в ризницу. Дядя, его помощник и мистер Грейвс еще не успевали

снять облачение. Мистер Кэри отдавал Филипу остаток освященного хлеба и

разрешал его съесть. Раньше он съедал хлеб сам - ему казалось

богохульством его выбрасывать, но здоровый аппетит племянника избавил дядю

от этой обязанности. Потом подсчитывали пожертвования. Они состояли из

пенсов, шестипенсовиков и монеток в три пенса. На блюде всегда лежали две

монеты по шиллингу - одну клал священник, другую мистер Грейвс, - а иногда

и чей-нибудь флорин. Мистер Грейвс неизменно докладывал священнику, кто

его положил. Это всегда был какой-нибудь приезжий, и мистер Кэри

недоумевал, кем же он мог быть. Мисс Грейвс, живая свидетельница этого

безрассудства, рассказывала миссис Кэри, что незнакомец приехал из Лондона

и был отцом семейства. По дороге домой миссис Кэри пересказывала эти

подробности мужу, и священник решал навестить приезжего и попросить его

пожертвовать в фонд "Общества лиц духовного звания". Мистер Кэри

спрашивал, хорошо ли вел себя Филип, а миссис Кэри сообщала, что на миссис

Уигрэм было новое пальто, мистер Кокс не пришел в церковь и люди

поговаривают, будто мисс Филлипс помолвлена. Когда коляска подъезжала к

дому, у всех было чувство, что они честно заслужили свой сытный обед.

После обеда миссис Кэри уходила отдохнуть к себе, а мистер Кэри

укладывался подремать на кушетке в гостиной.

Чай пили в пять, и священник съедал яйцо, чтобы подкрепиться перед

вечерней. Миссис Кэри не ездила вечером в церковь, чтобы Мэри-Энн могла

послушать службу, но дома читала все положенные молитвы и псалмы. По

вечерам мистер Кэри ходил в церковь пешком и Филип ковылял с ним рядом.

Прогулка в темноте по проселочной дороге как-то странно его впечатляла, а

дальние огни церкви, которые все приближались, были милы его сердцу.

Сначала он стеснялся дяди, но постепенно к нему привык и, держа его за

руку, шагал куда спокойнее, чувствуя себя под его защитой.

Вернувшись домой, они ужинали. На табуреточке возле камина грелись

комнатные туфли мистера Кэри, а рядом с ними - туфли Филипа: одна из них

такая, как у всех детей, а другая - странной формы, ни на что не похожая.

Мальчик едва добирался до кровати от усталости и тут уж не протестовал,

если Мэри-Энн его раздевала. Подоткнув одеяло, она целовала его; Филип все

больше и больше к ней привязывался.


8
Филип рос единственным ребенком в семье и привык к одиночеству, поэтому

тут, в доме священника, он страдал от него не больше, чем при жизни

матери. Он подружился с Мэри-Энн. Это была пухлая низенькая особа лет

тридцати пяти, дочь рыбака; она поступила в услужение к священнику

восемнадцати лет от роду и не собиралась бросать это место, но вечно

держала своих робких хозяина и хозяйку в страхе, грозя им, что выйдет

замуж. Родители Мэри-Энн жили в маленьком домике возле гавани, и она

ходила к ним в гости по вечерам в свои выходные дни. Ее рассказы о море

будили воображение Филипа, и узенькие переулки вокруг гавани дышали

романтикой, которой наделяла их его юная фантазия. Как-то вечером он

попросил разрешения сходить с Мэри-Энн к ней домой, но тетя побоялась, как

бы он там чем-нибудь не заразился, а дядя заявил, что дурное общество

портит хорошие манеры. Он не любил рыбаков, которые были неотесаны,

грубоваты и ходили в молитвенный дом, а не в церковь. Но Филип чувствовал

себя куда привольнее в кухне, чем в столовой, и, если мог, убегал туда со

своими игрушками. Тетю это не огорчало. Она не терпела беспорядка и, хотя

знала, что мальчишкам полагается быть неряхами, предпочитала, чтобы Филип

устраивал кавардак в кухне. Если он не мог усидеть на месте, дядя

нервничал и говорил, что пора отдать мальчика в школу. Миссис Кэри

считала, что Филип еще маленький, и сердце ее переполнялось нежностью к

бедному сиротке; однако все ее попытки привязать его к себе были так

неуклюжи, а застенчивый мальчик встречал ее ласки так угрюмо, что она

обижалась до слез. Иногда из кухни до нее доносился его веселый визг, но

стоило ей туда войти, как он сразу же замолкал и только багрово краснел,

если Мэри-Энн начинала объяснять тетке причину их веселья. Миссис Кэри не

находила в том, что ей рассказывали, ничего смешного и только натянуто

улыбалась.

- Ему куда интереснее с Мэри-Энн, чем с нами, - пожаловалась она мужу,

вернувшись к своему шитью.

- Сразу видно, как он плохо воспитан. Пора его привести в надлежащий

вид.


В следующее воскресенье после приезда Филипа произошел неприятный

случай. Мистер Кэри, как всегда после обеда, прилег подремать в гостиной,

но был взбудоражен и не мог уснуть. Утром Джозия Грейвс весьма резко

высказался против подсвечников, которыми священник украсил алтарь. Он

купил эти подсвечники по случаю в Теркенбэри и считал, что у них очень

хороший вид. Но Джозия Грейвс заявил, что в подсвечниках есть что-то

папистское. Подобные намеки всегда больно задевали мистера Кэри. Он учился

в Оксфорде, когда там ширилось движение, которое привело Эдуарда Мэннинга

к отступничеству от англиканской церкви [в 1833 году в Оксфорде возникло

религиозное движение, ставившее целью сближение протестантской церкви с

римско-католической; Генри-Эдуард Мэннинг (1808-1892) - английский

церковный деятель, кардинал римско-католической церкви], и чувствовал

некоторую склонность к римско-католической вере. Мистер Кэри с радостью

придал бы церковной службе большую пышность, чем это было принято в

приходе Блэкстебла, и в тайниках души томился по Крестному ходу и

зажженным свечам. Правда, ладан даже он считал излишеством, но ненавидел

самое слово "протестант" и называл себя католиком. Он любил говорить, что

папизм не зря зовется "римской католической" религией; что же касается

англиканской церкви, то и она католическая, но в наиболее глубоком и

благородном смысле этого слова. Его тешила мысль, что бритое лицо делает

его похожим на патера, а в молодые годы во внешности его было даже нечто

аскетическое, что еще больше усугубляло это сходство. Он частенько

рассказывал, как во время одной из своих поездок в Булонь, куда из

соображений экономии ездил отдыхать один, без жены, он зашел как-то в

церковь и заметивший его там кюре попросил мистера Кэри произнести

проповедь. Придерживаясь строгих взглядов насчет безбрачия духовных лиц,

не имеющих собственного прихода, он увольнял своих помощников, если те

вступали в брак. Но, когда во время выборов либералы написали у него на

ограде большими синими буквами: "Отсюда прямая дорога в Рим!" - он очень

рассердился и грозил подать на местных заправил в суд. Лежа на оттоманке,

он твердо решил, что никакие разговоры Джозии Грейвса не заставят его

убрать подсвечники с алтаря, и с раздражением бормотал себе под нос:

"Бисмарк! Бисмарк!"

Вдруг раздался шум. Сняв носовой платок, которым было прикрыто его

лицо, священник встал и вышел в столовую. Филип сидел на столе, окруженный

своими кубиками. Он построил из них громадный дворец, но какая-то ошибка в

конструкции привела к тому, что его сооружение с грохотом рухнуло.

- Что ты тут вытворяешь со своими кубиками? Разве ты не знаешь, что

нельзя играть по воскресеньям?

Филип с испугом воззрился на дядю и по привычке густо покраснел.

- Дома я всегда играл, - возразил он.

- Не верю, чтобы твоя дорогая мама позволяла тебе совершать такой грех.

Филип не знал, что это грех, но, если так, ему не хотелось, чтобы его

маму подозревали в потворстве греху, Понурив голову, он молчал.

- Разве ты не знаешь, что большой грех - играть по воскресеньям?

Отчего, по-твоему, этот день называют днем отдохновения? Вечером ты

пойдешь в церковь, как же ты предстанешь перед своим Создателем, если в

этот день нарушил одну из его заповедей?

Мистер Кэри приказал Филипу немедленно убрать кубики и не ушел, пока

мальчик не сделал этого.

- Ты гадкий мальчик, - повторял он. - Подумай, как ты огорчаешь свою

бедную мамочку, которую ангелы взяли на небо!

Филипу очень хотелось заплакать, но он с детства не выносил, когда

кто-нибудь видел его слезы; сжав зубы, он сдерживал рыдания. Мистер Кэри

уселся в кресло и стал перелистывать книгу. Филип прижался к окну. Дом

священника стоял в глубине сада, отделявшего его от дороги на Теркенбэри;

из окна столовой была видна полукруглая полоска газона, а за ней до самого

горизонта - зеленые поля. Там паслись овцы. Небо было серенькое и

сиротливое. Филип почувствовал себя глубоко несчастным.

Скоро пришла Мэри-Энн, чтобы накрыть на стол к чаю, и сверху спустилась

тетя Луиза.

- Ты хорошо вздремнул, Уильям? - спросила она.

- Нет. Филип поднял такой шум, что я не мог сомкнуть глаз.

Священник допустил неточность: спать ему мешали собственные мысли;

угрюмо прислушиваясь к разговору, Филип подумал, что шум был слышен только

секунду; непонятно, почему дядя не спал до или после того, как рухнула

башня. Миссис Кэри спросила, что произошло, и священник, изложив ей все

обстоятельства дела, пожаловался!

- Он даже не счел нужным извиниться.

- Ах, Филип, я уверена, что ты жалеешь о своей шалости, - сказала

миссис Кэри, боясь, что мальчик покажется дяде большим, сорванцом, чем он

был на самом деле.

Филип промолчал. Он продолжал жевать хлеб с маслом, сам не понимая,

какая сила мешает ему попросить прощения. Уши у него горели, к горлу

подступал комок, но он не мог выдавить ни слова.

- Напрасно ты дуешься, от этого твой проступок становится только хуже,

- сказала миссис Кэри.

Чай допили в гробовом молчании. Миссис Кэри то и дело поглядывала

исподтишка на Филипа, но священник намеренно его не замечал. Увидев, что

дядя пошел наверх собираться в церковь, Филип тоже взял в прихожей пальто

и шляпу, но священник, сойдя вниз, сказал:

- Сегодня ты в церковь не пойдешь. В таком душевном состоянии не входят

в дом Божий.

Филип не произнес ни слова. Он чувствовал, что его глубоко унизили, и

щеки его побагровели. Он молча смотрел, как дядя надевает просторный плащ

и широкополую шляпу. Миссис Кэри, как всегда, проводила мужа до двери, а

потом сказала Филипу:

- Не огорчайся. В будущее воскресенье ты не станешь больше

проказничать, правда? И дядя возьмет тебя вечером в церковь.

Сняв с него пальто и шляпу, она отвела его в столовую.

- Давай почитаем вместе молитвы и споем псалмы под фисгармонию. Хочешь?

Филип решительно помотал головой. Миссис Кэри была обескуражена. Как же

ей с ним быть, если он не хочет читать молитвы?

- Что же нам тогда делать, пока не вернется дядя? - беспомощно спросила

она.

Филип наконец-то прервал молчание:



- Оставь меня в покое!

- Филип, как тебе не стыдно так говорить? Ты же знаешь, что мы с дядей

хотим тебе только добра! Неужели ты меня совсем не любишь?

- Я тебя ненавижу. Хоть бы ты умерла!

Миссис Кэри задохнулась. Мальчик произнес эти слова с такой яростью,

что ей стало просто страшно. Она не нашлась, что сказать. Присев на кресло

мужа и думая о том, как хотелось ей приголубить этого одинокого,

хроменького ребенка, как недоставало любви ей самой - она ведь была

бесплодной, и, хотя, видно, на то воля Божья, ей иногда просто невмоготу

смотреть на чужих детей, - миссис Кэри почувствовала, как к глазам у нее

подступили слезы и стали медленно скатываться по щекам. Филип смотрел на

нее с недоумением. Она вынула платок и стала всхлипывать, уже не

сдерживаясь. Вдруг Филип понял, что она плачет из-за того, что он ей

сказал; ему стало ее жалко. Он молча подошел и поцеловал ее. Это был

первый непрошеный поцелуй, который она от него получила. И бедная женщина

- такая сухонькая в своем черном атласном платье, такая сморщенная и

желтая, с нелепыми завитушками - посадила мальчика на колени, обхватила

его руками и заплакала уже навзрыд, так, словно у нее вот-вот разорвется

сердце. Но в слезах ее была и отрада: она чувствовала, что между ними

больше не было отчуждения. Она любила его теперь совсем по-другому - ведь

он заставил ее страдать.

9
В следующее воскресенье, когда священник готовился прилечь в гостиной

подремать (все, что он делал, подчинялось строгому ритуалу), а миссис Кэри

поднималась к себе наверх, Филип спросил:

- А что же мне делать, если нельзя играть?

- Неужели ты не можешь хоть час посидеть спокойно?

- Ну да, сидеть спокойно до самого чая!

Мистер Кэри выглянул в окно, но на дворе было холодно и сыро; он не мог

предложить Филипу пойти погулять.

- Ага, знаю, что тебе делать. Выучи-ка наизусть сегодняшнюю молитву.

Он снял с фисгармонии требник и, полистав, нашел нужное место.

- Молитва короткая. Если сможешь прочесть ее за чаем без запинки,

получишь верхушку моего яйца.

Миссис Кэри пододвинула стул Филипа к обеденному столу - ему купили

высокий стул - и положила перед ним книгу.

- Диавол ленивым рукам всегда работу отыщет, - назидательно произнес

мистер Кэри.

Он добавил углей в камин, чтобы огонь пожарче пылал, когда он выйдет к

чаю, и ушел в гостиную. Расстегнув воротник, он неудобнее положил подушки

и вытянулся на кушетке. Решив, что в гостиной прохладно, миссис Кэри

принесла плед, прикрыла ему ноги и хорошенько подоткнула края вокруг

ступней. Она приспустила занавески, чтобы свет не резал ему глаза, и, так

как он уже успел их закрыть, вышла из комнаты на цыпочках. Сегодня на душе

у священника было покойно, и ровно через десять минут он уже тихонько

похрапывал.

Это было шестое воскресенье после праздника Богоявления, и молитва

начиналась словами: "Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа,

по великой милости своей поправшего козни диавола и посулившего учинить

нас сынами Божьими, достойными царствия небесного".

Филип прочел молитву. Смысла ее он понять не мог и стал твердить слова

вслух; однако многие из них были ему незнакомы и построение фразы

непривычно. Больше двух строк кряду запомнить ему не удавалось. А внимание

его все время рассеивалось: к стенам дома были подвязаны фруктовые

деревья, и длинная ветка то и дело била по оконному стеклу; в поле за

садом степенно паслись овцы. Филипу казалось, что голова его пухнет. Его

одолевал страх, что до чая он не выучит молитвы; он стал быстро-быстро

бормотать слова себе под нос, даже не пытаясь их понять, а заучивая, как

попугай.


Миссис Кэри в этот день не спалось, и в четыре часа она спустилась

вниз. Ей хотелось проверить, учит ли Филип молитву, чтобы он мог прочесть

ее дяде без ошибок. Уильям будет доволен: он поймет, что у Филипа - доброе

сердце. Но, когда миссис Кэри подошла к двери столовой, она услышала

звуки, которые заставили ее замереть на месте. Сердце у нее сжалось. Она

отошла и тихонько выскользнула в сад. Обойдя дом, она подкралась к окну

столовой и тихонько в него заглянула. Филип по-прежнему сидел на стуле,

который она ему подвинула, но голову он уронил на стол, закрыл лицо руками

и отчаянно всхлипывал. Она видела, как дергаются у него плечи. Миссис Кэри

испугалась. Ее всегда поражала выдержка этого ребенка. Она ни разу не

видела его плачущим. А теперь она поняла, что спокойствие его было только

внешним, ему было просто стыдно показывать свои чувства - он плакал тайком

от всех.

Забыв, что муж не любит, когда его будят, она ворвалась в гостиную.

- Уильям! Уильям! - закричала она. - Ребенок плачет!

Мистер Кэри поднялся и скинул с ног плед.

- Почему? О чем он плачет?

- Не знаю... Ах, Уильям, ужасно, что мальчик так горюет! А что, если

это наша вина? Будь у нас свои дети, мы бы, наверно, знали, как б ним

обращаться.

Мистер Кэри растерянно на нее глядел. Он чувствовал себя совершенно

беспомощным.

- Не может ведь он плакать оттого, что я велел ему выучить молитву! Там

всего каких-нибудь десять строк...

- Как ты думаешь, можно мне отнести ему какую-нибудь книжку с

картинками? У нас ведь есть книжки о святой земле. В этом же нет ничего

дурного!

- Пожалуйста, я не возражаю.

Миссис Кэри пошла в кабинет. Книги были единственной страстью мистера

Кэри - он ни разу не съездил в Теркенбэри без того, чтобы часок-другой не

провести у букиниста, и всегда привозил домой четыре или пять пожелтевших

томов. Читать он их не читал - охота к этому занятию была давно потеряна,

но с удовольствием листал страницы, рассматривал картинки, если книга была

иллюстрирована, и приводил в порядок переплет. Больше всего он любил

дождливые дни: можно было со спокойным сердцем никуда, не выходить и,

вооружившись банкой клея и сырым белком, подклеивать телячью кожу

какого-нибудь видавшего виды фолианта. У священника было множество старых

книг, украшенных гравюрами, с описаниями путешествий, миссис Кэри быстро

отыскала среди них те, где рассказывалось про Палестину. Она нарочно

покашляла за дверью, чтобы Филип успел вытереть слезы, понимая, что ему

будет стыдно, если его застигнут плачущим, и с шумом подергала дверную

ручку. Когда она вошла, Филип сидел, уставившись в молитвенник и заслонив

глаза руками, чтобы скрыть следы слез.

- Ну как, выучил молитву? - спросила она.

Он ответил не сразу, и она поняла, что мальчик боится, как бы голос у

него не дрогнул. Миссис Кэри почему-то страшно смутилась.

- Я не могу выучить ее наизусть, - произнес он наконец не очень твердо.

- Ну и Бог с ней, - весело сказала она. - И не надо. Вот, я тебе

принесла книжек с картинками. Поди сюда, сядь ко мне на колени, давай

посмотрим вместе.

Филип соскользнул со стула и, хромая, подошел к ней. Глаза у него были

опущены, чтобы она не видела, какие они красные. Миссис Кэри его обняла.

- Погляди, - сказала она. - Вот здесь родился наш Спаситель.

Она показала ему восточный город с плоскими крышами, куполами и

минаретами. Впереди росло несколько пальм, а в тени их отдыхали два араба

с верблюдами. Филип провел рукой по картинке, словно хотел пощупать стены

домов и широкие одежды кочевников.

- Прочти, что тут написано, - попросил он.

Миссис Кэри своим тусклым голосом прочла ему текст на противоположной

странице - романтические впечатления какого-то путешественника по Востоку

в тридцатые годы XIX века. Манера рассказа, может, и была слегка

напыщенной, но он был проникнут тем искренним восхищением, которое Восток

вызывал у поколения, жившего после Байрона и Шатобриана. Минуты через две

Филип прервал ее:

- Я хочу посмотреть другую картинку.

Когда вошла Мэри-Энн и миссис Кэри поднялась, чтобы помочь ей

расстелить скатерть, Филип взял книгу и поспешно просмотрел все картинки.

Тетя Луиза с трудом уговорила его отложить книгу, пока они пили чай. Он

позабыл о своих отчаянных усилиях выучить молитву, позабыл свои слезы. На

другой день шел дождь, и он снова попросил дать ему книжку. Миссис Кэри

принесла ее с радостью. Обсуждая с мужем будущее мальчика, они оба

мечтали, что племянник примет духовный сан, и его интерес к книге, еде

описывались места, освященные именем Христовым, казался ей добрым

предзнаменованием. У ребенка, видно, была врожденная тяга к религии. Через

день-другой он попросил дать ему еще книг. Мистер Кэри отвел его в свой

кабинет, показал полку, на которой стояли иллюстрированные издания, и

выбрал ему книжку о Риме. Филип" схватил ее с жадностью. Картинки стали

для него новым развлечением. Он прочитывал страницу перед каждой гравюрой

и страницу после нее, чтобы узнать о том, что изображено, и вскоре потерял

всякий интерес к своим игрушкам.

Он стал сам доставать с полок книги, когда никого не было поблизости,

и, может, потому, что первое и наиболее сильное впечатление на него

произвел восточный город, больше всего нравились ему книги с описаниями

Леванта. Сердце его взволнованно билось, когда он глядел на мечети и

затейливые дворцы, но среди всех картинок была одна в книжке о

Константинополе, которая особенно волновала его воображение. Она

называлась "Зал тысячи колонн" - это был византийский водоем, который

народная молва наделила фантастическими размерами; в легенде, которую он

прочел, рассказывалось, что, соблазняя неосторожных, у ворот водоема

всегда причалена лодка, но ни один путешественник, отважившийся уйти на

ней в темноту, не вернулся назад. И Филип представлял себе, как лодка

плывет и плывет между колоннами то по одному протоку, то по другому, и вот

она наконец причаливает к какому-то таинственному дворцу...

Однажды ему повезло: он напал на "Тысячу и одну ночь" в переводе Лейна.

Сначала его заинтересовали иллюстрации, а потом он начал читать, и его

увлекли сказки, сперва только волшебные, а потом и другие; сказки, которые

ему нравились, он перечитывал снова и снова. Теперь он больше ни о чем не

мог думать. Он забыл об окружающем мире. Его не могли дозваться обедать.

Сам того не понимая, он приобрел прекраснейшую привычку на свете -

привычку читать; он и не подозревал, что нашел самое надежное убежище от

всяческих зол; не знал он, правда, и того, что создает для себя

вымышленный мир, рядом с которым подлинный мир может принести ему только

жестокие разочарования. Вскоре он стал читать и другие книги. Ум у него

был любознательный. Увидев, что мальчик нашел себе занятие, больше не

пристает к взрослым и не шумит, дядя и тетя перестали обращать на него

внимание. У мистера Кэри было столько книг, что он не мог все их упомнить,

а так как читал он мало, то не знал и того, какие именно книги он привез в

той или иной пачке, купленной по дешевке у букиниста. Вперемежку с

проповедями, нравоучениями, путешествиями, житиями святых, историей

религии и писаниями отцов церкви стояли старомодные романы - их-то и

открыл для себя Филип. Он отыскивал их по заголовкам, и первое, на что он

напал, были "Ланкаширские ведьмы", потом "Незаменимый Кричтон" и множество

других. Стоило ему, раскрыв книгу, прочесть, как два одиноких путника едут

по краю бездны, - и он уже предвкушал, сколько радостей ждет его впереди.

Настало лето, и садовник, бывший матрос, смастерил для него гамак и

привязал к ветвям плакучей ивы. Филип лежал в нем часами, укрытый от всех,

кто мог ненароком зайти к священнику, и читал, читал самозабвенно. Шло

время, наступил июль, а за ним и август; по воскресеньям церковь была

полна приезжих, и пожертвования часто доходили до двух фунтов. В дачный

сезон ни священник, ни миссис Кэри не выходили из сада надолго: они не

любили посторонних и смотрели на заезжих лондонцев с неприязнью. Дом

напротив снял на полтора месяца какой-то господин, у которого было два

мальчика; он послал спросить, не захочет ли Филип прийти поиграть с его

сыновьями, но миссис Кэри ответила вежливым отказом. Она боялась, что

столичные мальчики испортят Филипа. Он ведь будет духовным лицом, и его

надо оберегать от дурных влияний. Ей хотелось видеть в нем отрока Самуила.


10
Мистер и миссис Кэри решили отдать Филипа в Королевскую школу в

Теркенбэри. Все окрестное духовенство посылало туда своих сыновей. Школа

была связана давними узами с кафедральным собором: ее директор был

почетным каноником, а бывший директор - архидиаконом. Учеников поощряли

стремиться к духовной карьере, а преподавание велось с таким уклоном,

чтобы каждый добронравный юноша мог посвятить себя служению богу. У школы

были свои приготовительные классы; туда-то и было решено отдать Филипа. В

один из четвергов в конце сентября, священник повез племянника в

Теркенбэри. Весь день Филип волновался. Он знал о школьной жизни только по

рассказам в "Юношеской газете". Прочел он также "Эрик, или Мало-помалу".

Когда поезд подошел к Теркенбэри, Филип был полумертв от страха и по

дороге в город сидел бледный, не произнося ни слова. Высокая кирпичная

стена перед зданием школы делала ее похожей на тюрьму. В стене была

дверца, она открылась, когда приезжие позвонили; оттуда вышел неопрятный

увалень и внес сундучок Филипа и его ящик с игрушками за ограду. Их

провели в гостиную, заставленную тяжелой, безобразной мебелью; стулья,

словно солдаты, вытянулись вдоль стен. Мистер Кэри и Филип стали

дожидаться директора.

- А он какой, этот мистер Уотсон? - спросил, не выдержав, Филип.

- Погоди, сам увидишь.

Снова наступило молчание. Мистер Кэри недоумевал, почему директор так

долго не приходит. Филип с трудом выдавил из себя:

- Ты им скажи, что у меня хромая нога.

Мистер Кэри не успел ответить: дверь распахнулась и в комнату

величественно вошел мистер Уотсон. Филипу он показался гигантом. Это был

могучий человек двухметрового роста, с огромными ручищами и большой рыжей

бородой; говорил он зычным, веселым голосом, но его бьющая через край

жизнерадостность вселяла в Филипа панический страх. Мистер Уотсон пожал

руку мистеру Кэри, а потом схватил в свою лапу худенькую руку мальчика.

- Ну как, молодой человек, рад, что поступаешь в школу? - зарычал он.

Филип покраснел и не нашелся, что ответить.

- Сколько тебе лет?

- Девять, - сказал Филип.

- Надо говорить; "Девять лет, сэр", - поправил его дядя.

- Да, тебе еще многому надо подучиться! - весело прогудел директор.

Желая приободрить мальчика, он стал щекотать его шершавыми пальцами.

Филип робел и корчился от этих неприятных прикосновений.

- Я пока что поместил его в маленький дортуар... Тебе ведь это больше

понравится, правда? - спросил он Филипа. - Вы там будете ввосьмером.

Скорее привыкнешь.

Дверь отворилась, и в комнату вошла миссис Уотсон - смуглая женщина с

черными волосами, аккуратно расчесанными на прямой пробор. У нее были

чрезвычайно толстые губы, нос пуговкой и большие черные глаза. Весь ее вид

выражал какую-то особенную холодность. Она редко разговаривала и еще реже

улыбалась. Муж представил ей мистера Кэри, а потом приветливо подтолкнул к

ней Филипа.

- Это - новенький, Элен. Его фамилия Кэри.

Она молча пожала Филипу руку и села, не говоря ни слова. А директор в

это время спрашивал мистера Кэри, много ли Филип знает и по каким

учебникам он готовился. Священник из Блэкстебла был несколько обескуражен

- шумливым благодушием мистера Уотсона и очень быстро ретировался.

- Пожалуй, мне лучше оставить Филипа с вами.

- Как хотите, - сказал мистер Уотсон. - Со мной он не пропадет.

Поднимется, как над дрожжах. Верно, молодой человек?

Не ожидая от Филипа ответа, великан разразился громовым хохотом. Мистер

Кэри поцеловал мальчика в лоб и откланялся.

- За мной, молодой человек! - пророкотал мистер Уотсон. - Я тебе покажу

классную комнату.

Он двинулся из гостиной гигантскими шагами, и Филип поспешно заковылял

за ним следом. Его привели в большую комнату с голыми стенами и двумя

столами, тянувшимися во всю ее длину; по обе стороны столов стояли

деревянные скамьи.

- Пока что здесь не очень людно, - сказал мистер Уотсон. - Я покажу

тебе площадку для игр, а потом уж привыкай сам. - Мистер Уотсон шел

впереди. Филип очутился на просторной площадке, с трех сторон окруженной

высокой кирпичной оградой. Вдоль четвертой стороны шла железная решетка,

сквозь которую была видна большая поляна, а за ней - здания Королевской

школы. По поляне понуро бродил маленький мальчик, подкидывая носком

ботинка гравий.

- Привет, Веннинг! - закричал мистер Уотсон. - Ты когда это здесь

появился?

Мальчик подошел к ним и поздоровался за руку.

- Вот наш новенький. Он старше и выше тебя, поэтому ты его не задирай.

Директор дружелюбно сверкнул глазами и раскатисто захохотал. У обоих

мальчишек сердце ушло в пятки. Потом он оставил их одних.

- Как тебя зовут?

- Кэри.


- Кто твой отец?

- Он умер.

- Ага... А мать твоя любит поесть?

- Мама тоже умерла.

Филип понадеялся, что его ответ смутит мальчика, но Веннинга не так

легко было унять.

- Но раньше любила? - настаивал он.

- Наверно, - с возмущением сказал Филип.

- Значит, она была обжора?

- Нет, не была.

- Значит, она померла с голоду.

Мальчишка загоготал от восторга перед собственной железной логикой.

Вдруг он обратил внимание на ногу Филипа.

- А что у тебя с ногой?

Филип сделал инстинктивное движение, чтобы убрать ногу. Он отставил ее

назад, за здоровую.

- У меня больная нога, - сказал он.

- А что ты с ней сделал?

- Она всегда была такая.

- Дашь посмотреть?

- Не дам.

- Ну и не надо.

Мальчишка вдруг изо всех сил лягнул Филипа в голень. Филип этого не

ожидал и не успел увернуться. Боль была так сильна, что он вскрикнул, но

еще сильнее боли было недоумение. Он не понимал, почему Веннинг его

лягнул. Филип так растерялся, что даже его не стукнул. К тому же мальчик

был меньше его, а он прочитал в "Юношеской газете", что подло бить тех,

кто меньше или слабее тебя. Филип стал тереть ушибленную ногу, и в это

время появился еще один мальчишка. Веннинг сразу же оставил Филипа в

покое. Скоро Филип заметил, что те двое говорят о нем и разглядывают его

ногу. Он вспыхнул, и ему стало не по себе.

Но тут появились другие мальчики; их стало уже больше десятка, все они

затараторили о том, что делали во время каникул и как здорово играли в

крикет. Подошло еще несколько новеньких, с ними разговорился и Филип. Он

был робок и очень застенчив. Ему хотелось расположить к себе товарищей, но

он не знал, как это сделать. Его забрасывали вопросами, и он охотно на них

отвечал. Один из мальчиков спросил, умеет ли он играть в крикет.

- Нет, - ответил Филип. - У меня хромая нога.

Мальчик сразу же взглянул на его ногу и покраснел. Филип понял, что он

раскаивается в том, что задал бестактный вопрос, но слишком застенчив,

чтобы извиниться. Мальчик растерянно смотрел на Филипа и молчал.

11
На следующее утро Филипа разбудили удары колокола, и он с удивлением

оглядел свою спальню. Но кто-то запел и сразу напомнил ему, где он

находится.

"Ты проснулся, Певун?"

Дортуар был разделен на спаленки перегородками из полированной сосны, а

вместо дверей висели зеленые занавески. В те годы не слишком заботились о

вентиляции и окна открывались только по утрам, чтобы проветрить спальни.

Филип встал с постели и опустился на колени помолиться. Утро было

холодное, и его слегка знобило, но дядя внушил ему, что молитва скорее

доходит до Бога, если ее читать неодетым, в ночной рубашке. Это его

нисколько не удивляло: он уже понимал, что Бог, который его сотворил,

любит, чтобы верующие терпели лишения. Филип умылся. На пятьдесят

воспитанников было всего две ванны, и каждый мог принять ванну только раз

в неделю. Умывались в тазике на умывальнике, который вместе с кроватью и

стулом составлял всю обстановку спальни. Одеваясь, мальчики весело

болтали. Филип весь превратился в слух. Потом снова прозвонил колокол, и

все побежали вниз. Они заняли свои места на скамьях, стоявших возле

длинных столов в классной комнате. Вошел мистер Уотсон в сопровождении

жены и слуг. Мистер Уотсон сел и прочел молитву. Читал он ее внушительно:

обращение к Богу, произнесенное его громовым голосом, воспринималось как

угроза, обращенная к каждому из мальчиков лично. Филип слушал его со

страхом. Потом мистер Уотсон прочитал главу из Библии, и слуги покинули

класс. Минуту спустя встрепанный паренек внес сначала два больших чайника,

а потом огромные блюда с хлебом, намазанным маслом.

Филип был разборчив в еде, толстый слой не очень свежего масла сразу же

вызвал у него тошноту; увидев, как другие мальчики соскребают это масло с

хлеба, он последовал их примеру. У всех школьников, кроме казенной, была и

своя еда - копчености и соления, которые они вместе с игрушками привезли

из дома; кое-кому дополнительно подавались яйца или сало, на чем неплохо

зарабатывал мистер Уотсон. Он спросил у мистера Кэри, должен ли такую

добавку получать и Филип, но священник ответил, что, по его мнению,

мальчиков не следует баловать. Мистер Уотсон с готовностью согласился: он

тоже считает, что хлеб с маслом - лучшая пища для юношества и что

некоторые родители зря балуют своих детей, настаивая на особом питании.

Филип заметил, что эти "добавки" подчеркивали привилегированность тех,

кто их получал, и решил попросить тетю Луизу, чтобы и ему давали

дополнительное кушанье.

После завтрака дети отправились на площадку для игр. Сюда постепенно

собрались и приходящие ученики - дети местного духовенства, офицеров

расквартированного здесь полка, промышленников и торговцев этого

старинного города. Скоро опять прозвонил колокол, и все пошли на занятия.

Они происходили в большой длинной комнате; два младших преподавателя в

разных ее концах обучали учеников второго и третьего классов. В отдельной

комнате рядом мистер Уотсон занимался с учениками первого класса. В

официальных отчетах и речах, для того чтобы объединить эту начальную школу

с Королевской, ее три класса именовали "высшим, средним и низшим

приготовительными классами". Филипа поместили в низший. Учитель -

краснощекий человек с приятным голосом, по фамилии Райс, - умел

заинтересовать учеников, и время шло незаметно. Филип был удивлен, когда

оказалось, что уж без четверти одиннадцать, и учеников отпустили на

десятиминутную перемену.

Школа с шумом высыпала во двор. Новичкам было приказано встать

посредине; остальные выстроились у стен по сторонам. Началась игра в

"свинью посередке". Мальчишки постарше перебегали от одной стенки к

другой; новички должны были их ловить; когда кто-нибудь из старших

попадался и произносил заветные слова: "Раз, два, три, свинью бери!" - он

становился пленником, переходил на сторону врага и помогал ловить тех, кто

еще был на свободе. Филип заметил бегущего мимо него мальчишку и попытался

его поймать, но хромота ему мешала, и те, кого ловили, пользуясь этим,

старались пробежать мимо него. Одному из школьников пришла в голову

блестящая идея передразнить неуклюжую походку Филипа. Другие засмеялись, а

потом и сами стали подражать товарищу; они бегали вокруг Филипа, смешно

прихрамывая, вопили высокими ломающимися голосами и визгливо хохотали.

Восторг, который они испытывали от этой новой забавы, заставил их совсем

потерять голову, - они давились от смеха. Один из них подставил Филипу

ногу; тот упал, как всегда тяжело, и рассек коленку. Кругом захохотали еще

громче. Когда он поднялся, один из мальчиков толкнул его сзади, и Филип

упал бы снова, если бы другой его не подхватил. Игра была забыта,

физическое уродство Филипа развлекало их куда больше. Один из ребят

придумал странную прихрамывающую походку и стал раскачиваться всем

туловищем; это показалось удивительно забавным, и несколько мальчишек

повалились на землю, катаясь от смеха. Филип был напуган до немоты. Он не

мог понять, почему над ним смеются. Сердце у него билось так, что ему

трудно было дышать, - такого страха он не испытывал никогда в жизни. Он

стоял как вкопанный, а мальчишки бегали вокруг него, кривляясь и хохоча;

они кричали ему, чтобы он их ловил, но он словно окаменел. Ему не

хотелось, чтобы снова видели, как он бегает. Он напрягал все силы,

стараясь не заплакать.

Внезапно зазвонил колокол, и все толпой ринулись в школу. У Филипа из

колена текла кровь; он был растрепан и весь в пыли. Мистеру Раису не сразу

удалось навести порядок в классе. Его ученики все еще были возбуждены

новой забавой, и. Филип заметил, что двое или трое из них смотрят вниз, на

его ноги. Он поджал из подальше под парту.

После обеда, когда школьники отправлялись играть в футбол, мистер

Уотсон остановил Филипа.

- Кэри, ты, наверно, не можешь играть в футбол?

Филип стыдливо вспыхнул.

- Нет, сэр.

- Не огорчайся. Но ты все-таки ступай на поле... Ты можешь туда дойти?

Для тебя это не далеко?

Филип представления не имел, где это поле, но все же ответил:

- Нет, сэр.

Мальчики отправились под командой мистера Раиса. Увидев, что Филип не

переоделся в спортивный костюм, учитель спросил, почему он не хочет

играть.


- Мистер Уотсон сказал, что мне можно не играть, сэр.

- Почему?

Филип чувствовал, что со всех сторон на него обращены любопытные

взгляды; его мучил стыд. Он молчал, опустив глаза. За него ответили

другие:

- У него хромая нога, сэр.



- Ах, вот как...

Мистер Райс был очень молод, диплом он получил только в прошлом году, и

он вдруг растерялся. Учителя так и подмывало извиниться перед Филипом, но

что-то ему мешало. Он вдруг сердито прикрикнул:

- А ну-ка, мальчики, чего вы ждете? Марш!

Кое-кто зашагал вперед; за ними двинулись и остальные группами по двое

и по трое.

- А вы, Кэри, лучше идите со мной. Вы же не знаете дороги.

Филип понял, что учитель пожалел его, и к горлу у него подступил комок.

- Я не могу ходить очень быстро, сэр.

- Тогда я пойду очень медленно, - с улыбкой сказал учитель.

С этой минуты сердце Филипа было отдано краснощекому и самому что ни на

есть заурядному молодому человеку, у которого нашлось для него ласковое

слово. Он вдруг почувствовал себя не таким несчастным.

Ночью, когда все укладывались спать, мальчик, по прозвищу Певун, вышел

из своей спальни и заглянул к Филипу.

- Послушай-ка, дай посмотреть на твою ногу, - попросил он.

- Не дам, - сказал Филип и быстро прыгнул в кровать.

- Нет, дашь, - сказал Певун. - А ну-ка, хватай его, Мейсон!

Мальчик из соседней спальни выглянул из-за перегородки и, услышав

приглашение, проскользнул за занавеску. Вдвоем они накинулись на Филипа и

стали сдирать с него одеяло, но тот крепко держал его обеими руками.

- Оставьте меня в покое! - закричал он.

Певун схватил головную щетку и стал оборотной стороной бить Филипа по

пальцам. Филип вскрикнул от боли.

- А ты почему не показываешь нам ногу?

- Не хочу!

В отчаянии Филип стукнул своего мучителя кулаком, но сила была не на

его стороне, и мальчишка, ухватив его за руку, начал ее вывертывать.

- Не надо, не надо! - взмолился Филип. - Ты мне руку сломаешь.

- А ты молчи и покажи ногу.

Филип всхлипнул, потом разрыдался. Мальчик вывертывал ему руку все

сильнее. Боль стала невыносимой.

- Ладно, покажу! - сказал он.

Он высунул ногу из-под одеяла. Певун крепко держал руку Филипа и с

любопытством разглядывал его уродливую ступню.

- Ужасная гадость, правда? - сказал Мейсон.

Вошел еще один мальчик и принял участие в осмотре.

- Фу! - сказал он с отвращением.

- Вот уродина, - скривившись, сказал Певун. - А она твердая?

Он пощупал ногу кончиком пальца так опасливо, словно она была чем-то

одушевленным. Вдруг на лестнице послышались тяжелые шаги мистера Уотсона.

Мальчишки накинули на Филипа одеяло и, как мыши, бросились врассыпную по

своим спальням. В дортуар вошел мистер Уотсон. Встав на цыпочки, он мог

заглянуть поверх зеленой занавески и проверить, что за ней делается.

Окинув взором три кровати, он убедился, что мальчики спокойно спят,

погасил свет и вышел.

Певун окликнул Филипа, но тот молчал. Вцепившись зубами в подушку, он

беззвучно плакал. Он плакал не от боли, не от унижения, которое испытал,

когда рассматривали его ногу, а от ненависти к себе самому, не

выдержавшему пытки, к своему слабодушию.

И тут он почувствовал, как он несчастен. Его детской душе казалось, что

страдания - удел всей его жизни. Сам не зная почему, он вдруг вспомнил то

холодное утро, когда Эмма вынула его из кроватки и положила рядом с

матерью. С тех пор он ни разу об этом не думал, но сейчас живо припомнил

теплоту материнского тела и прикосновение ее рук. Вдруг ему почудилось,

что все это сон - и смерть матери, и жизнь у дяди, и эти два горьких дня в

школе, утром он проснется и очутится снова дома. От этой мысли слезы

высохли. Ему слишком горько, так бывает только во сне, и мама его жива, и

Эмма скоро придет и ляжет спать... Он забылся.

Но наутро его разбудил звон колокола, и, открыв глаза, он увидел

зеленую занавеску своей спальни.


12
Время шло, и хромота Филипа перестала вызывать интерес. Ее уже не

замечали, как рыжие волосы другого мальчика или противоестественную

тучность третьего. Но Филип стал чудовищно мнительным. Он по возможности

старался не бегать, зная, что тогда его увечье заметнее, и выработал

особую походку. Он привык стоять неподвижно, пряча уродливую ногу позади

здоровой, чтобы не привлекать к ней внимания, и вечно с тревогой ожидал

насмешек. Не участвуя в играх других ребят, он был выключен из их жизни.

На все, что волновало их, он мог смотреть только со стороны; ему казалось,

что между ним и его товарищами - непреодолимая стена. Иногда им казалось,

будто он сам виноват в том, что не играет в футбол, а он не мог им ничего

объяснить. Он часто бывал предоставлен самому себе. От природы

общительный, Филип постепенно сделался молчаливым. Он начал задумываться

над тем, что отличает его от других ребят.

Самый рослый мальчик в дортуаре, Певун, его невзлюбил, и щуплому для

своих лет Филипу пришлось немало от него вытерпеть. Посреди семестра всю

школу охватила мания игры в "перышки". Играли двое, сидя за столом или за

партой, стальными перьями. Один ногтем толкал свое перо так, чтобы

кончиком его покрыть кончик пера противника, а тот должен был помешать

этому и в свою очередь добиваться того, чтобы его перо оказалось сверху;

победитель, подышав на подушечку большого пальца, с силой прижимал оба

перышка и, если ему удавалось поднять их в воздух и не уронить, становился

обладателем обоих перьев. Скоро вся школа была целиком поглощена этой

игрой, и наиболее искусные стали владельцами множества перышек. Мистер

Уотсон, решив, что это - разновидность азартной игры, заметил ее и отнял у

мальчиков перья. Филип, проявивший в этой игре большую ловкость, отдал

свой выигрыш с тяжелым сердцем; пальцы его так и тянулись к перышкам, и

спустя несколько дней по дороге на поле он зашел в магазин и купил перьев

рондо на целое пенни. Он таскал их в кармане и радовался, чувствуя их под

рукой. Певун дознался, что у Филипа есть перья. Ему тоже пришлось отдать

свои запасы, но он утаил одно, самое большое перо, по прозвищу Слон,

которое никто не мог победить. Трудно было избежать соблазна и не

постараться выиграть у Филипа все его перья! И хотя Филип понимал слабость

своих маленьких перышек, он от природы любил рисковать; к тому же он знал,

что Певун все равно не даст ему покоя. Филип не играл уже целую неделю и

сел за стол, предвкушая удовольствие. Он быстро потерял два своих перышка,

и Певун уже ликовал, но в третий раз Слон каким-то образом промазал, и

Филип сумел прикрыть его своим рондо. Он даже застонал от торжества. В

этот миг в комнату вошел мистер Уотсон.

- Что вы тут делаете? - спросил он, переводя взгляд с Филипа на Певуна,

но оба молчали. - Разве вы не знаете, что я запретил эту идиотскую игру?

Сердце у Филипа отчаянно билось. Он знал, что им грозит, и был страшно

испуган, но к страху у него примешивалось какое-то приятное волнение.

Филипа никогда еще не пороли. Конечно, это больно, зато будет чем

похвастаться потом!

- Ступайте ко мне в кабинет.

Директор повернулся, и они пошли за ним. Певун прошептал Филипу:

- Ну, влетит!

Мистер Уотсон показал пальцем на Певуна.

- Нагнись.

Белый как мел Филип смотрел, как мальчик вздрагивает от каждого удара;


<< предыдущая страница   следующая страница >>