Сергей Юрьевич Волков Чингисхан Чужие земли Этногенез – Сергей Волков - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Сергей Юрьевич Волков Чингисхан Чужие земли Этногенез – Сергей Волков - страница №1/7

Сергей Юрьевич Волков

Чингисхан 2. Чужие земли
Этногенез –

Сергей Волков

Чингисхан 2. Чужие земли
Не оставляй в живых того, кто сделал тебе добро, чтобы никогда не быть в долгу.

Чингисхан
Глава первая

Погоня
Я хочу тишины. В горах ее нет. Пространство вокруг нас наполнено звуками. Ветер тихонько скулит в острых гранях утесов. Шуршат осыпи. Гулко бьют в барабаны камнепады. Ущелья отзываются эхом. Ревут срывающиеся с круч водопады. Хрустит снег под ногами. Вечерами нагретые за день солнцем камни потрескивают, отдавая полученное тепло. Тревожно кричат птицы, кружащиеся над непреступными вершинами. Мы с Нефедовым говорим редко и очень тихо, но наши голоса далеко разносятся окрест и слова, отражаясь от мертвых скал, начинают жить своей самостоятельной жизнью.

Даже ночью, когда все успокаивается, я слышу еле заметный гул. Он идет со всех сторон, тихий, но мощный. Так гудят провода высоковольтных линий, так гудят рельсы. Поначалу я никак не мог понять, откуда берется этот звук, а потом догадался. Это разговаривают между собой сами горы. Увенчанные снежными шапками пики ведут бесконечные беседы. Им нет никакого дела до двух уставших, измученных людей, ползущих неведомо куда в этом царстве камня, снега и облаков.

Я хочу тишины и покоя. Но, как это обычно и бывает в жизни, получаю обратное.

Пятый день люди Надир шаха преследуют нас. Пятый день мы пытаемся оторваться, уйти, спрятаться. Гиндукуш при желании может сокрыть в себе целую армию. Но среди его вершин нет места двум беглецам. Наверное, все дело в том, что мы плохо знаем эти места, а те, кто идет по нашему следу, наоборот, слишком хорошо. Это их дом, их земля.

Долго так продолжаться не может. Нас убьют, рано или поздно. За нами идет по меньшей мере три десятка человек. Все вооружены, все прекрасно ориентируются в хаосе гор. Нас может спасти только чудо. Чудо – и английская винтовка «Ли Энфильд» образца 1895 года, модификация «Бур». Наш козырь, джокер и прикуп одновременно. Правда, патронов осталось всего семнадцать штук. Но это лучше, чем ничего…
Все началось пять дней назад у развалин той самой крепости, где в незапамятные времена погиб внук Чингисхана Мутуген и где серебряный конь открыл мне великую тайну Потрясателя Вселенной.

Мы едва успели закончить скудный походный ужин, как на равнине внизу появились люди. Они приехали на нескольких машинах и рассыпались полукольцом, окружая нас. Нефедов сразу побежал вверх по склону, я же попытался остановить профессора. Мне казалось, что можно договориться с этими людьми, узнать, что им нужно. Выстрелы и цокающие по камням пули очень быстро убедили меня, что никаких переговоров не будет.

Потеряв драгоценные минуты, мы уходим. Наш осел сбежал, и поклажу приходится тащить самим. Нас спасают ночь и ущелье, узкий проход между двух горных вершин, ведущий вглубь горной страны Гиндукуш.

На рассвете, добравшись до выхода из ущелья, устраиваем привал у нависшей над ручейком скалы. В небе разгорается заря нового дня, снега на дальних вершинах озаряются светом восходящего солнца.



Привалившись спиной к холодному камню, я смотрю, как Нефедов скидывает со спины тяжелый мешок, и тихо спрашиваю:

Почему они стреляют в нас?

Мстят за Надир шаха, – раздраженно отвечает профессор.

То есть им нужен ты?

Мы оба. Они же не знают, что я был один.

Кто такой этот Надир шах?

Местный правитель. Феодал, если говорить по научному. Это его земли.

Сплевываю вязкую слюну и продолжаю допрос:

Зачем ты его убил?



Профессор исподлобья смотрит на меня, жестко усмехается.

С чего ты взял, что это сделал я?

Не убивал?

Нет.

Тогда откуда у тебя еда и оружие?

Оказался в нужном месте в нужное время.

Ты можешь нормально рассказать, что произошло?! – взрываюсь я. Эхо прыгает по ущелью.

Т ш ш! – Нефедов прикладывает палец к губам. – Никогда не кричи в горах. Жрать будешь?

Потом. Так что же…

У нас может и не быть «потом», – с угрозой в голосе произносит он, доставая сверток с едой.

Я не отстану.

Вот ты упертый! – в голосе профессора сквозит раздражение. – В общем, так: когда я ушел из военного городка, у меня при себе был только табельный «Макаров» и фляжка с самогоном. Повар у нас гнал, большой специалист по этому делу. Ну, ты в курсе, пробовал. Я готовился уйти, собрал снарягу, продукты, но взять не сумел – обстоятельства так сложились…

Погоди погоди, а зачем ты вообще ушел? Ты что, знал…

Тормози на повороте! – Нефедов отрывает кусок от лепешки, передает мне. – На вопросы отвечать не стану. Хочешь – слушай, нет – я вообще ничего не буду говорить.



«Вот же козел, – думаю я, разглядывая своего спутника. – И ведь не заставишь…»

В районе Баклина я наткнулся на расстрелянный джип. Подошел, постучал, залез внутрь. Живых, как мне тогда показалось, не было никого...

Что значит, показалось?

Потому что там были неподвижные люди, изрешеченные пулями, залитые кровью, со стекляными глазами...

И там был этот Надир шах?

Там и был... Я забрал все, что нашел и что мог унести с собой... в этот момент один из душманов очнулся, стал скулить... Видимо, запомнил меня, решил, что я и есть убийца. Потом описал меня этим... – Нефедов кивает куда то в сторону преследователей.

И что? Ты не помог раненому?

Я что, скорая помощь? Что я, по твоему, должен был сделать? Взвалить на себя и тащить до ближайшего населенного пункта?

Ты оставил его умирать!

Как видишь, он не умер... если успел показать на меня.



Я пожимаю плечами. Неизвестно, как бы я поступил в такой ситуации.

Мне нужны были припасы. И оружие, – запальчиво говорит профессор. Он словно бы оправдывается. – Дайте человеку цель, ради которой стоит жить, и он сможет выжить в любой ситуации. Я обязан был выжить, потому что у меня есть…

Цель? – заканчиваю я за него. – Какая?

Да пошел ты! – профессор уже открыто прикладывается к фляжке. – Но ты не сомневайся, Артем, мы уйдем от них, оторвемся, вот увидишь. Главное – что я нашел тебя! Вот это главное! Вот это…



«Он что, уже успел хлебнуть до этого? – прислушиваясь к словам профессора, думаю я. – Если так, то дело плохо. Пьяный на войне – труп. И меня за собой утянет».

Цель? – вновь заканчиваю я за него и, предупреждая очередной всплеск эмоций, протягиваю руку. – Дай глотнуть.



Теплая фляжка заполнена больше чем наполовину. Глядя прямо в глаза Нефедову, переворачиваю ее и выливаю самогон на камни.

Ты что?! – он бросается на меня, растопырив руки.



Я предвидел такую реакцию. Сил у меня немного, поэтому я даже не пытаюсь встать, увернуться – просто выставляю ногу. Это не удар, он сам натыкается животом на мою ступню и сгибается пополам, хрипя ругательства.

Дурак ты, Игнат, – я бросаю опустошенную фляжку на сверток с едой.

Гнида!

Он садится, опустив голову. Здоровый, крепкий мужик, то ли потерявший в жизни все ориентиры, то ли, наоборот, слишком хорошо знающий, что ему нужно.

Спрашиваю безо всякой надежды на ответ:

Кто убил Генку Ямина?

А? Что?! Какого еще Ямина?

Пацана, который лежал со мной в полевом медпункте. Он выпил отравленной глюкозы. Ее должны были закачать в меня.



Нефедов поднимает на меня мутные глаза.

Погоди погоди… Ты уверен?

Я видел все своими глазами.

Выходит, они знают… – бормочет он.

Кто – они? Что – знают?

Про предмет. Ох, черт! Тебя выследили. Понимаешь?

Кто выследил? Кто?!

Он открывает рот, чтобы ответить, и тут из ущелья оглушающе бьет выстрел. За ним второй, третий. Одна из пуль попадает в камень рядом со мной и с визгом рикошетит в небо.

Мы прячемся за скалой.

Уходим! – рявкает Нефедов. Он подхватывает мешки, я – винтовку и сверток с едой. В тучах пыли, обдирая локти и колени, мы съезжаем по склону к подножью скалы и бежим, спотыкаясь, вдоль ручья.



Я оборачиваюсь и вижу наверху несколько человеческих фигур. Руки сами делают то, что должно – передергивают затвор, вскидывают винтовку. Глаз привычно ловит цель.

Выстрел!

Отдача у «Бура» чудовищная. Меня едва не разворачивает на месте. Но это неважно. Я попал. Один из людей падает. Остальные прячутся и начинают стрелять.

Поздно, ребята, поздно. Мы уже под защитой уступов очередной скалы. Впереди – проход между двумя горами, заваленный гигантскими глыбами. Там вы нас не возьмете.
Следующий привал делаем далеко за полдень. Неприметная ложбинка, белый корявый ствол давно высохшего дерева. Нефедов, тащивший тяжелые мешки, опускается на землю, пьет воду и засыпает. Я закидываю в рот горсть урюка из запасов Надир шаха и забираюсь повыше – нести караульную службу. Мне очень хочется верить, что душманы отстали, потеряв нас в этом лабиринте.

Попутно осматриваю винтовку. Это явно заслуженное, боевое оружие. «Бур» хорошо смазан, ложе заботливо отлакировано, приклад покрывают насечки и прихотливый узор из множества крохотных золотых гвоздиков. Узор – круги, спирали, треугольники – не закончен. То ли у мастера не хватило золота, то ли…

И тут я вдруг понимаю, в чем дело. Это не просто орнамент, не просто гвоздики. Это своеобразный победный отчет, список трофеев. Во время войны наши летчики рисовали на фюзеляжах своих истребителей звездочки за каждый сбитый немецкий самолет. Хозяева «Бура» вбивали золотые гвозди после каждого удачного выстрела. На прикладе винтовки – целое кладбище, жертвоприношения этому стальному монстру, сконструированному сто лет назад инженером Ли и увидевшему свет на оружейных фабриках Энфильда.

Начинаю считать гвоздики – и на второй сотне сбиваюсь. Черт возьми, а ведь я сегодня утром тоже внес свой посильный вклад в узор на прикладе! Жаль, у меня нет ничего, чем можно было бы зафиксировать свое достижение. Хотя – почему нет? Где то в кармане старой хэбэшки, надетой на мне, лежит половинка бритвенного лезвия «Спутник», обнаруженного в тумбочке Генки Ямина. Им я разрезал полотнище палатки, когда выбирался из медпункта.

На поиски уходит несколько секунд. Примостив винтовку на коленях, я осторожно, двумя пальцами беру лезвие и вырезаю на прикладе, ближе к цевью, крестик.

Да, я тоже варвар. Я тоже горжусь своими победами над врагом. И пусть меня осудят, но чтобы победить врага, я должен стать таким, как он, только еще коварнее, еще хитрее, безжалостнее и кровожаднее. Таковы законы войны. Так воевал Чингисхан…
Пятый день погони катится к своему закату. Надир шах может быть спокоен в своем мусульманском раю – у него верные подданные. Они висят на нашем хвосте, как хорошие гончие псы. Девятерых я отправил к сюзерену. Оставшихся это, похоже, только раззадорило и обозлило донельзя.

Мы почти не разговариваем – нет сил. Только «да», «нет» и матерная ругань. Материмся от усталости.

У нас разделение труда. Я несу «Бур» и бутыль с водой, Нефедов – мешки с припасами и одеждой. Без стеганых халатов и шерстяных покрывал мы бы уже давно замерзли – по ночам тут очень холодно, камни покрываются инеем. Плохо, что осталось мало еды. И еще меньше надежды, что мы выберемся из этой передряги живыми.

Сегодня утром я дал Нефедову по морде. Он потратил впустую три драгоценных патрона. Было это так: я спал, а профессор сторожил, забравшись на скалу, чтобы заметить преследователей как можно раньше. Дозоры мы несем по очереди – один спит, другой караулит.

Разбудили меня звуки выстрелов. Нефедов, поднявшись во весь рост, палил из «Бура», азартно дергая затвор. Стреляные гильзы звенели по камням.

Взобравшись к нему, я отобрал винтовку и от души врезал профессору по бородатой физиономии. Удар, правда, вышел слабым – я все еще не оклемался после тех блужданий по безводным пустошам, что привели меня в полевой медпункт.

Ты что?! – оскалился он.

Не умеешь – не берись, – пробурчал я.

Это был самый длинный наш диалог за последние дни.

Впрочем, вру – накануне вечером у нас состоялся разговор, в котором я решил расставить все точки над i. Я спросил у Нефедова о предметах – что это такое, откуда взялись, для чего нужны?

Он не стал юлить и изворачиваться. Отвечал четко и ясно: эти серебряные фигурки известны с незапамятных времен. Все они зооморфны, то есть изображают различных животных. У каждого предмета – свои свойства, которые они даруют владельцам.

Практически за каждой выдающейся исторической личностью стоит такой предмет, – объяснял мне Нефедов. – Почти все великие завоеватели древности носили на себе фигурки.

А куда девается предмет после смерти хозяина?

По разному. Многие теряются, что то передается по наследству или доверенным людям. Но, согласись, пойти на такое может далеко не каждый. Своими руками отдать символ могущества – зачем?



Я киваю. Теперь ясно, почему Чингисхан не расстался с волком. Он надеется возродиться, а раз так, то этому монголу из рода Борджигинов в новой жизни обязательно понадобится предмет.

Потом Нефедов рассказывал про тайные организации, могущественные ордена и ложи, ставившие своей целью охоту за предметами. Скрытая от глаз обычных людей война велась и ведется много сотен лет. В двадцатом веке в нее включились спецслужбы.

И англичане, и французы, и немцы, и мы отряжали целые экспедиции для поиска предметов. Кому то везло, кто то оказывался на бобах. Ход и итог Второй мировой войны во многом есть отражение этих поисков.

Ясно, – я снова кивнул и спросил напрямик: – Ты тоже охотишься за фигурками?

Он некоторое время медлил, потом усмехнулся, пряча за усмешкой нежелание давать прямой ответ:

Охотишься – не совсем правильное слово. Скажем так – я изучаю их и то воздействие, которое они оказывают на историю человечества. Именно поэтому КГБ следил за мной. Но я не свернул с выбранного пути. Не забывай, я все таки историк.



«Историк мародер», – едва не сорвалось у меня с языка. Нефедов понял, почему я молчу, поднялся с камня, на котором сидел, и как бы через силу сказал:

Артем, покажи мне свой предмет. Пожалуйста.



Ответ у меня был готов давно. Наверное, он появился даже раньше просьбы профессора:

Нет.

Почему? Я же не отниму его.

Нет.

Тогда хотя бы расскажи, как он действует.

«Рассказать? – я подбросил на ладони горсть мелких камешков. – Почему бы и нет».

Это как в кино. Я вижу то, что хотел мне показать человек, живший много много лет назад. Его жизнь.

Этот человек… – Нефедов впился в меня взглядом. – Этот человек… Чингисхан… У него ведь был предмет? Так? И ты знаешь, какой?

Я промолчал. Это уже перебор. В конце концов, перед началом разговора мы не давали друг другу клятвы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Поэтому с чистой совестью я ответил:

Понятия не имею.



Профессор кинул на меня полный злобы взгляд и замолк. С этого момента между нами возникло откровенное недоверие. Я не верю Нефедову. Множество предметов, сверхспособности, спецслужбы… Не верю. В сухом остатке – мой конь и большой интерес профессора к предметам. Это объективная реальность, и мне придется с нею считаться.

Перед сном меня неожиданно – давно уже такого не было! – уносит в прошлое. Серебряный конь бьет копытом, и я вижу горы Богдо ула, почитавшиеся монголами как обитель недобрых духов.
Заросшие густым лесом, где сосны и кедры перемежались осинниками и березняками, горы разделяли поречья Керулена и Туулы. Не всякий кочевник решится проложить путь своего коня через мрачные чащобы. Злые духи не любят людей. Заморочат, закружат путника, положат под ноги коню вместо ровной тропы острые камни, навалят буреломов, ночной порой заведут к обрыву и погубят человека. Мертвое тело пожрут дикие звери и не останется на свете и следа от дерзнувшего ступить в земли духов.

Об этом Темуджину говорил брат Бельгутей, когда крохотный отряд из трех человек пробирался краем степи к берегам Туулы. Третьим на черном мерине ехал младший брат Темуджина Хасар. Он не участвовал в разговоре, задремав в седле.

Мы – дети Есугея багатура, – ответил Темуджин Бельгутею. – Нам ли бояться духов? Я должен повидаться с побратимом нашего отца Тоорилом Кераитским. Духи, демоны, враги – никто не остановит меня. Вечное Синее небо поможет. Эй, Хасар, хватит целовать лошадиную гриву! Вперед, братья!



И вытянув коня плетью, Темуджин помчался вперед, к темнеющим впереди горным склонам. К седлу старшего сына Есугея был приторочен перевязанный ремнями тюк с собольей шубой. Свадебный подарок от отца Борте Дэй сечена. И самая большая ценность, сокровище, с которым Темуджин собирался расстаться. Бельгутей вздохнул, переглянулся с проснувшимся Хасаром и пустил своего скакуна вскачь, следом за братом.

Уже неделю были братья в дороге. Сразу после свадьбы, оставив красавицу Борте в своей юрте, Темуджин объявил, что собирается к кераитам.

Мне не у кого больше искать помощи. Если хан Тоорил откажет – горька будет наша участь. Станем мы прахом костра, пылью под конскими копытами, опавшими листьями на осеннем ветру. Испытаем же судьбу, братья!



Оэлун как старшая в роду, как мать отговаривала Темуджина от этой поездки. Путь не близок, в степи неспокойно. А в укромном урочище Гурельгу тихо. Лихие люди сюда не заходят.

Какой же я сын Есугея, если, как суслик, буду отсиживаться в безопасной норе? – спросил ее сын. – Врага не убить, держа меч в ножнах. Из лука не выстрелить, не достав стрелы. Пора спросить с каждого, кто разорил улус отца. Пора вернуть свое и взять плату за все обиды. Так будет справедливо. Так хочет Вечное Синее небо.



Ночная мгла застала братьев в пути. Лесная тропа, ведущая в самое сердце Богдо ула, исчезла во мраке. Тревожно шумели исполинские кедры над головами, в подлеске трещали ветвями то ли звери, то ли принявшие их обличие хозяева гор – духи. Темуджин объявил ночевку.

Костер, разведенный на гранитном камне, разогнал тьму. Стреноженные кони щипали траву на склоне. Бельгутей жарил на углях вяленое мясо, Хасар нес дозор, забравшись на изогнутую, раскоряченную сосну. Сквозь древесные кроны проглядывал месяц. Где то вдали перекликались ночные птицы. Время шло к полуночи.

Темуджин, привалившись к тюку с собольей шубой, смотрел на огонь и мысли его текли легко и ровно, как воды родного Керулена. Голоса он услышал не сразу. Сначала в шум кедровых веток вплелись отдельные слова. Тихий шепот, похожий на бормотание дряхлого старика, перепившего архи на празднике.

Темуджин н н… Ночь темна… Путь опасен… Остановись… Не ходи к кераитам… Вернись домой… Ночь темна…



Вскинув голову, юноша посмотрел на Бельгутея. Быть может, это хитрый брат вышептывает исподволь, думая, что может напугать Темуджина? От Бельгутея можно ждать всякого. Второй сын второй жены Есугея, волоокой Сочихэл, он делил с сыновьями Оэлун все тяготы многолетних скитаний. Когда его старший брат Бектер решил предать Темуджина и выдать его таджиутам Таргитай Кирилтуха, Бельгутей не поддержал брата. Темуджин вдвоем с Хасаром, которому тогда едва исполнилось семь лет, убил Бектера. Убил, чтобы спасти остальных, потому что Таргитай Кирилтух, вознамерившийся стать ханом, не пощадил бы никого из детей своего двоюродного брата Есугея.

Перед смертью Бектер просил не трогать Бельгутея. Воля умирающего священна. Темуджин взял с мальчика клятву верности и с тех пор старался, чтобы Бельгутей всегда был рядом. Мог сын Сочихэл затаить злобу и готовить месть за брата? Много раз размышлял над этим Темуджин и всякий раз склонялся к тому, что да, мог. Но шли годы, а Бельгутей оставался верным товарищем своему старшему брату. Наверное, живи братья вдали друг от друга, все сложилось бы иначе, но Темуджин никогда не отпускал от себя Бельгутея. Он знал – что надето ближе к телу, то сильнее греет.

Эй, – тихонько позвал брата Темуджин. – Бельгутей! Что ты сказал?



Но тот даже не пошевелился, уткнувшись подбородком в грудь. Палка, которой он помешивал угли, выпала из рук Бельгутея. Трещало в костре подгорающее мясо.

«Уснул», – понял Темуджин. И тут снова зашумела тайга. Голоса накатили с новой силой:

Темуджин н н… Ночь темна… Не ходи к кераитам…

Во имя Вечного Синего неба – изыди! – сказал Темуджин, глядя в глаза ночи.

Но священное прозвание Тенгри не испугало шептунов. Во тьме силы света бессильны. И Темуджин понял, что может надеяться только на себя. Он выхватил из костра пылающую ветвь, поднялся на ноги. Голоса окрепли. Они уже не шептали – выли, взвизгивая, словно голодные псы:

Не ходи к кераитам! Остановись! Это путь смерти!

Хасар! – закричал Темуджин, размахивая своим факелом. – Ко мне, Хасар!

Брат не отозвался. Тогда Темуджин толкнул ногой спящего Бельгутея. Тот завалился на бок, сладко всхрапнул во сне. «Один, – понял старший сын Есугея багатура. – Я остался один. Духи Богдо ула перехитрили меня. Но я не сдамся! Я буду сражаться, как сражался отец!»

Выхватив меч, он двинулся навстречу голосам. Ветер усилился. В лицо Темуджину полетели сорванные с веток листья, кедровые иглы, чешуйки коры.

Я не боюсь вас! – крикнул юноша, отчаянно размахивая горящей веткой. – Моя дорога – моя судьба!

Твоя судьба – смерть! – захохотало из тьмы.

Я не сдамся!

Ты умрешь!

Нет!



Темуджин рванулся в заросли, мечом прорубая себе дорогу.

Где вы?! Покажитесь!



Он едва успел отскочить – огромный кедр со стоном рухнул на землю в двух шагах от Темуджина. Треск веток заглушил шум ветра и проклятые голоса. Тяжело дыша, юноша опустил факел. Два шага – и ствол дерева раздавил бы его голову, как кусок сыра, переломал кости, вдавил искалеченное тело во влажный мох.

Трусы! – Темуджин едва не плакал от бессилия.



В ответ тьма расхохоталась сотней глумливых голосов. Они доносились теперь со всех сторон и даже сверху, с затянувшегося низкими тучами неба, хрипло каркало и ухало.

«Пропаду! – пронеслось в голове Темуджина. – Сейчас пропаду… Отец! Дай знак, что слышишь меня, подскажи, что делать!» И едва только он воззвал к давно почившему Есугею, как холодный порыв ветра донес до слуха юноши далекий волчий вой.

«Волк! – обожгла Темуджина короткая мысль. – Как я мог забыть! Или… Или это духи Богдо ула заморочили меня?» Сунув руку под стеганый кафтан, он сжал в кулаке ледяную фигурку – и небо над головой Темуджина расколола молния. Громовой грохот сотряс тайгу, горы и едва не сбил человека с ног. Но страх перед духами уже ушел, остались только ярость и ненависть.

Моя судьба – свет! – выкрикнул Темуджин и сунул затухающий факел в густой кедровый лапник.



Пламя весело побежало по смолистым веткам. Затрещала сгорающая хвоя. Огонь, пожирая ее, вырос, разлился окрест, убивая темноту.

Что ты делаешь?! – в смятении закричали голоса. – Нет! Нет!!

Да! – теперь уже пришел черед Темуджина смеяться. – Убирайтесь с моей дороги! Я сожгу ваши леса, я сравняю с землей ваши горы – но не отступлю. Такова воля Вечного Синего неба – и моя!

Ответа он не получил. Гудело, набирая все большую силу, пламя. Грохотал над головой гром. Темуджина шатало, как пьяного. Впервые в жизни он сложил волю Тенгри со своей. Впервые поставил себя вровень с божеством. Шаман Мунлик всегда говорил, что человек – ничто в сравнении с Вечным Синим небом и если кто то дерзнет покуситься на такой порядок вещей, кара не заставит себя ждать.

Темуджин дерзнул – и теперь ждал возмездия. Оно пришло быстро. Огонь, охватив кусты и деревья окрест, заключил юношу в кольцо. Темуджин уже чувствовал на лице обжигающее дыхание сотворенного им пожара. Трещали, курчавясь, волосы, затлела одежда. Духи оказались правы – он не сумел перехитрить судьбу. И подчинить ее себе он тоже не смог. Сгореть заживо – найдется ли смерть ужаснее этой? Надо молить Тенгри о милости, надо поклониться Вечному Синему небу и просить пощады…

Никогда, – сказал огню Темуджин. – Мольба – удел слабых. Я – Темуджин Борджигин, сын Есугея багатура! Я не отступлю!



Ливень хлынул с небес сплошной стеной. Огонь опал, зашипел, точно тысяча змей, все вокруг заволокло белесым дымом. Темуджин закашлялся, упал на одно колено, вонзив в землю меч.

Брат! Ты где, брат?! – послышались позади взволнованные голоса Бельгутея и Хасара.

Здесь… – отозвался Темуджин и без сил распростерся в мокрой золе.

Ставка хана кераитов Тоорила раскинулась на высоком берегу реки Туулы. Маленький отряд сыновей Есугея здесь встретили радушно. Тоорил вместе со своими нойонами сотворил молитву распятому богу Есусу, которому поклонялись кераиты, затем повелел приготовить кушанья для дорогих гостей.



В ожидании пира, жмуря и без того узкие глаза, он угощал Темуджина и его братьев ароматным кумысом, вел степенные речи о здоровье родственников, об охоте, о том, как обстоят дела в дружественных племенах и родах.

Есугей багатур, да не знает его душа в райских кущах ни в чем отказа, был мне названным братом, андой. Вы, его дети, мне как родные сыновья, – говорил Тоорил. – Почему так долго не приезжали? Темные слухи доходили до ушей моих. Трижды тридцать раз оплакал я тебя, Темуджин.

На все воля Вечного Синего неба, – отвечал юноша. – Я рад, что обрел отца. Как покорный и любящий сын, привез я тебе, о Тоорил Кераитский, подарок. Бельгутей!

Брат кинулся к выходу из ханской юрты, вернулся с тюком. Ножом взрезав стягивающие ремни, он развернул перед Тоорилом соболью шубу. В пламени факелов и масляных ламп мех заиграл, рассыпая тысячи искорок.

Хан кераитов от удивления положил палец в рот, глаза его округлились. Поднявшись с ханского ложа, Тоорил на кривых ногах заковылял к расстеленной на войлоке шубе, принялся, цокая языком, ощупывать подарок. Темуджин помог названному отцу облачиться, провел рукой по пушистому меху.

Воистину, это дар от царя царю! – проговорил Тоорил, улыбаясь.



Он обнял Темуджина, потом Хасара и Бельгутея. В юрту заглянул нукер, сказал, что кушанья готовы. Вождь кераитов вышел из юрты, не снимая шубы. Нойоны и сыновья Тоорила начали громко хвалить удивительное одеяние, тревожно переглядываясь. Многие поняли – сыновья Есугея приехали не просто так. Но пока не было съедено все мясо и выпита вся арха, о делах речи не заводилось – таков степной обычай.

И лишь когда сам Тоорил перевернул свою золотую чашу кверху дном и вытер рукавом блестящий от бараньего жира рот, давая понять, что сыт и доволен, Темуджин подсел поближе к хану, чтобы поведать ему о своей нижайшей сыновней просьбе.

Он так и сказал, чем немало польстил сыто отдувающемуся Тоорилу.

Возлюбленный сын мой Темуджин, – напыщенно заговорил хан, – нет на этом свете ничего такого, в чем бы я тебе отказал.

Кераитские воины славятся своей доблестью от одного края мира до другого, – осторожно начал Темуджин, поглядывая на братьев.

Здоровяк Хасар растянулся на узорчатых коврах у ног Тоорила, блаженно улыбаясь. Арха увела его на небесные луга, в страну грез. Худощавый Бельгутей, выпивший не меньше, напротив, был сосредоточен, сидел прямо и внимательно прислушивался к словам брата.

Не раз бились багатуры кераиты плечом к плечу с монголами против общих врагов, – продолжил Темуджин.



Тоорил прикрыл глаза и стал похож на спящего, но узловатые пальцы хана, быстро быстро перебирающие жемчужные четки, свидетельствовали о том, что владыка кераитов внимательно слушает.

Козни недругов и злые сердца ложных друзей привели ныне наш род к прозябанию. Отец мой, могущественный Тоорил! Дай мне воинов своих, чтобы восстановить улус отца! Я прошел через забвение, через голод и нищету, я носил кангу, но смерть отступилась от меня. Горные духи Богдо ула не смогли одолеть меня. Вечное Синее небо позволило мне вознести волю мою вровень со своей. Я не опозорю памяти твоего анды Есугея багатура. Дай мне воинов, отец!



Тоорил выпустил из пальцев четки, задумчиво пощипал реденькую бородку.

Сын мой Темуджин. Речи твои удивительны, но правдивы. Ты храбр. Ты умен. Большое начинается с малого. Но…

Половина всего имущества, захваченного в куренях таджиутов – твоя, отец, – быстро сказал Темуджин.

Хан кераитов засмеялся – точно ворон закаркал.

А ты не просто умен, ты мудр, Темуджин Борджигин, сын мой возлюбленный! Ха ха, отныне твои враги в большой опасности. Хорошо!



И подняв грузное тело, Тоорил выпрямился и громогласно объявил, подняв руку с четками:

Эй, слушайте все! В знак благодарности за сыновью любовь и почтение, в ответ на царский подарок – вот эту соболью шубу, я говорю Темуджину, сыну Есугея багатура, брата моего: я соберу твой рассеянный улус, как собирает хозяин для гостя лучшие куски бараньей туши. Таково мое слово. Амен!

Амен! Во славу Есуса! – закричали со всех сторон.

Темуджин бросил быстрый взгляд на Бельгутея. Сводный брат побледнел, смешался, но нашел в себе силы изобразить улыбку…
Глава вторая

Черный поток
Шаг, другой, третий. Ремень тяжелого «Бура» оттягивает плечо. Перед глазами мельтешат черные точки. Господи, когда же все это кончится? Очередной подъем, бесконечный, выматывающий подъем. Что ждет нас на склоне безымянной горы? Скальный гребень, ведущий к следующей вершине? Неприступная стена утесов, через которые нам не перебраться без альпинистского снаряжения? Пропасть, рассекающая каменную плоть? Или засада и пули, праведные, честные пули мстителей?

Стой! – кричит сзади Нефедов.



Я останавливаюсь. Мне неинтересно, почему профессор решил остановиться. Передышка – это хорошо. Но эмоций не осталось. Сажусь на камни, прикладываюсь к бутыли с водой. Ее запас мы пополняем ежедневно – в здешних горах множество ручьев и речек.

Профессор подходит ко мне, сваливает мешки, достает карту генштабовку. Судя по дате, творение армейских топографов отпечатано накануне ввода наших войск в Афганистан. Нефедов шуршит бумагой, пытаясь понять, где мы находимся. Наконец очерчивает ногтем неровный овал.

Смотри: на северо восток от нас, прямо за этой горой, перевал Карахоль.



Я киваю. Перевал – так перевал. Карахоль – так Карахоль.

Мы в любом случае упремся в него. Надо решать: или мы идем вдоль перевала на север и спускаемся в уезд Ишкашим, или движемся на юг, в Нуристан. Или…

Что «или»?

Или выбираем третий путь: через перевал. Тогда у нас впереди долина Пянджа и Ваханский коридор.

Что за коридор такой?

Он откладывает карту, снисходительно улыбается растрескавшимися губами.

Узкая полоса афганской территории, отделяющая бывшие английские владения в Азии от бывшей Российской империи. Теперь Ваханский коридор отделяет СССР от Пакистана и Индии. А торцом своим он выходит в Китай. Артем, мне надо знать, куда тебя ведет конь. Иначе мы попросту погибнем в этих горах.

Мы и так погибнем, – эту фразу я произношу равнодушно, просто констатируя факт. – Нас убьют не горы, а люди Надир шаха. И правильно сделают.

Не убьют, – бодро заявляет Нефедов. – Вчера мы, похоже, оторвались от них.



Отрицательно качаю головой. Я чувствую погоню. Я знаю, что мстители идут за нами. Иногда мне даже кажется, что я вижу этих суровых, бородатых, облаченных в овчины людей, пробирающихся по нашему следу.

Артем, – окликает меня профессор. – Ты что, уснул? Потерпи, осталось немного. Скажи, куда тебя зовет конь?



«К пику Хан Тенгри», – едва не срывается у меня с языка. Что то я совсем раскис. Чтобы скрыть замешательство, тянусь к карте. Нефедов услужливо подсовывает ее мне под руки.

Хан Тенгри находится за краем бумажного листа. Я помню – пик расположен на границе между Китаем и СССР. Ваханский коридор граничит с китайской территорией. Стало быть, проще всего попытаться добраться до усыпальницы Потрясателя Вселенной через Китай. В любом случае мы не можем возвращаться в Советский Союз. Мы – дезертиры. Кроме того, на мне, возможно, висит смерть Генки Ямина. Такие вот невеселые дела…

Тычу грязным ногтем в голубую ниточку реки Пяндж.

Мы идем туда.

В Вахан? – оживляется Нефедов. – Но почему?

Нам надо в Китай.



Профессор едва ли не подпрыгивает на месте. Лицо его светится торжеством.

Все же Китай! – восклицает он, потирая руки, и тут спрашивает сам у себя: – Но где? Джунгария? Кашгар? Внутренняя Монголия? Тогда почему мы здесь? А, Артем?



Последний вопрос адресован мне. Пожимаю плечами. Нефедов несколько секунд ждет, но так и не получив ответа, начинает рассуждать вслух:

Чингисхан умер или погиб во время войны с тангутами, с империей Си Ся. Считается, что после смерти его тело отвезли в Монголию и там похоронили, но все попытки обнаружить могилу оказались тщетными. Ты знаешь, что ее ищут уже семьсот лет? Ищут сами монголы, ищут китайцы, русские, англичане, немцы, американцы, японцы… Я всегда был уверен, что Чингисхан похоронен в другом месте, не на родине. Значит, Китай… Интересно, интересно. Стало быть, Пржевальский был прав!

При чем тут Пржевальский?

А ты вообще знаешь, кто это?

Путешественник. Лошадок диких нашел, с тех пор их так и называют – лошади Пржевальского, – устало бормочу я и ложусь на камни.

Мне все надоело. Я не понимаю радости Нефедова. Мне хочется тишины и покоя…

Лошадок! – фыркает между тем профессор. – Во первых, Николай Михайлович Пржевальский был офицером Российского Генштаба, членом Русского географического общества. Участвовал в подавлении польского восстания, имел награды от императора. Во вторых, он предпринял несколько экспедиций в Азию – в Монголию, Китай. Оставил после себя множество научных трудов, составил карты, которыми наши военные пользовались до тридцатых годов. Его именем назван горный хребет на Кунь луне. В третьих, по слухам, он – отец Сталина. А ты говоришь – лошадки…

Отец Сталина? – я нахожу в себе силы улыбнуться. – Каким образом?

Это темная история. Пржевальский якобы останавливался в селении Гори и снимал комнату по соседству с семейством Джугашвили. Глава семьи в этот момент отсутствовал – уехал на заработки. А через девять месяцев родился мальчик, названный Иосифом. Будущий Сталин. В пользу этой версии говорит невероятное портретное сходство. Это просто одно лицо!



Я смеюсь в голос. Развлек меня профессор, что и говорить! Одно лицо… А Ленин и Хошимин – братья по матери, ха ха!

Но главное – не это! – Нефедов отбегает на несколько шагов и, отчаянно жестикулируя, едва ли не кричит. – Пржевальский в своих экспедициях вольно или невольно повторял маршруты походов армий Чингисхана! Он исследовал местность, опрашивал аборигенов, особенно стариков и лам, хранителей древних легенд и сказаний. Я уверен – он тоже искал… Жаль, судьба оказалась жестока к этому удивительному человеку.

А что с ним случилось?

Во время своей последней экспедиции, в Кашгарии, на реке Аксу, он подхватил какую то заразу. Экспедиция едва успела вступить на территорию Российской империи через перевал Бедель, это рядом с пиком Хан Тенгри, как Пржевальскому стало плохо. Он проболел некоторое время и умер в городе Каракол, теперь он называется Пржевальск. Николая Михайловича похоронили на берегу озера Иссык куль в двойном гробу – деревянный вложили в железный. Так хоронили в Древней Азии вождей и правителей…



Он еще что то говорит, сверкая глазами, а я сижу как пораженный громом.

Пржевальский искал могилу Чингисхана, причем явно – настоящую могилу. Он знал! И почти нашел ее! Если бы не болезнь, этот усатый путешественник наверняка обшарил бы окрестности Хан Тенгри.

Конечно, вряд ли он хотел оживить Потрясателя Вселенной. Золото и прочие сокровища его тоже не интересовали – они находятся в обманной могиле на Хантае.

Что было нужно Пржевальскому? Скорее всего, то же, что и Нефедову.

Волк. Могущественный предмет, вызывающий страх у врагов. Гунны с помощью волка завоевали едва ли не половину мира, сокрушив непобедимую Римскую империю. Чингисхан пошел дальше и создал величайшее в истории государство. И все это благодаря волку.

Передо мной вдруг, впервые за все время, открывается некая моральная сторона проблемы: а ведь если Чингисхан возродится к жизни, он начнет войну. Он этого хотел еще тогда, перед смертью. У войны этой будут благие, как он считает, цели. Но это будет война, и вести ее будут люди нашего времени, с нашим оружием. А значит – миллионы погибших, разрушенные города, выжженные земли, кровь и смерть.

Так, может быть, не стоит тревожить тело великого завоевателя? Пусть почиет вечно в ледяной пещере под Хан Тенгри вместе со своим волком?

Или отдать волка? Вот тому же Нефедову? Хм… А ведь человек, хладнокровно бросивший умирать раненого, получив в руки такой предмет, может натворить бед еще больше, чем сын Есугея багатура. У того были хоть какие то, пусть и дикарские, но принципы. А у профессора? Он сам сказал: во имя достижения цели можно пойти на все.

Ты слушаешь? – Нефедов нависает надо мной, пытаясь понять, о чем я думаю.

Ага. Игнат, скажи пожалуйста – как ты нашел меня? Как ты узнал про мой предмет?

Он отодвигается, в задумчивости скребет бороду.

Хорошо, но давай откровенность за откровенность: ты скажешь, куда он тебя ведет, – и видя, как изменилось мое лицо, поспешно добавляет: – Хотя бы примерно, идет?

Идет. Но ты первый.

Нет, ты!

Ты!

Детский сад! – раздраженно выкрикивает Нефедов. – Ладно, слушай: я много работал в архивах и нашел упоминания о странной шкатулке, передававшейся из поколения в поколение в роду потомков Елюй Чу сая. Мне удалось проследить историю вашей фамилии. Я обнаружил, что Чусаевы живы до сих пор. Я даже видел шкатулку!

Видел?!

Ну да. Лет пять назад я встречался с твоим ныне покойным дядей. Представился любителем древностей, предлагал купить у него шкатулку, да он отказался. Ну, а дальше ты знаешь – Николай Севостьянович умер, шкатулка по наследству досталась тебе. Наше знакомство в гостинице «Татарстан»…

Было не случайным?

Да.



Я зло матерюсь.

Нефедов иронично улыбается. Сволочь! Пересиливаю желание схватить «Бур» и выстрелить в его выпуклый потный лоб. Одному мне в горах не выжить, это раз. А два – я не он. Я не стану стрелять в безоружного. Хотя у него же есть пистолет. Но все равно – не стану.

Чтобы отвлечься и успокоиться, спрашиваю:

У тебя есть предмет?

Нет, – Нефедов проводит большим пальцем над бровями. – Глаза. Видишь? Если бы я владел предметом, они поменяли бы цвет, вот как у тебя. Кстати, именно то, что твои глаза стали разноцветными, подтвердило мои догадки о предмете в шкатулке.

А откуда ты узнал? Вроде в гостинице у меня все еще было в норме?

Один твой приятель рассказал. Не бесплатно, конечно.

Бики?

Нет, его звали Виктором.

Витек?!



Скриплю зубами. Положительно, сегодня день неприятных новостей и открытий. Витек Галимов, верный мой друг с самого детства, оказался стукачом. За моей спиной за деньги – за деньги! – он рассказывал обо мне Нефедову. Вот и верь после этого людям…

Мне, конечно, стоило немалых трудов держать тебя в поле зрения. А когда я увидел, как действует конь, как он коверкает твою судьбу, то даже испугался, – продолжает вещать профессор. – Сложнее всего оказалось с Афганистаном. Но я хитрый. И умный.

Не то слово.

Неожиданно он отрывисто приказывает:

Теперь ты!



Теперь я… Вроде бы я обязан сказать правду; как известно, уговор дороже денег. Но у меня есть твердая убежденность: таким, как Нефедов, нельзя давать в руки власть. А волк – это именно власть, безграничная и жестокая.

Собираюсь с духом и медленно произношу:

Твой Пржевальский был прав. Он почти нашел. И умер буквально в двух шагах от…

От чего?! От могилы или тайника?

Я не знаю, – пряча глаза, отвечаю я, а про себя думаю: «Я и так сказал достаточно».

Но хоть как называется то место? – Нефедов хватает меня за грудки, трясет. – Говори! Говори, ну же!

Не знаю! Не помню…

Врешь, гад!

Да пошел ты!

Убью!! – ревет Нефедов, оскалившись.

И тут я начинаю хохотать.

Не е ет, Игнат батькович, теперь ты меня точно не убьешь! Наоборот – будешь беречь, как родного отца.



Он разжимает руки, отходит, бормоча под нос:

И все же я был прав… Пржевальский почти нашел… Перевал Бедель… Киргизия… И впрямь лучше через Китай… А ведь я знал, чувствовал! Я гений!

Сволочь ты, – я поднимаюсь с холодных камней, смотрю вниз.

Это не важно, – Нефедов взваливает на себя мешки. – Ну, теперь наш путь прост и ясен, хотя и, как поется в песне, далек и долог. Мы идем через перевал в Вахан.



Не спеши, – я указываю на темные фигурки, мелькающие у подножия горы. – Оторвались, говоришь?

Хлопает выстрел, за ним второй. Значит, они тоже заметили нас. С такого расстояния – а это верные полтора километра – попасть в человека без оптики нереально. Но на всякий случай мы пригибаемся и со всех ног торопимся уйти из зоны обстрела.

Нас ждет перевал Карахоль. По странному стечению обстоятельств его название и название города, в котором умер Пржевальский, очень похожи. Каракол и Карахоль. Черный поток – так переводится это название. Есть в нем что то зловещее. Впрочем, чего гадать: поживем – увидим.
Очень холодно. До сегодняшнего дня я даже не представлял, насколько ужасная это вещь – пронизывающий буквально до костей холод. Здесь, на леднике, от него нет спасения, нет лекарства. Мы натянули на себя все, что только можно, даже ковровые мешки превратились в импровизированные безрукавные куртки с капюшонами. И все равно холод медленно, но верно убивает нас. А ведь мы еще не достигли перевала! О том, что ждет нас там, наверху, страшно даже подумать.

При всем при том нам, в сущности, отчаянно везет. Стоит ясная, солнечная погода, возвышаются пики Гиндукуша, завораживая своей красотой. Ослепительно блистает лед на вершинах, синеют подернутые еле заметной дымкой склоны. В ущельях залегли густые, почти черные тени. Воздух чист и свеж. В другое время я бы с восторгом созерцал все это великолепие.

Мы идем по леднику весь день. С двух сторон над нами нависают безымянные горы. Левая увенчана ледяной шапкой, правая наполовину голая. Ее черная вершина скособочена, склон зияет огромной выемкой. Между горами – просвет. Это и есть перевал Карахоль. Почему его так назвали? О каком черном потоке идет речь? Нефедов не знает, я тоже.

Снег, точнее, фирн1 под ногами плотный, ветра нет. Но морозное дыхание ледника пронзает наши тела миллионами невидимых игл. Я опираюсь на «Бур», как на посох. Пальцы примерзают к стальному стволу винтовки. Нефедов советует мне обвязать кисти рук кусками ткани, оторванными от подкладки халата. Пытаюсь сделать это – и не могу. Нет сил. Тогда профессор зубами раздирает материю, рвет ее на узкие ленты.

Далеко внизу, на белом фоне четко видны темные точки. Их двадцать одна. «Очко», как говорят картежники. Это люди Надир шаха. Я поражаюсь их упорству и желанию отомстить. Мы достаточно далеко оторвались от преследователей у подножия ледника, но теперь расстояние между нами сокращается с каждым часом.

Вдруг Нефедов приглушенно вскрикивает.

Я вскидываю голову, щурюсь – в солнечном свете снега сияют просто нестерпимо. Профессора нет. Только что он брел метрах в пяти впереди меня и вдруг исчез. Что за черт?

Игнат? Игнат, ты где?

Зде есь! – доносится словно бы из под земли.

Иду вперед и останавливаюсь. Передо мной зияет темная щель.

Трещина. Я читал, на ледниках такие бывают. Именно из за них профессиональные альпинисты обвязываются страховочными веревками. Мы – не профессионалы, да и веревки у нас нет.

Опускаюсь на колени, заглядываю в трещину. Она довольно широкая, метра полтора, и очень глубокая. Темно зеленые, малахитовые ледяные стены уходят вниз, во мрак.

Нефедов висит, ухватившись обеими руками за косой выступ примерно в метре от края трещины. Его выпученные глаза похожи на шарики от пинг понга, на которых неведомый шутник нарисовал черным фломастером два кружка. Черным – потому что зрачки профессора расширились от страха во всю радужку.

Помоги! – хрипит он.



Легко сказать. А как? Даже если я лягу на край трещины и опущу руку, то вряд ли вытащу Нефедова – он тяжелее меня. К тому же сил у меня едва хватает, чтобы переставлять ноги.

Помоги!! – в голосе профессора слышатся отчаяние и обреченность. – Пожалуйста!



Замечаю, что у меня трясутся руки. Не от холода – холод отступил, сейчас не до него. Я просто не знаю, что делать. Гибнет человек. Пусть не самый лучший, пусть временами подонок, но человек! Если он сорвется в трещину, улетит в зловещий мрак, тогда – все. Конец. И ему, и мне, правда, не сразу.

Арте ем, спаси! – воет Нефедов.

Да заткнись ты! – со слезами в голосе кричу я.

Что делать? Что?!

И тут приходит спасительная мысль: «Винтовка! Ну конечно, это же выход!».

Подтягиваю «Бур» к себе, берусь за мокрый ремень и опускаю оружие прикладом вниз в трещину.

Хватайся!

Ага! – обрадованно выдыхает Нефедов.

Я буду стараться удержать ее, а ты упирайся ногами и лезь!



Это я здорово сказал: «Буду стараться». Едва только профессор повисает на винтовке, я начинаю сползать в трещину. Распластавшись на пупырчатом фирне, пытаюсь свободной рукой нашарить хоть какой нибудь бугорок или выемку, чтобы зацепиться. Не тут то было – поверхность ровная, как гранитная плита. Только крохотные пупырышки. Впиваюсь в них ногтями, скольжение чуть чуть замедляется.

Ы ы х! – стонет Нефедов, выбираясь из смертельных объятий трещины. – Потрепи и и, я щас…



Руку, которой я удерживаю ремень «Бура», сводит судорогой. Еле успеваю перехватить винтовку другой рукой, и сразу же профессор подтягивает меня к самому краю. Еще миг – и мы оба полетим вниз.

Есть! – грязная пятерня Нефедова появляется из трещины, следом перехватывает ствол винтовки вторая. Вот уже и лохматая голова закачалась в поле моего зрения. Опершись на локти, мой спутник отпускает «Бур» и тяжело переваливает свое грузное тело через край.

А а а, все! – он дышит так часто, как будто пробежал марафонскую дистанцию.

Я улыбаюсь. Пальцы сами собой разжимаются – у меня нет сил держать винтовку на весу. «Ли Энфильд» модификации «Бур», прощально блеснув шляпками золотых гвоздиков на прикладе, улетает в трещину.

Что ж, так оно, может быть, и лучше. Этот ухоженный человекобой заслужил века покоя. Нам он не поможет – на всех преследователей элементарно не хватит патронов…
Ледяные морозные когти вновь пробираются сквозь одежду, цепко сжимают сердце. Надо идти. Вставать и идти, пусть и безо всякой надежды.

Нефедов поднимается первым, достает из за пазухи «Макаров», протягивает мне.

На. Все одно из меня стрелок, как из шахтера балерина.



Сую пистолет в карман. В голове – странный звон. То ли от напряжения, то ли от холода. Перед глазами все плывет, горы двоятся. Черная обглоданная вершина справа кажется разверзнутой пастью исполинского чудовища. Небо из голубого становится густо синим. Солнце висит надо мной, как лампочка.

Потом я слышу шепот. Тихий, вкрадчивый шепот, идущий ниоткуда.

Остановись, человек… твой путь завершен… здесь твой последний приют… Присядь, дай отдых натруженным ногам… Остановись…



Я испуганно вскрикиваю, начинаю оглядываться, машу руками. Белизна снегов режет глаза. Слезы замерзают на щеках.

Чего ты? – Нефедов пытается поймать мой взгляд. – Э э э, парень! Стой! Да стой же ты! Ну ка…



Его голос отрезвляет меня. Жуткий шепот в ушах стихает. Я дрожу, закрываю лицо ладонями. Профессор отрывает еще один лоскут от подкладки своего халата, завязывает мне глаза. Сквозь темную ткань видно плохо, но резь проходит. Я вспоминаю про снежную слепоту – бич полярников и альпинистов. Да, только этого не хватало.

Так лучше? – с тревогой в голосе спрашивает Нефедов.

Нормально.

Идем. До темноты мы должны одолеть перевал.



Идти становится труднее, мы поднялись высоко и здесь ледник покрывают довольно глубокие снега. Теперь мы движемся намного медленнее – профессор сперва проверяет ногой снег впереди, потом делает шаг. Ни он, ни я, точно сговорившись, не оборачиваемся. А зачем? И так ясно, что люди Надир шаха догоняют нас. Все может закончиться в любую минуту – выстрел, вспышка боли и темнота...

Шепот накатывает на меня вновь ближе к полудню. Те же призрачные голоса, те же слова:

Остановись, человек… Присядь, дай отдых натруженным ногам… Остановись…

Игнат! – окликаю я Нефедова. – У меня это… слуховые галлюцинации, короче.

Это духи гор, – серьезно отвечает профессор. – Не слушай их. Думай о хорошем. Пой песни, только про себя. Не поддавайся!



Легко сказать. Как я могу думать о хорошем, если зловещие слова возникают прямо в голове?

Твой путь завершен… завершен… завершен… Здесь твой последний приют… Остановись!



Потом приходят видения из прошлого. Сквозь повязку, закрывающую мне обзор, я вдруг ясно вижу майора Киверова. В пыльной хэбэшке с автоматом, он шагает рядом со мной и снег отчетливо хрустит под его сапогами.

Не бойся, воин, прорвемся, – улыбается Киверов.



Жутко видеть эту вполне человеческую улыбку на мертвом лице – у майора снесено полголовы.

За Киверовым является тот самый блатнюк, которого я отоварил в поезде и который потом отделал меня в ресторане.

Все, фраерок, приплыл ты, – косо ухмыляется он. – Сколь удавочке не виться, все одно затянется. Кранты тебе. Замочат вас, оленей, чертилы местные, на глушняк посадят.

Сгинь! – говорю я уголовнику.

Он исчезает. Появляется Надя.

Почему ты меня не любишь? Ведь я хорошая, Артем! Правда, я хорошая! И фигура у меня нормальная, и все остальное… Артем, вернись, пожалуйста! Я тебя очень прошу!



Я крепко зажмуриваю глаза. Никакой Нади здесь нет.

Артем! Почему ты молчишь? Ты все время молчишь!



Надя. Опять она. Никуда не делась, идет рядом. Надя изменилась. Она стала ярче краситься, заимела вышитую гуцульскими узорами дубленочку, сапоги чулки и вообще превратилась в какую то куклу.

Привет! – первой начала разговор Надя. – Как поживаешь?



Она улыбалась, всем своим видом давая понять – вот, мол, какая я, сама сделала первый шаг, цени, Новиков!

Привет, – мой ответ был сдержанным, без эмоций. Для себя я все давно решил, Надя уже в прошлом. Но иногда прошлое вторгается в настоящее, особенно если оно живет с тобой в одном подъезде.

А я на Новый год в Трускавец еду, – сказала Надя и искоса посмотрела на меня.

Везет тебе, – я изобразил полуулыбку.

У нас путевки. Группа, семь человек, – продолжила она. – Нелька, Светка, Венерка, я, Роберт, Саша Симагин и…

Последовала драматическая пауза. Ясно, сейчас я услышу ГЛАВНУЮ новость.

– …И Геннадий Павлович, – закончила Надя, облизнув кончиком языка накрашенные губы. – Он – доцент с нашей кафедры и куратор нашей группы.

Ну, удачно вам съездить, – я обошел девушку, сделал шаг, другой.

Он мне предложение сделал! – в отчаянии крикнула Надя. – Он молодой, тридцать один год всего! У него «Жигули», тройка! Понял!

Да понял, понял, – не оборачиваясь, усмехнулся я. – Совет вам да любовь…

И вот теперь она идет рядом и канючит:

Арте е ем! Ну Арте е емка…



А еще она приезжала ко мне в армию.

Уходи! – кричу я в отчаянии. – Потом поговорим! Потом!

Тихо, – Нефедов пытается зажать мне рот рукой. – Не ори! В горах нельзя издавать громкие звуки…

Где я? Срываю повязку, оглядываюсь. Ого, а мы, оказывается, прилично протопали с того момента, как профессор сорвался в трещину. Обглоданная вершина прямо над нами. Темные точки внизу превратились в человеческие силуэты.

Догоняют.

Тихо! – Нефедов пытается надеть на меня повязку. Сам он в такой же, и от того похож на слепца с картины Брейгеля.



Если слепой поведет слепого, все упадут в яму. Так говорил царский генерал в романе «Бег». Генерал сошел с ума. А я? Я еще нормален? Ну конечно, нормален! Все в порядке, это просто духи гор морочат меня. Смешно. Духи существуют! Ха ха! Надо же, духи! Они умеют шептать страшные слова и показывать картинки из прошлого. Но нам, сильным людям, духи нипочем!

Черт, что за чертовщина из меня лезет? О, песня! Нефедов сказал – петь про себя. Что ж, буду петь. Что нибудь подходящее к моменту. Например, из фильма «Вертикаль», там у Высоцкого четкие песни.

И я начинаю бормотать себе под нос знакомые с детства строки:

А до войны вот этот склон немецкий парень брал с тобою…



Звон в голове стихает. Исчезает Надя. Странная легкость охватывает меня. Я слышу звуки гитары и хриплый голос Высоцкого, чеканящий слова:
Мерцал закат, как блеск клинка.

Свою добычу смерть считала.

Бой будет завтра, а пока

Взвод зарывался в облака

И уходил по перевалу.
Вот это здорово! Это правильная песня. И нет никакой усталости, никаких духов. Припев мы поем вместе:
Отставить разговоры

Вперед и вверх, а там...

Ведь это наши горы,

Они помогут нам!
Высоцкий хрипит следующий куплет. Я подпеваю. Немцы идут на нас цепью, с автоматами наперевес. Они спускаются со стороны черной вершины, и у каждого на кепи серебром сверкает эмблема – цветок эдельвейса. Это враги, которых нужно уничтожить.
Ты снова здесь, ты собран весь,

Ты ждешь заветного сигнала.

А парень тот, он тоже здесь.

Среди стрелков из «Эдельвейс».

Их надо сбросить с перевала! –
ревет Высоцкий.

Я достаю пистолет, начинаю стрелять и с каждым выстрелом выкрикиваю:
Отставить разговоры

Вперед и вверх, а там...

Ведь это наши горы,

Они помогут нам!
Удар! Темнота. Песня заканчивается. Я открываю глаза и понимаю, что лежу на снегу. Нефедов стоит в двух шагах от меня, на его лице – злоба и отчаяние.

Что… что это было? – спрашиваю, с трудом шевеля распухшими губами.

Горная болезнь. От недостатка кислорода.

Оглядываюсь. Вижу поодаль «Макаров». Вокруг горячего ствола вытаяло и пистолет ушел в снег по рукоять.

И тут ледник подо мной ощутимо вздрагивает – раз, другой, третий.

Что ты наделал… – шепчет профессор.



Он смотрит не на меня, а куда то вверх. Я поднимаю голову и вижу, как ледяная стена, подпиравшая черную, обглоданную вершину, рушится. Сквозь трещины прорываются струи темной, грязной воды. Проходит секунда и прямо на нас несется ревущий поток.

Озеро! – кричит Нефедов. – Там подо льдом было озеро! Все, Артем Новиков, ты нас убил… Урод!



Он еще что то кричит, брызгая слюной, но я его не слушаю. Я заворожено смотрю на торжество стихии. Взбесившаяся вода вперемежку со льдом и камнями несется по леднику со скоростью курьерского поезда. В воздухе над потоком висит туман. Искрится на солнце снег. Рев нарастает. Ледник под ногами дрожит как в лихорадке.

Наверное, это можно назвать чудом. А быть может, нас спасла небольшая возвышенность, на которую мы поднялись за несколько минут до того, как я открыл стрельбу. Ледяной сель проносится буквально в метре от меня и катится вниз, туда, где некоторое время назад прошли мы, а сейчас мечутся по снегу наши преследователи.

Они обречены. Вырвавшись на простор, сель растекается по груди ледника и накрывает всех людей Надир шаха. Проходит минута, другая, наступает тишина.

Ну, ты везунок! – с плохо скрываемой злостью произносит Нефедов.



Я пожимаю плечами. А что говорить? Действительно, повезло. Нам – да, им – нет. Судьба. Или все же духи гор?

Теперь понятно, почему этот перевал называется Карахоль, – немного успокоившись, Нефедов подбирает «Макаров». – Ого, все патроны успел высадить. Ладно, что случилось – то случилось. Пошли.



И мы идем. После всего произошедшего меня пошатывает. Стынут ноги. Из медпункта я бежал в одних резиновых тапочках. В мешках Надир шаха нашлись обычные галоши – в Афганистане это очень распространенная обувь, тут в них ходят все – и мужчины, и женщины. Я намотал на ноги разное тряпье, но эти импровизированные портянки не помогают, я не чувствую пальцев ног. Нефедову легче – у него добротные офицерские сапоги и шерстяные носки.

Ловлю себя на мысли, что сейчас, после всего случившегося, могу думать о таких прозаических вещах как носки, портянки. Мистика гор едва не свела меня с ума. Если бы раньше мне сказали, что вот так, ясным днем, при свете солнца, абсолютно трезвый, пусть и уставший, человек может начать заговариваться, видеть и слышать духов, а потом впадает в безумие – ни за что бы не поверил.

Это еще ничего, – успокаивает меня Нефедов. – Про группу Дятлова слыхал? Мне представить страшно, что им довелось пережить перед смертью.

Что еще за Дятлов?

Потом как нибудь расскажу. Давай, прибавь. До перевала уже рукой подать.



И я прибавляю шаг, хотя окоченевшие ноги еле слушаются.
следующая страница >>