Сергей Викторович Баленко - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Сергей Викторович Баленко - страница №6/7


* * *
«Что же меня толкнуло подойти к Каир Хану и кивнуть? – копался в своей душе Зубов, возвращаясь с дежурства. – Ведь тот уже сидел в машине. Пусть бы катился восвояси! А теперь вроде как дал обещание. Попробуй ка его выполни! Но главное – зачем? Разве после этой встречи мы не будем стрелять друг в друга? «Я думал, имею дело с настоящим воином…» Ишь как! Себя то уж наверняка считает «настоящим»!.. А не это ли словечко подтолкнуло меня? – Зубов скрежетнул зубами от досады. – Выходит, поймался на психологический крючок этого старого хитрого душмана. Неужели я такой тщеславный? И это можно «прочитать» на моей морде». Очередной скрежет зубов совпал со скрипом тормозов: подъехали к модулям.

Даже предвкушение обеда не вытесняло из души тревожно слякотную муть. А тут еще дежурный обдал холодной вестью: звонили из особого отдела, просили зайти к майору Костину. «Неужели что то заподозрили пинкертоны?» – насторожился Олег и стал припоминать кого нибудь из особистов. Оказалось, что никого не знает.

– Входите, входите, товарищ старший лейтенант, – поднялся из за стола, сияя улыбкой и лысиной, низенький майор в новенькой форме. Здороваясь, майор задержал руку Зубова и потянул его к креслу, приглашая сесть. Олег невольно залюбовался кабинетом: полированный приставной столик, вычурный – мрамор с бронзой – письменный прибор, кремовые шелковые шторы с кистями, люстра, холодильник, кондиционер… «Не слабо, – как сказал бы Вовка Губин. – Так воевать можно. Культурненько. Непыльненько».



Майор полистал блокнот, щелкнул пальцем по нужной странице и поднял на Зубова ласковый взгляд.

– Ну, как дела в подразделении?

– Вроде все нормально, товарищ майор.

– Как с неуставными? С мародерством?

– Бог миловал!

– Наркотиками не балуется разведка?

– Не замечено. Ребята серьезные. Да вы же знаете, товарищ майор!

– Конечно, знаю, – самодовольно сверкнул золотой коронкой особист.

– Знаю даже, что вы увлекаетесь описанием своих боевых приключений в письмах домой.

– Я разгласил какие нибудь секреты? – напружинился Зубов.

– Пока бог миловал, – передразнил интонацию Олега майор, не скрывая своего превосходства и удовольствия от возможности поиграть на нервах собеседника, вкладывая особый смысл в слово «пока». У Зубова от подбородка к ушам прокатились желваки, глаза полыхнули из суженных амбразур век:

– Вы меня пригласили, чтобы сказать, что читаете мои письма? Так я и без этого знал. Напрасно беспокоились, товарищ майор. – Зубов обеими руками оперся о подлокотники кресла, чтобы встать, но майор, вдруг потускнев лицом и лысиной, официально и жестко проскрипел:

– Я вызвал вас, товарищ Зубов, чтобы вы дали объяснение по поводу выхода на боевые действия в районе кишлака Кандибаг.

Пока Олег огорошенно изучал новую, какую то суконную физиономию майора, тот методично пояснял:

– Странная картина, видите ли, вырисовывается. Подразделение выходит на боевую задачу, маскируется, обходным маневром пробирается в тыл противника, на рассвете выгодно атакует мятежников. А потом вдруг отходит, не сделав ни одного выстрела. Как это понимать? Вот вы нам и объясните, что это: трусость или…

– Или?.. – начал заводиться Зубов. – Ну, досказывайте! Или… предательство?

– Я этого не сказал, но вы довольно точно поставили вопрос.



Впервые в жизни Зубов почувствовал страх. Вот он какой! Оказывается, все, что он называл страхом, – и когда в висках стучало «смерть, смерть» на тонущем пароме, и когда у горла торчала финка уголовника, и когда увлеченный своим планом помочь Маслову с правого фланга вдруг понял, что может остаться навсегда среди тех камней, – оказывается, то еще не было страхом. Страх – вот он: липкий пот на ладонях, вцепившихся в подлокотники так, что под ними скрипнула увлажненная обшивка из кожзаменителя; тошнотворная волна от живота к горлу, захлебнувшаяся спазмом; тоскливая пустота в душе и голове, в которой мечется отчаянная мысль: «А ведь кто то заложил, какой то осведомитель…»

Казенное лицо майора снова осветилось участливостью, добродушием. Ему хорошо знакомо это секундное смятение почти всех его собеседников, за которым может последовать все что угодно: кто начнет быстро, захлебываясь, выливать из себя виноватый лепет, кто захрипит и зло уставится глазами, потом из него клещами не вытащить слова, а кто и с остервенелым матом бросится на тебя. В эту секунду надо подставить «громоотвод».

– Курите, старлей, – пододвинул Костин пачку американских сигарет, снова сияя лысиной.



Черт его знает, как он «включает» эту штуку: только что была суконная плешь, и вдруг – такой шелковый абажурчик? Как бы то ни было, а «громоотвод» сработал. Зубов вздохом подавил раздражение и нелюбезно ответил:

– Не курю и вам не советую.



Майор удовлетворенно кивнул: ага, парень, значит, с крепкими нервами, можно не церемониться.

– А я не нуждаюсь в ваших советах, старлей, – перешел Костин на грубый тон. – Вы отвечайте по существу. Так что же это было – трусость или преступление?

– Ни то, ни другое, – успокоенно откинулся на спинку кресла Зубов.

– Какое такое «другое»? – перешел на крик особист.

– Вы не допускаете ничего другого? – Зубов уже начинал брать инициативу в свои руки, забавляясь фальцетным криком майора.

– Молчать! Здесь я задаю вопросы. В бою не бывает «другого». Или трусость, или сознательное предательство!

– Бывает, – чувствуя свое превосходство над необстрелянным, скрипящим новеньким мундиром майором, твердо сказал Зубов, стирая с подлокотников потные пятна.

– Любопытно. Просветите, пожалуйста, – начал было ехидничать Костин, но Зубов его оборвал, привстав над столом:

– Я пожалел людей, товарищ майор.

– Пожалел? Каких людей? – особист даже растерялся на мгновение.

– Обыкновенных. И наших, и афганцев. И больших, и малых…

– Что ты несешь? В другом месте расскажешь эти сказки!

– Моя совесть чиста, товарищ майор, – встал и выпрямился Зубов. – Не нравится, как я воюю, – берите роту и ведите сами.

– Запомни, старлей, ты теперь под нашим особым наблюдением.

– Не там врагов ищете! – не спрашивая разрешения, удалился Зубов, громко хлопнув дверью.
Бой у кишлака Кандибаг
С вершины каменистого хребта вот уже двадцать минут неистово, бессмысленно агрессивно, без умолку бьет по позициям разведроты душманский «ДШК». Огонь автоматических пушек советских БМП не пробивает каменную ограду, за которой прячутся отчаянные пулеметчики.

В окуляр с десятикратным увеличением Зубов разглядел мастерски сделанное каменное кольцо не меньше метра толщиной. Моджахеды умели строить такие гнезда, в которых без цемента груда камней превращалась в монолит. Видя эти сооружения, разведчики каждый раз удивлялись, не находя меж камнями ни одной щели хотя бы в мизинец толщиной. «Ну что ж, – принял решение ротный, – остается управляемая ракета». Он с особым почтением относился к ПТУРСу, сам, как правило, садился за пульт и еще ни разу не промахнулся. Прижавшись к окуляру, Зубов видел все: и как алая комета, послушная малейшему движению рукояти, неслась к цели, и как там, в «оборонке», этом каменном гнезде, при виде огненного дракона заметались моджахеды в предсмертном ужасе, как их, убегающих, снова отдергивало что то к пулемету. «Прикованные к оружию смертники», – спокойно констатировал Зубов и едва заметным поворотом рукояти вправо «положил» свое оружие точно под стенку «оборонки».

После взрыва наступила тишина. И в наушниках, и без шлемофона. Вытерев пот со лба и прижав к горлу ларингофоны, Зубов отдал приказ прекратить огонь, хотя и так уже никто не стрелял. Тяжело опираясь на выступы внутри башни, он вылез наружу и присел у опорного катка машины с теневой стороны.

– Ну и здорово же вы их! – восхищенно прокричал откуда то взявшийся Ержан.

– Да ну их! – устало отреагировал Зубов. – Водичка есть, джигит? Дай ка глотнуть. Пустыня в горле. – И жадно припал к фляжке, успевая спрашивать между глотками: – Раненые есть? Колонна в Асадабад дошла?..

Допив воду и выслушав подошедших вслед за Ержаном Вареника и Губина, что колонна, которую они сопровождали, уже на месте, что люди все целы, что из потерь только разбитый пулеметом триплекс на 675 й, Зубов вместе с утолением жажды почувствовал неизъяснимую ребячливость, неудержимое озорство. Бросил фляжку вверх и, когда Ержан протянул за ней руку, подсек его одной ногой, другой двинул Губина так, что тот отлетел метра на три, а руками обхватил Вареника и, повалив, катался с ним по земле, сквозь хохот повторяя его украинский выговор: «Трыплекс зломалы, хадюки!» Столько было хозяйской жалости в Гришиной интонации. Никто бы о нем и не вспомнил, если бы были другие потери… Удержаться от смеха невозможно. У командирской машины разведчики устроили кучу малу, заражаясь тем же молодым озорством, радостью живых здоровых людей, которых сегодня миновала участь, постигшая триплекс.

У потехи свой час. Какое то кем то отмеренное время можно кричать, хохотать, волтузить друг друга. И вдруг кончается оно, это божественное время озорства. Все, как по команде, вскакивают и смущенно отряхиваются.

– Ну вот и все! – обвел взглядом своих разведчиков офицер. – Собирайтесь обратно.

– Есть! – дружно ответили ротному солдаты, снова возвращаясь в уставную воинскую серьезность. Взводные Ержан, Губин и Вареник, проверив людей и оружие, по очереди доложили командиру о готовности.

– За мной в колонну марш! – скомандовал в ларингофоны Зубов, и машины с десантом на броне, лязгая гусеницами и поднимая хвосты густой афганской пыли, двинулись «домой», к Джелалабаду.


* * *
«Домой!» И хотя это не то заветное «Д о м о й!!!», которое живет где то в сокровенном уголке души, все же обратный путь не сравним с путем т у д а. Эти два часа до Джелалабада в расслабленном душевном «кайфе», когда и духота не так давит, и пыль не так горчит, когда уже знаешь, что на пути не должно быть неожиданностей, броня крепка и горючего достаточно, – эти два часа превращаются действительно в путь домой.

Зубов раскрыл планшет и положил сверху чистый блокнотный лист. Писать в этой мчащейся, прыгающей коробке было невозможно, но уже стало привычкой думать о доме, о жене, о дочке перед листом бумаги.

В следующей «коробке» у Ержана мысли настраивались на волну многочисленной родни Сарбаевых. Вот спокойное, всегда немного ироничное лицо отца. И тут же вспышка, как красочный слайд – Карлыгаш! Вот милое заботливое лицо матери. И снова – Карлыгаш. После брата – Карлыгаш. После сестры – Карлыгаш. И наконец, одна она – Карлыгаш, Карлыгаш, Карлыгаш…

А еще дальше, в колонне второго взвода, в кромешной афганской пыли неслась машина с полусонным улыбающимся Гришей Вареником, который бережно лелеял за закрытыми веками трогательную картину «родной полоныни», где в предвечернюю пору очень петь хочется.

А там, в хвосте колонны, разомлев и взопрев в духоте «проклятой коробки», мечтал о глотке хвойного холодного воздуха далекого Тугулыма Вовка Губин. Не часто баловала его своим появлением Сонька Прокушева. Да и он не открывал перед ней просторы своей фантазии. А уж если она совала в его мысли свой веснушчатый нос, как сейчас, становилось жарко от пылающих рыжих глаз… Он даже шлемофон сбросил, забыв строгую инструкцию быть на постоянной радиосвязи.

Бежит, бежит дорога в Тугулым… То есть в Джелалабад. Все равно – «домой». Но что это? Вот же поворот к пункту дислокации, а колонна несется прямо…

Губин, натянув шлемофон, вызвал на связь Вареника.

– Ты спав, чи шо? – ответил Гриша. – Новый приказ не слухав?

– Прекратить болтовню в эфире, – пронесся по наушникам злой голос ротного. – Еще раз повторяю для глухих: идем к Кандибагу на помощь «зеленым». Это приказ «первого». Всем соблюдать радиомолчание.

Зубов повел колонну к знакомому сухому руслу, по которому они в прошлый раз скрытно зашли в тыл к душманам. Снова его бросили против Каир Хана. Вот тебе и встреча, о которой они договорились молчаливыми кивками! «Как и почему столкнула меня судьба с этим стариком? – размышлял Зубов. – Какое предопределение в этой случайности? Почему я не могу его воспринимать, как всех, как любого врага? Как многих, которые были под моим прицелом? Как сегодняшние пулеметчики? Сколько их там разнесено моим ПТУРСом? Что за сила исходит от этого вождя, которая останавливает мою руку? Сковывает волю? И что за заколдованное место – аул Кандибаг? Расстрелянный, разбомбленный, сожженный, перепаханный снарядами – он живет и не сдается. Я мог бы его сломить тогда, но словно Провидение подтолкнуло: не делай этого».

Остановив колонну на дне сухого русла, Зубов поднялся на холм, с которого был виден и кишлак, и позиции «зеленых», пытавшихся войти в него с северной стороны, бессмысленно паля по несдавшимся дувалам. Тут же подъехал на БРДМ подполковник афганской армии, без обычного афганского приветствия заговорил тоном преподавателя по тактике:

– Итак, товарищ, ваша рота поставить задача – атаковать кишлак, овладеть первый рубеж оборона, захватить четыре дувала, затем удержать, пока наша батальона прочесать кишлак.



«Не заводись! Терпение!» – приказал себе Зубов, подавляя раздражение. И все таки не выдержал:

– Знаем, как вы прочесываете – ни кур, ни одеял не останется после вас. – Его взбесила наглая «хитрость» подполковника: заплатить за взятие кишлака жизнями не своих солдат.

– Ваш задач – выполнять приказ! – продолжал поучать афганский офицер. – Разве такой интернационалист?

«Ах ты, сволочь, – сверлил глазами афганца Зубов, и ты еще будешь меня воспитывать, гнида барахольная! Топчешься тут с двумя батальонами, чтобы потом поживиться барахлом Каир Хана. Еще и подмогу вызываешь, чтобы на спинах шурави ворваться в кишлак…»

– Ты будешь атаковать? – зло, без акцента спросил подполковник.

– Нет, не буду! – прокричал ему в лицо свой ответ Зубов, просчитывая все, что сейчас произойдет, пока афганский офицер влезет в БРДМ: минут через десять вызовет комбат. «Ты что вытворяешь? Я с тебя шкуру спущу, когда вернешься!»

– А я не вернусь, – уже не мысленно, а впрямь по рации отвечал комбату ротный в окружении напряженно молчавших сержантов.

– Как это ты не вернешься? – ревел голос комбата.

– А вот так. Никто не вернется. Все полягут.

– Что ты несешь? Доложи обстановку, – после секундной паузы спокойно спросил комбат. После доклада Зубова перешел на извиняющийся тон: – Мне тут по другому докладывали. Давят, понимаешь… Должны поддержать… Интернациональный долг…

– Но ведь рота устала. Мы же только что из боя, – начал канючить Олег в надежде, что отменят приказ.

– Прекрати! – оборвал его комбат. – Ты должен принять бой. Помоги «зеленым». Сделай что нибудь. Но сохрани людей! Понял? Тебе чем помочь: «вертушки» прислать или артиллерию для поддержки?

– Артиллерию, – подумав, сказал подавленно Зубов, а комбат обрадованно:

– Ну вот и молодец! Тебя поддержат «Гиацинты» из 306 й. Все, конец связи.

– Ну шо, товарищ старший лейтенант, пийдем на кишлак? – нетерпеливо спросил Вареник, как только Зубов скинул шлемофон. – Воны ж плотный огонь ведут. У лоб не пройти.

– Помолчи, Гриша, не дергай. И так тошно.

– Короче, сойди, любезный, с крышки гроба, не дави на душу! – перевел на свой язык Губин, на сей раз без обычной скоморошьей гримасы.



«Сделай что нибудь и не потеряй людей!». Легко сказать! Как тут выкрутиться? И почему я должен бить Каир Хана, которого я не хочу бить? И почему я должен помогать этому подполковнику, которому я не хочу помогать? И почему я должен сделать что нибудь, если я не хочу этого делать?

– Ну ладно, я вам устрою «что нибудь»! – решительно сверкнул глазами Зубов и начал отдавать команды сержантам.


* * *
Пока «зеленые» в лоб лупили по дувалам, Каир Хан спокойно взирал с башни на их позиции. Он был уверен в своих командирах, поэтому даже рация молчала в течение всего боя. Любая попытка «зеленых» пресекалась умелым плотным огнем. Но вот он заметил: в сухое русло втянулась колонна бронированных машин шурави. Эти собаки позвали на помощь. Тревожно вглядываясь в восточные сопки, среди которых скрылась смертоносная железная змея, он с удивлением увидел выскочившую на вершину холма одинокую машину и вышедшего из нее человека с биноклем. Место открытое, цель прекрасная. Каир Хан уже потянулся нажать кнопку рации, чтобы распорядиться «снять» этого растяпу, но что то подтолкнуло под сердце. Вместо рации он снова прильнул к биноклю и разглядел бортовой номер. «Шестьсот семьдесят семь», – прошептал Каир Хан, повторяя эту цифру как заклинание. Эта цифра уже однажды принесла спасение, когда оставалось только вспомнить Аллаха.

Не укрылся от вождя и характер разговора между шурави и афганцем. Так соратники не ведут себя: нервно, надменно, враждебно. «Кто ты, мой знакомец? – рассуждал Каир Хан. – Обещал прийти для беседы, пришел для боя. Судя по всему, «зеленый» требовал, чтобы шурави атаковали наши дувалы, а знакомец не хочет рисковать солдатами. Значит, позовут на помощь вертолеты или артиллерию. Минут через десять все станет ясно». Только теперь Каир Хан вступил в бой.

Его командиры сами, узнав о бронированном подразделении «зеленых», бросились усиливать правый фланг. Приказ Каир Хана их обескуражил: не только не укреплять восточную окраину кишлака, но и вывести оттуда всех бойцов, всех жителей. Быстро. Не таясь. На виду.

«Если мой знакомец с сердцем и душой, каким он мне кажется, то, заметив наш маневр, перенесет огонь в пустой район кишлака. Дай ему, Аллах, здравомыслия!»

И вот он, первый взрыв. Вместо стоявшего на восточной окраине пустого склада оказалась воронка, в которую он словно провалился. Трудно поверить, что он не провалился, а завис над воронкой грибовидным облаком пыли. Каир Хан вздрогнул не от взрыва. Ему было уже знакомо это грозное, очень точное оружие. Кажется, его называют «Гиацинт». Достаточно тому парню, чья машина носит номер 677, указать координаты любой точки, и все живое и мертвое в ней превратится в пыль. «И это точка, которая подо мной», – не успел испугаться вождь, потому что обрадовался второму взрыву. Снаряд ударил в давно брошенную неподалеку от того склада подбитую «Тойоту».

– Правильно, сынок, молодец! – выкрикнул вождь, убедившийся с третьим и последующими взрывами, что его предположения сбываются, что Аллах не лишил его дара читать в человеческом сердце правду. Непонимающе вождь смотрел на возникшего перед ним Масуда.

– Вы позвали, мой господин.

«Неужели позвал?» – не мог вспомнить он, чуть смущаясь, не догадывается ли Масуд, кого он назвал «сынком». Поняв наконец, что тот просто услышал голос господина, Каир Хан отдал распоряжение еще более загадочное:

– Передай командирам – не препятствовать машинам шурави, стрелять поверх голов.



Неповорачивающимся языком Масуд втолковывал по рации приказ, который не обсуждают. Командиры не обсуждали, но по бесконечным уточнениям Каир Хан с усмешкой отмечал, как трудно доходит до них смысл приказа. «Живы останемся – вот весь смысл, ослы тугодумные», – беззлобно ругнулся вождь, теперь уже без страха, почти с восхищением глядя на работу «Гиацинтов».

Перепахав восточную окраину, шурави развернутой цепью машин показались на холмах и лавиной кинулись на кишлак. Виляя между огромными воронками, они, не снижая скорости, прошли восточной окраиной и снова свернули в сторону сухого русла. Поднявшиеся за ними цепи «зеленых» вынуждены были снова залечь, а затем и отступить. «Сынок», – хрипло повторил Каир Хан и тяжело опустился на ступеньку башни, сжав в кулаке халат на груди, где зловеще и беспощадно кто то сдавил сердце железными пальцами.
* * *
Приказ о прекращении боевых действий Зубов получил, когда уже снова был в сухом русле. «Прикрывать отход батальонов народной армии», – раздраженно повторил он приказ своим взводным. Это означало: афганцы уйдут спать в свои казармы, а советской разведроте здесь ночевать.

Сумерки сгущались быстро, и по мере наступления темноты утихал бой. За обратными скатами высот, собрав и пересчитав людей, Зубов приказал устраиваться на ночлег, расставить посты, а сам, забравшись в первый десант БМП, укутался в спальник. Голова гудела, как телеграфный столб. Целые сутки нервного напряжения двух боев, длинных маршрутов истощили все силы. Скрытая игра со штабом, с «зелеными», да и со своими ребятами далась нелегко. «Зато нет даже ни одного раненого», – удовлетворенно подвел итог Зубов, отдаваясь усталости и уже проваливаясь в сон, в котором продолжались и пальба, и треск наушников, и жара, и пыль. Вперемежку с явью, где слышались еще голоса взводных, сжала сердце тревога, что Каир Хан ничего не понял и сейчас смеется над недотепой шурави.

– Ну насмешили мы духов сегодня, – ерничал Губин. – Сколько снарядов по пустым дувалам! Ержан, ты знаешь, сколько стоит один снаряд?

– Да пошел ты! – устало огрызнулся тот. – Не дороже головы. А она у тебя пока цела. Ты бы стрелять научился, а то и по пустым дувалам не попадал.

– Ну ладно, – не унимался Вовка, – пусть по пустым. Но комбата зачем обманывать? «Головы поднять нельзя. Патроны кончаются…» А патронов еще на месяц.

– Слухай, Ержан, – ввязался в разговор Вареник, – треба пидсказать командиру, нехай взвод Губина преобразуе в «ударную группу рейнджеров». Ось буде гарно! Нехай воны у лоб атакуют. А мы ще поживем.

На сей раз Губин не ответил. В тишине послышался приглушенный голос наблюдателя с башни командирской БМП:

– Пацаны, слева духи.

– Где, сколько? – подскочили сержанты.

– Метров двести от нас со стороны кишлака, – не отрываясь от бинокля ночного видения, доложил наблюдатель. – Один без оружия, двое вооруженных.



Ержан с шестью автоматчиками выдвинулся вперед. Глухо залязгав затворами, группа приготовилась к бою. Но духи повели себя странно: спрятавшись за камнями, вдруг все трое одновременно замигали фонариками. Кто то из ержановской шестерки не выдержал и шарахнул очередью по огонькам. Оттуда закричали:

– Шурави, не стреляй! – и еще чаще замигали фонариками.

– Прекратить огонь! – скомандовал Ержан, догадавшись, что это парламентеры, и закричал в темноту:

– Эй, бача! Иди сюда, не бойся.



Огоньки стали приближаться, и вскоре из темноты вышли на разведчиков трое афганцев. Сдержанно поздоровавшись, старший попросил провести его к «командору».

Разбуженный Зубов никак не мог понять, откуда пленные. Услышав имя Каир Хана, он наконец то шагнул из тревожного сна в ужасную явь: Каир Хан приглашал «командора» для разговора, в километре отсюда, в сухом русле.

После кошмарного сна можно проснуться и облегченно вздохнуть. А тут не знаешь, как унять нервную дрожь, какое принять решение. Но обстоятельства такие, что решение может быть только одно – идти. Игра зашла далеко. А игра ли это? Может быть, это и есть настоящая жизнь – разговаривать с врагом? А все остальное – вся эта война, маршруты, ловушки, маневры, дувалы – и есть дьявольская игра?

Но рассуждать некогда, надо идти. Оставив Вареника за старшего, наказав ему не докладывать об этой встрече по рации и прийти на помощь в случае чего, велев Ержану с шестеркой автоматчиков сопровождать его, Зубов жестом показал афганцам: ведите.

Минут через пятнадцать группа остановилась у обрыва. Афганцы дали понять, что дальше надо идти без сопровождения. Зубов обнял Ержана и зашептал ему на ухо:

– Слушай мою команду, Ержан. Я встречаюсь с Каир Ханом. Страшно, но я должен идти. Если поймешь, что это ловушка и меня попытаются захватить, бей из пулемета в самую гущу. Меня не жалей. Смерть лучше плена.

– Да вы что?! Товарищ старший лейтенант! – отшатнулся в ужасе Ержан, но Зубов прикрыл ему рот ладонью.

– Сделай, как я прошу. Другого выхода не будет. Иначе скажут, что я ушел добровольно, – вколотив в сознание Ержана неотвратимые истины, ротный стал спускаться с обрыва вслед за афганцами.



Он понимал душевное смятение деликатного Ержана, который сейчас прижимается к резиновому прикладнику ночного прицела и не будет спускать со своего ротного светящихся глаз. Если это прощание, то хотелось бы проститься не так, не наступая командирским сапогом на нежную душу. Но что делать? Как ни странно, но именно Ержан с его обостренным чувством долга способен выполнить этот трагический приказ. Такой приказ не каждому дано выполнить. Губин в истерике начнет дырявить небо, у Вареника одеревенеет палец и не нажмет спусковой крючок.

Зубов оглядел неширокий каньон, который высветила в этот момент луна: «Где то там, на теневой стороне, Каир Хан. Он меня видит, я его нет». Все по правилам военной предосторожности. Тоскливо и пронзительно заныло сердце. «Зачем я здесь, в самом центре Пуштунистана, без оружия, под этой мертвой луной? Чего ищу, какой во всем этом смысл? Что меня ведет? Почему я доверяю врагу? Ведь здесь, в этом каньоне, может быть мой конец. Скоро. Через минуту. Сейчас. Но даже струсить и уйти уже невозможно. Хорошо, что Ержан держит на прицеле…»

Из тени на лунный свет вышла группа людей. «Почему так много? – похолодело в груди. Зубов четко представил, как напряглись и побелели пальцы у Ержана на пулемете.

Негромкий старческий кашель, несколько афганских слов, трое остановились, двое продолжили медленное движение навстречу. Зубов уже узнал Каир Хана и его неизменного спутника Масуда. Отлегло от сердца, словно увидел своих. «Своих», – подъехидничал над собой.

Рукопожатие. Молчание. Пристальный взгляд глаза в глаза. Еще молчание. Наконец, посыпалась глуховатая, с придыханием афганская речь. Масуд переводил:

– Как мал этот мир, командор. Но как много в нем горя! Зачем такие молодые и красивые парни, как ты, не трудятся мирно на родине, а далеко от нее, в чужой стране, творят убийства и насилие? При этом свои жизни подвергаете риску.

– Мы выполняем интернациональный долг, – вполне официально, как и подобает на переговорах, отвечал Зубов. – Нас сюда пригласил афганский народ.

Глаза Каир Хана сверкнули холодным лунным блеском:

– Афганский народ – это мы, а не продажные политики Кабула. А мы вас сюда не звали!

– Вы сжигаете школы, убиваете и грабите тех, кто подчиняется новой власти.

– А вы бомбите наши кишлаки за то, что мы не хотим, чтобы нами помыкали из столицы. Пока живы пуштуны, мы будем бить вас, оккупантов, – спокойная речь вождя брызнула эмоциональным всплеском.



Зубов решил держаться на равных, не давать спуска. Поэтому тоже повысил тон:

– Вы не сражаетесь! Вы убиваете в спину! Прикрываетесь женщинами и детьми! Глумитесь над трупами!



Ярость старика нарастала.

– Если вы пришли защищать афганский народ, то защищайте нас от кабульских шайтанов, попирающих законы Аллаха и обычаи предков. А вы давите нас танками. Моджахеды, может быть, и глумятся над трупами, а вы глумитесь над живыми.

– Кто давит людей танками? – тоже перешел на крик Зубов. – Мы сражаемся честно. Я не раз видел спины ваших «борцов за веру». Я солдат и выполняю приказ. Мы воины, а не бандиты.

Близкий разрыв НУРСа опрокинул всех троих на землю. В пылу спора они не услышали приблизившихся со стороны Джелалабада патрульных вертолетов, невидимых в темноте. Вертолеты периодически наугад били ракетами в «предполагаемые места прохода душманских караванов».

Каир Хан кряхтя, с помощью Масуда, поднялся, отряхнулся от пыли и плюнул в сторону рокота вертолетов. Зубов присел на камень и стал вытирать с лица кровь: посекли камешки от взрывной волны. Спор прекратился сам собой. Старик, сердито сопя, ходил взад вперед, заложив руки за спину. Олег поднялся с решимостью попрощаться и уйти. Но Каир Хан неожиданно заговорил по домашнему спокойно, словно продолжил приятельский разговор:

– Послушай, командор, мы не переубедим друг друга, но при этом надо оставаться людьми. Судьба распорядилась так, что мы должны воевать друг против друга, каждый уверенный в своей правоте. Ты не похож на других шурави, и я к тебе испытываю доверие. Тебе, как и мне, противно убивать ради самого убийства. Иначе не тратил бы столько снарядов на пустой дувал, – вопросительно улыбнулся старик, ища на лице собеседника подтверждение своей догадки. «Ага, понял, значит», – в ответ улыбнулся Зубов, и этот обмен улыбками, как обмен верительными грамотами, стал кульминацией переговоров. Земля, небо, луна, каньон, видимые трое моджахедов у теневого обрыва, невидимые шестеро автоматчиков с Ержаном на обрыве за спиной – все стало обычное, привычное, н е с м е р т е л ь н о е. Ержану не нужно будет нажимать на спусковой крючок.

– Все в воле Аллаха, никто не знает, где и как будет сводить нас судьба. Возьми, командор, вот это… – Он достал из складок накидки портативную радиостанцию «уоки токи». – Она настроена на мою волну. С ее помощью тебе будет легче вести правильный огонь. – Каир Хан уже откровенно закреплял достигнутый договор цепким сверлящим взглядом. «Вот оно что… – опять тревога кольнула сердце. – Он же мне предлагает сговор… А разве я его уже не веду? А разве его не подтвердил прошедший бой? Брать или не брать радиостанцию? Опять надо принимать решение под пристальным взглядом».

Зубов отвел глаза, сунул рацию в карман комбинезона и поспешно попрощался.
Гауптвахта
– Склад на краю «зеленки»? – прервал Зубов комбата. – Не поверю! Духи никогда этого не делали. Это ловушка, и я в нее не полезу.

– Пойдешь, говорю! – Глаза комбата полыхнули яростью. – Сведения надежного человека, – чуть сбавляя тон, добавил он (посылать роту на опасное задание с криком и руганью – себе же хуже. Потом, в случае неудачи, хоть стреляйся). Но этого Зубова и уговором не возьмешь.

– Неужели забылось, товарищ подполковник, как такой же «надежный человек» завел Шпагина на гибель? – Голос Зубова зазвенел натянутой струной.

– Вы же разведчики, дорогой старлей! За этими РС ходили черт знает куда, а тут под носом, охраны всего четыре человека.

– Не делают духи склады на открытом месте.

– Пойми, старлей дуралей, ракеты эти – для ночного обстрела Джелалабада. Поэтому и притащили их так близко. Не успеешь взять сегодня, завтра они сами сюда прилетят.

– Но, товарищ подполковник…

– Молчать! – не выдержал корректного тона комбат. – Одно из двух, ротный: или ты идешь на Сурхад и берешь склад, или… шагом марш под трибунал!

– Есть! – вяло козырнул Зубов, поняв, что «демократизм» комбата исчерпан. Надо повернуться кругом и идти выполнять задание. Но он продолжал возвышаться над комбатом коломенской верстой, уже прокручивая в уме детали предстоящей операции.

– Ну, чего еще? – удивленный паузой, спросил комбат.

– Дайте танки из бригады. Для усиления.

– Хорошо, – и обещал, и выразил удовлетворение концом трудного разговора комбат.


* * *
И поползла бронированная змея в сторону ГЭС «Дарунта», сквозь пыль отражая горячие лучи полуденного солнца, настороженно ощетинившись вправо влево стволами автоматических пушек, оружием облепивших броню разведчиков. Зубов изредка взглядывал на сидевшего среди солдат афганца. И самого его не покидало предчувствие обмана. Но комбат верит этому «наводчику». «Делу Саурской революции предан…» – зачитывал слова из характеристики. «Предан…» Преданность и предательство, к сожалению, проверяются только в бою.

Вспомнился Мухамед голь, с которым зашли в ловушку. «Интересно, почему я тогда заступился за него перед Шпагиным, который в момент прикончил бы его? Ситуация была нервная. Не до сантиментов. А мне почему то было ясно, что Мухамед голь не провокатор. Сейчас же нет причин, а я не верю этому проводнику».

Зубов дал команду резко изменить направление движения влево и увидел, как заерзал афганец, но постепенно успокоился, видя, что «змея» все же приближается к Сурхаду. Да, подозрение в провокации не проверишь, пока беда не грянет. Вот и Ержан не отходит от афганца. У Ержана безошибочная интуиция. Да и у самого Зубова, как и у всех, кто больше года воевал в Афганистане, вырабатывается свое, «десятое» чувство – чувство присутствия врага. Помнится, Шпагин говорил, что у него вдруг глаза начинали слезиться, как от дыма, если приближалась опасность, хотя вокруг не было признаков духов. У кого то ладони начинали потеть, у кого лицо гореть, один признавался, что духов печенкой чует: как заноет, значит, они где то тут.

У Зубова напрягался позвоночник, нудно, тягуче, до ломоты. Потом в бою это проходило, вернее, не замечалось. Но перед боем или с приближением опасности срабатывал этот «миноискатель». Вот и сейчас «прибор» подавал сигналы. Но не арестуешь же проводника только потому, что «моя спина подсказывает».

Поворотом влево Зубов подвел колонну к «зеленке» со стороны советских застав, не так, как нанесли ему на карту штабные стратеги. Колонна вышла на гряду сопок и растянулась той же змеей меж ними. Спрыгнув с брони, Олег стал в бинокль разглядывать «зеленку».

– Не туда смотри, командор! – услышал он за спиной голос афганца.

– А куда? – обернулся к пуштуну Зубов.

– Вон туда! – вместе с наводчиком замахали руками Губин и Вареник, возбужденные предвкушением удачи.

– Бачите, четыре духа. Мий взвод зараз визьме!

– Очередь моего взвода! – протестовал Губин. Только Ержан никуда не рвался. В его глазах Олег прочел то, что и его мучило, – сомнение. Уж слишком беспечно поставлен и оставлен этот соблазнительный склад. Не иначе, в сурхадской «зеленке» засада.

– Пайдем, командор! – торопил пуштун. – Харашо пайдем. Всего четыре охранник! – И показывал растопыренные четыре пальца.

Зубов опустил бинокль и присел чуть в стороне на валун.

Позвоночник ныл, гудел, как телеграфный столб. «Чую ловушку. Чем доказать? Жизнями солдат? Нет, дорогой комбат, не стану я рисковать жизнями ради ваших гипотетических РС, за которыми охотятся все, но ни одну еще не схватили. Понимаю, ордена светят, но ни себе, ни вам я этого удовольствия не доставлю. Если там есть, пусть взлетят на воздух».

Приняв решение, он резко выпрямился, велел позвать к себе операторов БМП и наводчиков танковых пушек. Вареник, Губин, Ержан и пуштун недоуменно переглядывались. Такого еще не было, чтобы боевое задание проходило мимо командиров взводов. Им оставалось только наблюдать, как ротный что то втолковывал операторам и наводчикам, тыча пальцем в «зеленку».

Получив задание, солдаты веером рванули от ротного к своим машинам, и через минуту вся броня загрохотала канонадой.

Ержан бросился за пуштуном, который побежал к Зубову с криком:

– Не надо стрелять! Идти надо! Там мирный житель!



Зубов, не глядя на пуштуна, протянул ему бинокль. Но тот, побелев от ненависти, отступил на шаг и рванул нож из чехла. Ержан воткнул ему в спину ствол автомата:

– Не дергайся, душара! Пристрелю!



Афганец заметался, суетливо нашарил в подсумке апельсин и разрубил его пополам, будто для этого и вытаскивал нож. Угодливо протянул половину Ержану, но ее взял повернувшийся к ним Зубов.

Оставшиеся без дела разведчики с открытыми ртами, чтобы меньше глохнуть от канонады, смотрели, как над «зеленкой» поднимались клубы пыли, гари, копоти, и не заметили, когда наступила тишина.

Все произошло неожиданно быстро, ураганно, как бы отстраненно от них. Словно бы фильм посмотрели.

Сконфуженно снова усаживались на броню, чтобы еще засветло вернуться домой. Геройски рвавшиеся в бой Губин и Вареник не смотрели друг на друга. Ержан не сводил глаз с пуштуна, который словно тихо свихнулся: то злобно сверкнет глазами, то заискивающе улыбнется, то побледнеет, то почернеет…

Оставляя за спиной столб пыли и дыма над тем местом, где был склад или не был склад.
* * *
Комбат даже не делал попытки держать себя в рамках приличия.

– Идиот! Негодяй! – кричал он, размахивая руками. – Тебе что было приказано? Захватить, а не уничтожить! Кто тебе разрешил изменять приказ? Под суд пойдешь! Из партии вылетишь! Ошибся я в тебе, Зубов, сильно ошибся. Под арест! Немедленно!



Стоявший у двери Зубов, где на него набросился, едва он вошел, комбат, вдруг двинулся всей своей громадой на подполковника. Тот даже отпрыгнул в сторону. Не обращая на него внимания и медленно стягивая с себя нагрудник с боеприпасами, Олег подошел к столу, за которым сидел майор из особого отдела. Положив автомат и нагрудник на стол, Зубов наклонился над особистом и устало проговорил, словно давая поручение подчиненному:

– Майор, проверь это дело. Афганца наводчика проверь. Как человека прошу. Не мог я ошибиться.



И разогнувшись, почувствовал облегчение в позвоночнике.
* * *
Низкий потолок гауптвахты, казалось, придавил воздух, сжал его до невозможной температуры и духоты. Зубов повалился на кровать и закрыл глаза. Вошедшие вслед за ним дежурные по офицерской гауптвахте – старый прапорщик и молоденький акселерат, на голову выше прапорщика, – робко стояли у порога, как бы ожидая от офицера команды.

«Ну, чего вам? Вы тут командуете, а не я», – подумал Зубов, расстегивая ворот. Прапорщик, дождавшийся обращенного на себя взора офицера (а кто на гауптвахту идет весело?), лицом, плечами и всей фигурой изобразил сожаление, что ничем не может облегчить положение «посаженного».

– Я тут… это… завтра в отпуск…. Так вот… сержант Носков, – отрекомендовал он долговязого, стоявшего за спиной.

– Тебя как звать то? – спросил Зубов Носкова, когда, чуть потоптавшись и не услышав от «посаженного» никаких слов, прапорщик удалился.

– Василий, – хрипло прокашлял сержант.

– А чего у тебя, Василий, лычки на погонах выцветшие? Давно здесь?

– Да нет, такие дали.

– Ты вот что, Василий. Позвони ка в разведбат, найди сержанта Губина и скажи ему, что ротному, мол, жарко.

Василий понимающе улыбнулся: все знают балагура Губина. В нынешнем положении старшему лейтенанту только юмором и спасаться, а он, Василий, понимает и одобряет шутку.

– Ты понял, Василий? – строго, не отвечая улыбкой на его улыбку, спросил Зубов и отвернулся к стене, показывая, что будет спать.



В скукоте гауптвахты такое поручение для дежурного – подарок судьбы, развлечение. Предвкушая веселую болтовню с Губиным, сержант вскоре позвонил в разведбат.

– Передай старшему лейтенанту, что опахало обеспечим, – серьезно пробубнил Вовка.

– Гы гы! – попытался включиться в Вовкин юмор Вася, но озадаченно услышал зуммер отбоя. Вспомнив, что сегодня суббота, значит, гонят киношку, он побежал туда, раз с Губиным «кина» не вышло.

Вернувшись, Вася с изумлением увидел вделанный в стену камеры № 12 кондиционер. На дверной ручке – картонка с надписью: «Не мешать отдыхать!». Плевать Вася хотел на это неуставное объявление! Он решительно потянул за ручку, сорвал картонку и еще больше изумился. Над кроватью появилась полка с книгами, на тумбочке магнитофон, на полу рядом с ящиком минеральной воды свистел электрочайник.

– Захади, дарагой, гостем будешь! – широким жестом с кавказским акцентом пригласил Зубов Васю и принялся открывать банку «Си си». – Как дела на воле? Что слышно? Что говорят обо мне?



Вася ошалело крутил головой, оглядывая весь этот негауптвахтный комфорт, и молчал. Наконец, в нем вызрела реакция:

– Товарищ старший лейтенант, а как же это? Ведь не положено. Меня самого посадят, если узнают.

– А ты никому не говори.

– Как же не говорить? Ведь начальники караула…

– Каждый начальник караула может оказаться на моем месте, – загадочно проговорил Зубов. – Ладно, Вася, Аллах не выдаст, свинья не съест. Иди, спать буду.

Еще не было в его сознательной жизни столько сна подряд. Убаюкивало мерное рокотание кондиционера, холодные струи заставляли кутаться в одеяло, дремота благостно растворяла в груди горький комок обиды и тревоги. В мареве сонных грез всплывали лица жены и дочери, родителей. Не просыпаться бы!
* * *
Чекисты все же «раскололи» «наводчика». По сговору с душманами он вел разведроту Зубова в ловушку. Когда об этом доложили комбату, у того исказилось всегда спокойно холодное скульптурно правильное лицо. В глазах засветилась радость, что Зубов, его офицер Зубов, не виноват и честь батальона будет восстановлена, а из черной дыры открытого рта должен был вот вот вырваться крик боли и раскаяния, но так и застрял, захлебнувшись в досадливом кряке.

«Как же теперь быть с посаженным на гауптвахту самолюбивым бунтарем? О происшествии знают во всех частях джелалабадского гарнизона. Пойдет гулять легенда, как дуролом комбат зря обидел талантливого командира роты. Что же делать? Послать кого нибудь, чтобы передал приказ об освобождении? Но надо знать характер этого строптивца. Откажется выходить, стервец. Потребует «наказания виновных, восстановления попранной справедливости». Чего доброго, в Кабул «телегу» пошлет, мол, боевого офицера «с грязью смешали». Придется идти самому, хоть это и унизительно. Не пристало комбату перед ротным извиняться. Мало ли что бывает?! Ну накричал, оскорбил… Мне, что ли, не приходилось? В армии да в боевой обстановке… Проглоти и не кашляй! А перед этим, видишь ли, надо расшаркаться. Да еще неизвестно, соизволит ли его светлость принять твои извинения. Ишь, какое поколение пошло», – рассуждал сам с собой комбат, а ноги несли на гауптвахту.

По старой командирской привычке он начал с разноса выскочившего ему навстречу с рапортом начальника караула. Всегда найдется статья Устава гарнизонной и караульной службы, которую в точности не выполняют. Переходя от камеры к камере, ожидая за каждой очередной дверью Зубова, распекая зычным баритоном начальника караула, комбат уже разговаривал с ним, зная, что тот его слышит.

– А ты не ерепенься, не ерепенься! Подумаешь, какие мы нежные! Сделал начальник замечание – мотай на ус и претворяй!



Открыв дверь с номером 12, комбат сразу догадался по комфорту о зубовской самодеятельности и обрадовался возможности позубоскалить, с юмора легче начинать тяжелый разговор.

– А это что у вас тут, товарищ начальник караула? Филиал санатория «Фирюза»? Или кабинет интенсивной терапии?

– Никак нет! – подавленно, механически отвечал начкар, которому не до юмора.

– Кто здесь сидит? Или лежит? – взглянув на завернутую с головой в одеяло мумию на кровати, как можно равнодушнее спросил комбат.

– Старший лейтенант Зубов.

– Где вы видите старшего лейтенанта? Если бы Зубов был здесь, он приветствовал бы своего комбата, как положено по уставу, так или нет? А здесь, видите, никого нет.



Комбат прошел к кровати и неожиданно плюхнулся на спину Зубова. Увесистый, в сотню килограммов «аргумент» подполковника озадачил Олега. Ничего не придумав, он решил молча терпеть.

– У уф! Отдохнуть немного здесь от жары, что ли? – устраиваясь поудобней, сказал комбат и попросил начкара открыть бутылку минеральной воды.

– Вы для чего сюда поставлены, прапорщик? – между глотками начал рассуждать подполковник. – Если вы заявляете, что в этой камере находится Зубов, а его нет, то как мне вас понимать? – Начальник караула и хлопающий глазами над его головой Вася отвечать, естественно, не могли. А комбат загадочным беззлобно ворчливым голосом продолжал: – Если перед вами отбывающий наказание офицер, вы обязаны его содержать в строгости и никуда не выпускать. А если вы знали, что офицер Зубов ни в чем не виноват, создали для него комфортные условия, да еще и самовольно отпустили, то значит – что? – вы превысили свои полномочия.

Намек подполковника дошел до Зубова. Радостная волна надежды подбросила его и скинула комбата.

– Ба! – закричал подполковник. – Зубов действительно здесь! А то думаю, куда наш герой запропастился?



Слово «герой» еще больше вселило в Зубова уверенности, что комбат пришел не зря, что обвинения будут сняты, но он все же сдерживал себя в напряженном недоверии.

– Идите ка, ребята, по своим делам, – махнул комбат в сторону повеселевших караульщиков. – А ты вставай, поговорим.

– Чего говорить! Читайте приговор.

– Приговор так приговор! Вот твой партбилет, удостоверение. Ты был прав, провокатора подсунули… Давай забудем, что наговорили в сердцах. Да и некогда сейчас. Твоя рота переходит под командование опергруппы армии. Под Хостом дорогу через перевал надо пробивать. На тебя – личный приказ. Один день на сборы, послезавтра выходишь.



Выслушивал комбата Зубов уже с застегнутым воротничком, вытянувшись по уставному. По увлажненным его глазам комбат понял, что прощен, что извинений формальных не требуется, и крепким мужским рукопожатием инцидент был исчерпан.

Не позволявший ни на миллиметр сократить дистанцию между ним и подчиненным, сегодня комбат был неузнаваем, непривычно размягчен. Уже одно «сидение» на спине Зубова и разыгранный им спектакль никак не вязались с обликом сурового командира, к которому он приучил всех. И Олег почувствовал, что сквозь застегнутый подполковничий мундир пробивается что то «гражданское», не военное. Его тоже потянуло к этому «сухарю». Еще мгновение, и они обнялись бы, но комбат, глухо откашлявшись, сказал:

– Завтра приезжает мой заменщик. Будь здоров! Не поминай лихом. – И еще раз тряхнул руку ротного.


<< предыдущая страница   следующая страница >>