Сергей Викторович Баленко - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Сергей Викторович Баленко - страница №2/7


«Атланты XX века»
Огромный материк под названием «Советский Союз», возникший в начале ХХ века и сыгравший существенную роль в истории человечества, причем настолько существенную, что будущие историки, несомненно, весь ХХ век будут рассматривать как век Советского Союза. Ни исследованием причин, ни оценками произошедших явлений мы здесь заниматься не будем – надеемся, что будущие историки в них разберутся. Мы же, возможно, поможем им россыпью богатого фактологического биографического материала. Эти россыпи – «душ золотые россыпи» – представляют собой оборванные на взлете молодые жизни последних «атлантов», последнего поколения, сформированного советской «Атлантидой».

Авторы составители этой книги уже много лет занимаются выпуском многотомной Книги Памяти солдат и офицеров соединений и частей специального назначения, погибших в Афганистане в 1979–1988 годах. Собирая и как бы воскрешая из небытия портреты характеристики этих «атлантов», склеивая их из сохранившихся биографических и документальных свидетельств, писем, воспоминаний родственников, друзей и сослуживцев, из фотоснимков, стихов и песен, мы почувствовали, что «воскресшие» всем своим молодцеватым десантным строем, ясным взором и без преувеличения золотым блеском душ «не довольствуются» ритуально траурной ролью очерков эпитафий. Они, оставленные границе эпохи, которая назовется «перестройкой», в отличие от своих сверстников, ушедших в новые времена и живущих сегодня совсем другой жизнью, являют собой некий феномен чистого продукта эпохи.

Так возник замысел этой книги. Не слишком оригинальное название «Последние из СССР», ассоциативно напоминающее «Последний из могикан», все же близко подходит к нашему замыслу: да, в наших руках находится прямое свидетельство «исчезнувшей цивилизации». Уникальнейшее свидетельство. Со всеми нами, со страной, с миром произошли разительные перемены, в которых афганская война (официально: «введение в Афганистан Ограниченного контингента советских войск») была пусть и не главным (определяющим) эпизодом, тем не менее именно момент ее окончания, снимок последнего бронетранспортера, возвращающегося «из за речки» по мосту с радостными солдатами и развевающимся красным знаменем, стал неким символом границы эпох.

Возвращающиеся на броне солдаты въехали уже в другую страну, не в ту, которая их направила исполнять «интернациональный долг». Им еще предстояло пройти шок «афганского синдрома» и курс «шоковой терапии», в результате которых (да и в силу возраста) они уже другие, не те «воины интернационалисты» – уже не «чистый продукт» той эпохи. А те их сверстники, оставшиеся «за речкой» вечно молодыми (вернее, возвратившиеся в свой Союз раньше – в «черных тюльпанах»), застыли перед вечностью, как мамонты, вмерзшие в толщу исторического льда.

Мы их уважительно пакуем в мраморно гранитные обелиски, экспонируем за стеклами музейных витрин, тиражируем на страницах книг памяти, но остается что то недоговоренное, недоосмысленное, недочувствованное, недолюбленное… Из под глянцево холодных граней памятников, сквозь равнодушную прозрачность музейного стекла глядят на нас изумительной искренности глаза советских мальчиков и словно укоряют в чем то. Да, трудно принять этот укор, но и не менее трудно избавиться от него. Ведь эти мальчики – наше детство и юность. Большинство взрослого социально и духовно активного населения сегодняшней России и стран СНГ – оттуда родом, из той «Атлантиды». И не то чтоб глаза тех мальчиков корят нас в забывчивости, – нет, не о том они, не о личной памяти.

И не они задают вопросы. Это мы – мальчики, вглядываясь в родные лица остановившихся в вечности друзей, вдруг с беспокойством безвозвратной утраты, с ощущением словно по нашей вине совершенного предательства начинаем остро чувствовать прошедшие в нас болезненные изменения и как бы виноватиться перед ними, перед их незамутненной праведностью.
* * *
Никуда не уйти от извечного, еще давними предками установленного правила: о мертвых хорошо или ничего. Разумеется, и наш разговор его не нарушит. Но в ответ на возможную хотя бы и косвенно молчаливую ссылку на это правило, буде такая возникнет у нашего читателя, скажем со всей определенностью: не мы собирали этот материал. Война сделала такой социологический срез поколения и конкретного времени, какой вряд ли доступен иными методами. Правда, у могил под ружейные залпы прощания часто повторялись слова: «Смерть выбирает лучших». Но это, конечно, извинительное преувеличение. Да оно и не мыслится таковым в эмоциональной атмосфере похорон. Перед лицом небытия каждая человеческая жизнь предстает во всем великолепии неисчерпаемо чудесного творения, что было бы кощунственным сравнивать чьи то достоинства или недостатки.

Но вот они, наши «атланты», собраны на «плацу» Книги Памяти. Выстроены шеренгами по годам гибели и географии захоронений. Иных отличий теперь у них нет – что рядовой, что подполковник, что девятнадцатилетний холостяк, что озабоченный отец семейства. И у нас, работающих над страницами Книги Памяти, возникает дерзновенный по сути, но необходимейший методологический вопрос: как воскресить человека для памяти? Имя, даты прибытия (в этот мир) и убытия (в мир иной), факты биографии, документы, награды, звания – все это не более, чем регистрационные отметки в актах гражданского состояния. Они уже запечатлены по коду судьбы живого человека, и их повторение ничего не добавляет ни облику, ни памяти об исчезнувших из жизни.

Начинается «воскрешение», когда среди вороха мертвых отпечатков мелькнет искра душевного огня, чем жив был человек помимо зарегистрированных важных дат, отметок в аттестате, росписей в ведомости о зарплате, в ходатайствах, заявлениях, разрешениях, отказах… Все эти факты важны и нужны: они, как переплетенные нити координат промелькнувшей жизни, создают канву для портрета воскрешаемого. Но никакой рисунок, никакая цветовая гамма не лягут на эту канву без нетленных искр, незримо, но памятно оставляемых каждым жившим. Они, эти искры, вдруг вспыхивают в самых неожиданных местах: в просьбе прислать семена белорусских цветов (вдруг да приживутся в Афганистане!), в жалости к афганскому крестьянину, пашущему деревянной сохой, в нежном поглаживании ладонью встреченного в далеком краю «земляка» – тепловоза родного Коломенского завода, в нескрываемом мальчишеском бахвальстве перед родителями: «Ваш сын Витя, ВДВ», в «святой правде» о «культурной» службе в «Монголии», где на каждом шагу апельсины и персики (охраняемые от волнения родители с холодом в груди догадываются, что в Монголии апельсины не растут, что сын служит в опасном Афганистане), в тысячах тому подобных движениях души. И каждая такая «искорка» выхватывает из тьмы живой образ живого человека.

И вот эти то «живые советские мальчики» смотрят на нас, сегодняшних, словно узнавая и не узнавая нас среди знакомых и как бы незнакомых улиц. Они слышат наши разговоры, смотрят телефильмы, наблюдают за нашими поступками… и много много вопросов накапливается в их ясных глазах. Какой молчаливый, невысказываемый диалог происходит между нами?

«Услышав» их голоса, увидев их «живые» душевные порывы, нам захотелось рассказать о них без «хрестоматийного глянца», как говорил поэт, вывести их из мемориальной строгой торжественности и языком повседневности, взятым из их будней, нарисовать портрет поколения. Поколения уникального. Оно еще живо, не ушло в мир динозавров и мамонтов, но в силу разительных перемен в мире, стране и народе вдруг превратясь в историческую реликвию.

Да, социологический «срез» поколения, который сотворила афганская война, уникален еще и в том дополнении, что он, как срез свежеспиленного дерева, не только дает возможность прочитать по концентрическим кругам какие то содержательные характеристики, но и наглядно являет миру трагический символ «распиленного» надвое единого организма. Да, оставшиеся «вершки» еще живут, цветут и благоухают, производят потомство, пока дозреют до рыночных товарных кондиций, а «корешки» со святой уверенностью в благородстве своей миссии посылают наверх так необходимые организму жизненные почвенные соки, и эти соки недоуменными прозрачными слезами сверкают на свежем спиле теми самыми «искрами»…

Более тридцати тысяч срезанных афганской войной молодых жизней остались «корешками» того последнего дорыночного поколения, которое своими «вершками» стало и первым рыночным. В своей раздвоенности, роковой половинчатости поколение «афганцев» остро чувствует боль «распила», как чувствует инвалид боль в ампутированных ногах.
* * *
Не мальчики, но мужи продолжают жизнь этого поколения. На его долю досталась судьба похуже, пожалуй, всех поколений, проходивших через войну. Их далекие прадеды доносились до них гулом Гражданской войны с ее тачанками, «максимами», звоном клинков, «револьверным лаем». Трагизм ожесточенной ярости брата против брата к их рождению уже смягчился грустным лиризмом найденной в шкафу буденовки, песен о пробитом комсомольском сердце, о комиссарах в пыльных шлемах.

А деды их, прошедшие самую кровопролитную Великую Отечественную, трагически и не воспринимались. В блеске орденов и медалей – «наши деды – славные победы!» – героическим ореолом окружено и имя каждого павшего на той войне. Ореолом защитника Родины, павшего в борьбе с иноземными захватчиками.

Какими жертвами пали мальчики «афганского» поколения? Во имя чего были отданы их молодые жизни? Вот вопрос, который оглушил (употребим такой глагол) вернувшихся оттуда на броне радостных, оставшихся в живых «афганцев». Ни в Гражданскую, ни в Отечественную такой вопрос не мог возникнуть ни в одном, даже извращенном уме. «Оглушенный» «афганец» встретился с пустым деидеологизированным взглядом чиновника:

– А я тебя туда не посылал!



Страна переключила клеммы, поменяла плюсы на минусы. Тот самый враг, стоявший за спиной моджахедов и подсовывающий им в руки «стингеры», чтобы сбивать наши вертолеты, вдруг оказался «лучшим другом» деидеологизированного чиновника. Что оставалось «афганцу»? На день ВДВ в парке рвать на себе тельняшку, наяривать на гитаре:
Афган, твою мать!

Командир, твою мать!

Кандагар, твою мать!

И Кабул, твою мать!
Опаленная и пропыленная Афганистаном душа живого «атланта» металась между отчаянием ожесточения, безразличием примирения с действительностью и пронзительной памятью о чистых и светлых глазах ушедших в небытие вместе с «Атлантидой» своих друзей. Ведь там, в их глазах, осталась чистота и незамутненность собственных душ тех, кто продолжает жить. Сегодняшний «афганец» вместе с тем чиновником тоже считает, что напрасно его «туда» посылали. Возможно, были какие то другие ходы политической истории, да недоставало государственной мудрости. Потому мальчики погибли зря?! Ну нет! Как только доходит до этого заключения современный «афганец», восстает в нем весь его прежний дух, подкрепленный молчаливым согласием застывшего строя друзей «атлантов».

Нельзя же так беспардонно опрокидывать на прошлое свои сегодняшние страсти! Мальчики служили великой стране, присягали на верность любимой Отчизне (любой пафос уместен для характеристики их морального состояния). Страна вручила им мощное современное отечественное оружие, посадила на могучие свои самолеты и отправила в соседнюю страну по просьбе дружественного правительства для оказания ему помощи в борьбе с контрреволюцией. Названа эта акция была выполнением интернационального долга. И сами они были названы «воинами интернационалистами». Ничего унизительного, тем более презрительного, как это пытаются навязать обществу некоторые «задним умом крепкие» чиновники и политики, не было в их красивом имени.

Не было ничего позорного и в их поведении в чужой стране. Не они разделили афганский народ на враждующие половины, а логика войны заставляет быть для кого то другом, для кого то врагом. В афганском слове «шурави», которым были названы эти воины, нет ничего враждебного, подобного слову «янки» или «самураи». Не оккупантом, наемным солдатом контрактником ступил на афганскую землю советский мальчик. Ей же ей, в голове и душе каждого из них светился теплый огонек «интернационального счастья», который он нес с собой. Разительная социальная и культурная отсталость страны была так наглядна, что без дополнительной «идеологической обработки» наш солдат убеждался в справедливости официальной версии своей благородной интернациональной миссии – помочь революционной партии НДПА совершить рывок, подтянуть Афганистан из Средневековья к современности.

Об этом следует говорить, потому что недобросовестные авторы, освещающие негативно присутствие советских войск в Афганистане, распространяют свое отрицательное отношение к политическому руководству СССР, принявшему, на их взгляд, ошибочное решение, и на морально политическое состояние рядового и офицерского состава Ограниченного контингента советских войск.

Знакомые с огромным массивом живых свидетельств, документов, писем, воспоминаний, мы с полной уверенностью свидетельствуем, что дух «воина интернационалиста» в Афгане был здоровым, достойным и даже героическим. Его, этот дух, поддерживало ощущение за спиной великой державы, пославшей сюда солдата не корысти ради, а для оказания помощи, осознание своей военно профессиональной значимости (славное оружие в надежных руках), особенно в сравнении с действиями Афганской народной армии. Враг («душман») напоминал «воину интернационалисту» басмача из своей революционной истории, и эта определенность придавала уверенности в продолжении дела отцов и дедов.

С какой стороны ни зайди, мнение, что «наши мальчики погибали зря», вызывает не только протест, но и омерзение, как любое кощунство. Что значит «зря»? Бесплатно, что ли?

В армии, которая формируется не по найму (контракту), а по призыву в соответствии с Конституцией государства, в армии, служба в которой идеологически осмысляется как «священный долг гражданина», а офицерское поприще считается профессией «родину защищать», – в такой армии неприемлемы рыночные критерии: а сколько это стоит и что я буду иметь?

Советская армия относилась к этому внерыночному типу, и судить о ней в целом и о каждом воине того времени в отдельности необходимо с учетом ее внутренних законов и уставов, пафоса ее лозунгов, слов присяги, воспитательных героических примеров и верности традициям.

Никто не спорит о наличии в ней недостатков, ошибок и даже преступлений. Мы (авторы составители) также разделяем мнение, что ввод советских войск в Афганистан был политической ошибкой (не был учтен исламский фактор, вернее, недостаточно было изучено влияние ислама, буквально пронизывающее все сферы афганского общества). Но это не значит, что, исходя из признания введения войск ошибкой, мы должны все последующее рассматривать сквозь темные очки. Наоборот, ощущение ошибки (о ней не говорили, но осознавали и наверху и внизу) придавало дополнительный импульс к компенсации ущерба от нее, к минимизации ее последствий.

Во первых, ошибка не привела к военному поражению. Сам многолетний характер этой военно политической акции зависел не от мощи и умения так называемого Ограниченного контингента, а от внутриполитических, социальных и морально психологических факторов самого афганского общества, решать которые – не дело армии. Политическое решение о выводе войск (окончание войны) не устраняло, да и не могло устранить внутриафганских противоречий, о чем свидетельствует дальнейшая история этой несчастной страны.

Во вторых, сами воинские подразделения, втянутые в эту акцию, сами армейские коллективы показали свою жизнестойкость, умение адаптироваться к неблагоприятным условиям, практически на каждом шагу сталкиваясь с необходимостью действий, не предусмотренных действующими уставами. Не было ни единого фронта, ни единого плана военных действий. Но практически бесперебойно и планово осуществлялось тыловое обеспечение войск. В этом тоже можно усматривать компенсацию за политическую ошибку. Да и трагический пример положения русской армии за пределами своей страны во время Русско японской войны 1904–1905 годов, когда главным фактором поражения стала бездарная организация тылового обеспечения, тоже был учтен. Вся «война» состояла из многочисленных мини операций, которые к тому же должны были проводиться с мастерством хирурга: уничтожать бандформирования внутри кишлаков с минимальными потерями для мирного населения. Кстати говоря, ни одна из намеченных операций не была проиграна, и военный авторитет советских войск был высок. В этих условиях возрастала роль каждого командира любого уровня, да и каждого рядового. Афганская война стала школой спецназа.

В третьих, поставленные в условия чрезвычайной осторожности, бдительности, советские солдаты и офицеры стали по человечески ближе друг к другу. Помимо обычной воинской дисциплины, которая в экстремальных условиях войны соблюдалась беспрекословно, в армейских коллективах, особенно в подразделениях специального назначения, возникала атмосфера особенной, по семейному любовной заботы друг о друге. По многочисленным свидетельствам участников, в частях Ограниченного контингента практически не наблюдалась такая болезнь армии, как дедовщина. Если даже где то возникали «вирусы» этой болезни, то они отторгались укрепившимся перед лицом опасности нравственным иммунитетом. Это нашло отражение в повести «Трое из разведбата», которая тоже имеет фактическую основу.

Так что мы категорически и с негодованием отвергаем даже намеки на кощунственное обвинение о зря потерянных жизнях.

«Ничто на земле не проходит бесследно…» В октябре 2003 года в Афганистане побывал снова журналист В. Снегирев, работавший корреспондентом «Комсомольской правды» в годы пребывания там советских войск. Удивительное свидетельство он опубликовал в трех номерах «Российской газеты». Прошло почти 15 лет после нашего ухода из Афганистана. Несчастный народ пережил еще распри главарей моджахедов, средневековую инквизицию талибана, американские бомбардировки, навязанный оккупантами режим – и вот после всего этого: «Нас там любят!» – в изумлении восклицает журналист, делая такой вывод после многочисленных встреч с афганцами. Перебирая в памяти факты своей новейшей истории, современные афганцы, свидетельствует журналист, считают лучшим своим правителем Наджибуллу, а из мировых лидеров предпочтение отдают Брежневу, при котором хотя и были введены в их страну советские войска, но были и построены плотины, туннели, дороги, заводы. «Шурави» помогали, «янки» разрушали.

Вот какими «зигзагами» движется историческая логика. Попробуй предугадай, как наше слово или дело отзовется. И на какой алтарь легли жизни наших мальчиков.
* * *
«Со щитом или на щите», – говаривали в древности спартанцы, уходя на битву. Была такая форма уверения, что обязательно вернусь. «Со щитом» – значит живой. А «на щите» приносили убитых и тяжелораненых. Но изощренная машина войны все усовершенствовалась и усложнялась. Рвались снаряды, рвались тела. Закопали бы «в чистом поле под ракитой», чтоб черный ворон очи не выклевал, – и то успокоение родственникам, что их солдат земле предан. А уж вернуться с пустым рукавом или на деревянной ноге – считай: счастье.

Афганская война стала, пожалуй, первой в истории России баталией, откуда тела погибших доставлялись для захоронения ближайшим родственникам. Были, правда, отдельные случаи, когда привозили тела из Кореи, Вьетнама, Мозамбика, Конго, где наших солдат и офицеров официально «не было». Как правило, цинковый гроб приходил с легендой о несчастном случае, и не каждый город, не говоря о селе, знал про это. По инерции «черные тюльпаны» из Афганистана вначале тоже сопровождались секретностью. И первые жертвы этой войны уходили от нас как будто украдкой. Где то в дальнем уголке кладбища. Без больших процессий, речей и прессы. И только когда на кладбищах стали уже появляться целые «афганские» аллеи могил, когда слухи об официально «отсутствующих» наших потерях стали секретом Полишинеля, постепенно стала меняться страусиная политика замалчивания жертв.

Государственные похороны… Как правило, они ассоциируются у нас с проводом известных деятелей, чинов, звезд. Рядовые все больше проходили по разряду братских могил – так приучила нас наша история. И вот теперь афганская эпопея заставила выработать целую систему мер организации государственных похорон каждого погибшего на войне.

С одной стороны, мы как бы поднялись на ступеньку выше по пути цивилизации и гуманизма. Но, с другой стороны, общеизвестна неповоротливость нашей бюрократии. А в таком деликатном деле необходим тонкий душевный механизм взаимоотношений власти, военкоматов, места работы или учебы погибшего, его семьи. Как эту деликатность соединить с нехваткой средств на все атрибуты и процедуры? Где найти таких «гибких» чиновников, которые были бы способны совместить чувство с параграфом инструкции. Вот и получилось: где то неутешное горе матери смягчалось от деликатного обхождения, а где то подливалось масло в огонь чиновничьим выговором: «Вы же говорили, что прибудет на панихиду человек 30, а их тут – за сто!» Это, конечно, крайний пример нравственной глухоты, когда даже во время траура наносится ненароком обида. А сколько обид начинается после траура! Сколько их нам приходилось читать в материнских письмах! Про забытые обещания поставить памятник на могиле. Про бесконечную переписку по поводу затерявшейся награды. Про разные версии обстоятельств гибели. Даже про захоронение под чужим именем (не могло обмануться материнское предчувствие: не ее сын был в цинковом гробу, который нельзя было вскрывать).

О, матери погибших «афганцев»! Эта тема также пройдет в нашей книге, являясь частью замысла о «Последних из СССР». Можно даже признаться, что именно материнские письма – а они то и были основным источником изучения и «воскрешения» павших – подтолкнули к мысли о необходимости сохранения памяти не только каждого отдельного имени, но и всего поколения как уникального социально психологического явления, рожденного и выросшего в относительно спокойный и благополучный период истории нашей страны и воспитанного в духе служения высоким идеалам.

Родили это поколение и воспитали матери, в детстве хлебнувшие все «прелести» военного и послевоенного времени середины ХХ века. Уходит время, и меняются на земле люди, вещи, травы и деревья, слова, мысли и песни, названия, конституции и привычки. Уже иному современнику, утром нажимающему кнопку с пьезоэлементом, трудно представить, что рядом с ним живет (еще живой) человек, в детстве добывавший огонь с помощью кресала. Нет, он не ровесник неолита. Просто он выходец из той военной бытовой нищеты, когда даже спички считались роскошью.

Знающие истинную цену каждому куску хлеба, каждой бумажной игрушке, сделанной своими руками для украшения елки, каждому слову с трибуны, из репродуктора, на странице, эти люди готовили своих детей, рожденных в благополучное время, для хорошей жизни. Уверенность в ней была повсеместная. Во первых, невозможно было представить, чтобы в обозримое время возникла еще одна такая же война (а только она могла помешать строительству хорошей жизни). Во вторых, намечались признаки улучшения. Нормализовались цены; вот законодательство разрешило покупку приусадебных участков; вот началось панельное строительство, а с ним и появилась возможность получать квартиры. Стало возможным купить холодильники, мотоциклы; многие, спавшие на лавках, сундуках, осуществили мечты о гарнитурах. Чуть ли не в каждой семье появился свой студент, повсеместно стали появляться и художественные школы, параллельно с общеобразовательными, возникла «мода» на пианино в квартире.

Не перечислить всех этих признаков. Они отражают круг забот матерей по воспитанию маленьких будущих «афганцев».

Чтобы подчеркнуть значение именно матерей в воспитании (хотя их первенство в этом и не нуждается в подтверждении), мы все таки объективности ради подчеркнем слабую, почти незаметную роль отцов. В огромном перелопаченном нами массиве документов, воспоминаний, писем очень мало свидетельств отцовского, мужского влияния на становление характера и личности. Гораздо чаще встречается гордость дедовскими военными наградами. Прочная связь отцов и сыновей наблюдается в офицерских семьях, где продолжаются или создаются военные династии. Очень много среди погибших молодых лейтенантов – детей кадровых военных.

Но основное содержание писем домой – мама, ее здоровье, ее настроение, ее работа; его тоска, его забота, его любовь. Так и хочется назвать их всех, «афганцев», мамиными сынами. Мешает только устоявшееся выражение с известным негативным оттенком, хотя в данном случае оно никак не относится к этим мужественным и самостоятельным ребятам. Кстати говоря, стремление к самостоятельности, пожалуй, доминирующая черта поколения этих «маминых сынов». Это не значит, что они были под каким то гнетом и поэтому мечтали о самостоятельности. Нет, в основном у каждого проглядывал вполне закономерный интерес юношеского возраста испытать себя на прочность, узнать, чего я стою. Отсюда повсеместная радость, что взяли в десантные войска, в спецназ – ведь туда отбор придирчивый. И летят в письмах восторженные мальчишечьи выкрики: «Мама, когда парашют раскрылся, я от радости закричал на все небо: «Мама!» «Мама, свой первый прыжок я посвятил тебе» и т. д.

С мамой продолжаются детские диалоги о вкусностях, о бытовых мелочах, но вместе с тем маме же адресуются и жизненные открытия («командир не может быть плохим мужиком», «из всей нашей компании только Петька оказался настоящим другом») и тайны сердца («спроси у Маринки: жива ли она?») и планы после «дембеля».

А какие трогательные открытки – поздравления маме к дню ее рождения, к Новому году, к 8 Марта! Тут каждый становится поэтом и художником. «Мамины сыны потеют», подбирая нежные слова, рисуя вертолеты и парашютики – свою боевую действительность. И чем страшнее эта действительность, тем нежнее послание.
* * *
Что хочется сказать? Перебирая в руках эти листочки памятки исчезнувшей «Атлантиды», невольно настраиваясь от нежных строчек на лирическую волну, ощущаешь огромный энергетический заряд человечности этого поколения «последних из СССР», не знавших ни комплексов позднее придуманной так называемой «совковости» или солдафонства, ни зазнайства, высокомерия или черствости! Сама искренность! Чистота сердечных движений этих парней особенно становится заметной на фоне современного стиля поведения молодежи с его эстетизацией «крутизны», саморекламы, культом секса, философией прагматизма, ведущего к размытости граней многовековых нравственных «табу». Удивительное дело: то «афганское» поколение, воспитанное в советском атеистическом духе без церквей, мечетей, синагог, выглядит более религиозным, чем нынешнее, демонстрирующее свою религиозную приверженность. В каждой молодой душе, оставшейся в письмах, песнях, документах и фотографиях, твердо и уверенно заявляет о себе ясная идейно нравственная человеческая суть: мое существование имеет смысл для общего существования семьи, села, города, страны, человечества… отсюда надо быть полезным не только себе, но и другим. Отсюда стремление к совершенствованию, улучшению себя, чтобы быть достойным лучшего общества. Такая общая установка (независимо от ее названия – коммунизм, светлое будущее или «рай на земле») закладывалась в том поколении пионерией, комсомолом, школой, семьей, литературой и искусством. Такая установка продолжалась и в армии.

Причем эта нравственно психологическая установка, очень близкая к религиозному чувству, ничего общего не имела с тем обвинительным клише, которое тиражировалось во время распада СССР. Клише подразумевало, что идеологически обрабатываемые в коммунистическом духе молодые люди – все на одну колодку, безликие и бездумные исполнители лозунгов партии, тусклые, бесцветные человечки, боящиеся и стыдящиеся показывать свою индивидуальность.

Одна молодая современная журналистка в очерке о погибших в Афганистане земляках выразилась, что «они были слишком скромными». На это возразила мать одного из них: «Скромность не может быть ни большой, ни малой. Ее не может быть «слишком». Либо она есть, либо ее нет». Тема подобной мини дискуссии не раз встречалась в наших материалах. Она отражает тенденцию изменения той нравственно психологической установки в молодежной среде. Скромность: благо или порок?

Наверное, на этом разломе и проверяются качества того, дорыночного поколения и нынешнего, уже рыночного. Наверное, именно изменение отношения к скромности, которое «замечают» в живых сверстниках застывшие в вечности «атланты», и вызывает то недоумение в их взоре, которое подтолкнуло к замыслу книги.

Нравственно психологическая установка на скромность как личностное достоинство, несомненно, идет от религиозного чувства, которое ставит личность, носителя религиозного сознания, в подчиненное положение по отношению к беспрекословному авторитету. Для верующего в бога – это бог, для верующего в идею – это общее дело, связанное с этой идеей, когда личные интересы становятся вторичными по отношению к общественным. Поэтому скромность, невыпячивание своего «Я», своих заслуг при несомненных личных достижениях, становится нравственным достоинством, украшением личности. В общем то, скромность – человеческая моральная категория, отмеченная народным эпосом, пословицами и поговорками вплоть до басен о бочках – тихой, наполненной вином, и громкой – пустой.

Рыночная психология напрочь отвергает такой моральный постулат. Для нее скромность – помеха, препятствие к успеху. Предлагать себя, подавать свои достоинства с высокой степенью самооценки становится в порядке вещей, обычным делом 1.

Перешагнув через скромность, как через черту, отделяющую истинное достоинство от мнимого (раздутого, разрекламированного, пропиарского), сторонники рыночной психологии, «делу дать хотя законный вид и толк», пытаются нетвердую моральную основу нескромности компенсировать целой системой юридических «сдержек и противовесов», которая, какой ни будь совершенною, все равно останется с лазейками для «нескромных».

По большому счету скромность – обязательное условие коллективистского общежития. Нескромность, как правило, сопряженная с эгоизмом, – визитная карточка индивидуализма. Противники коллективистских форм сознания и образа жизни вменяют в вину скромности, что она де затушевывает индивидуальность, мешает раскрываться заложенным в личности качествам. Наше знакомство с целым поколением «скромняг» позволяет резко возразить на такое утверждение.

Да, одеты все они в одну униформу (тем более что наш «отбор» и обусловлен спецназом), да, у них у всех почти одинаковые короткие биографии: детский сад, школа, кружки, спортивные секции, летние пионерские лагеря, одинаковые учебники, по которым учились; одни и те же фильмы, которые видели, одни и те же песни пели… Но каждый классный руководитель скажет вам, что не было у него никогда двух похожих характеров. Даже внешнее сходство встречается чаще, чем характеры. Так что противники коллективизма в своей рекламе индивидуализма идут против натуры человека: коллектив – не стадо, а букет индивидуальностей. И, кстати, только там, в коллективе, и проявляются индивидуальные качества каждого в сопоставлении с другими. Не только проявляются, но и проверяются на человечность. Истинную человечность, которая – не только за себя, но и за других. Именно этим и силен спецназ, так же как и многие командные виды спорта: команда (коллектив) тогда хороша, когда она состоит из ярких индивидуальностей.

Вот и наши «атланты». Кого ни возьми – у каждого «лица необщее выраженье». Один – веселый балагур, умеющий придать неловкой ситуации облегчающее положение, другой – тихоня, молчун, но в нужный момент именно его слово становится самым нужным, третий – «запойный» книголюб, четвертый – музыкант, пятый – тонкий лирик, любитель природы, шестой – «в карман за словом не лезет», седьмой – расчетливый педант, восьмой, наоборот, сначала сделает, потом подумает… Не без того, что и «шлифуется» потом коллективом: один заносчив, другой – с хитрецой, себе на уме, третий – падок на лесть, четвертый – ленив, пятый – неуклюж и т. д. Нормальный человеческий «материал», как везде. Но что получается, если этот «материал» не держать в коллективистских рамках, наглядно показывает пример российского «разлома» конца ХХ века.

Сегодня с огромной тревогой заговорили учителя, родители, журналисты, офицеры, ученые о некоторых качествах нового «человеческого материала», появившегося в условиях критики коллективизма и всяческого поощрения индивидуализма. Повторим, мы не ведем исследования нравов, не оцениваем, что лучше, что хуже. Мы просто увидели «застывших на бегу» наших мальчиков образца восьмидесятых годов прошедшего века, которые невольно подталкивают к сравнению с современными двадцатилетними. При всем разнообразии заложенных в «человеческом материале» характеров, которые были и будут генетически, вдруг бросается в глаза именно эта не биологическая, а общественная составляющая.

Нравственной доминантой того «застывшего на бегу» поколения было стремление стать полезным для общества, востребованным обществом, приобрести качества, ценимые обществом, а это, в свою очередь, принесет уровень материального достатка и необходимый для жизни душевный комфорт. Все отклонения от этой нравственной доминанты, связанные с эгоистическими целями прагматического характера, составляли теневую, негативную сторону морального кодекса общества.

Нынешнее молодое поколение живет в условиях перевернутой нравственной доминанты: вектор «от себя к обществу» развернулся ровно на 180 градусов – «от общества к себе». Нацеленность вступающего в жизнь молодого человека только на личную материальную выгоду отодвигает на второй план, «в тень», такие качества, как скромность, подвижничество, бескорыстие, героизм, товарищество, верность, патриотизм.

Читая очерки о погибших спецназовцах времен афганской войны, вы не раз почувствуете красоту естественного бытования этих высоких качеств в так называемых «простых людях». Красоту, которая придает смысл существованию, которая службу делает служением, работу – творением, истину правдой и любовь – любовью. Человека – человеком. Наверное, в прикосновении к этой красоте и заключено высшее мистическое предназначенье человека. И ей же ей, почти каждая индивидуальная короткая судьба, прослеженная нами, озарена хотя бы искрой такого прикосновения. То трогательной открыткой ко дню рождения мамы, то напускной строгостью к отцу («батя, не пей!»), то пронзительной признательностью в любви к родному краю, то шевельнувшейся в душе поэтической волной, оставившей рифмованные строчки, то благодарным букетом учительнице во время короткого отпуска, то восхищением от услышанной мелодии, то стремительным броском своего тела навстречу опасности, грозящей товарищу…
* * *
Озарен красотой этот застывший строй «атлантов». Устраивая ему поверку, переходя от имени к имени, от лица к лицу, от души к душе, со стиснутым сердцем мы словно прикасаемся к реликвиям, которые могли бы жить среди нас. Да они и живут, безмолвно вглядываясь в нас, продолжающих жить, узнавая в нас своих родных и не узнавая.

На заре русской духовности в древнерусской литературе самым популярным жанром были «жития святых». Авторы, многие из которых из скромности не оставляли имен, считали своим долгом поведать потомкам примеры праведной жизни.

Как продолжение древней традиции пусть пройдут перед глазами современных читателей жития святых наших мальчиков.
О.У. Швец. О ДРУГЕ
За свою многолетнюю службу мне посчастливилось встречаться и общаться с интересными людьми. Пришлось сталкиваться с людской подлостью и с героизмом, жестокостью и великодушием.

В меня стреляли, и я стрелял. Я видел смерть товарищей и трупы врагов, слышал свист пуль над головой.

Но все это было впереди.

Василий Васильевич Колесник принадлежал к числу лучших специалистов военной разведки России – спецназу.

Природа одарила его многими хорошими качествами: неизменно уравновешен, общителен, проницателен, пунктуален, никогда не терял чувства меры, не повышал голоса.

В боевой обстановке проявились его мужество, отвага, храбрость и благородство.

Он обладал живым умом и быстрой сообразительностью, которые неоднократно проявлялись в различных ситуациях.

Судьба В.В. Колесника поистине уникальна. Он прошел путь от суворовца до генерал майора, начальника направления Главного управления Генерального штаба ВС РФ, стал частью истории армейского спецназа России, ее гордостью, ему было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Память – удивительная штука.

29 апреля 1979 года начальник ГРУ ГШ генерал армии П.И. Ивашутин поставил нам задачу: в течение месяца, начиная с 3 мая, сформировать специальный батальон по совершенно новой организационно штатной структуре, который должен состоять из личного состава трех национальностей: таджиков, туркменов и узбеков. «Так это же «мусульманский батальон», – произнес В.В. Колесник. Так с его легкой руки за этим батальоном закрепилось название «мусульманский». Лучшие человеческие и офицерские качества характера В.В. Колесника проявились в период формирования, боевого слаживания «мусульманского» батальона и выполнения специального задания правительства.

Благодаря хорошему знанию особенностей ТуркВО по предыдущей службе командиром бригады спецназа, своей настойчивости, выдержке, спокойствию, умению сдерживать себя, неограниченным полномочиям в подборе личного состава и боевой техники, знанию личных и деловых качеств бывших сослуживцев – эта задача была выполнена своевременно.

Заслугой В.В. Колесника является и то, что он сумел отстоять на должность командира батальона своего бывшего подчиненного по бригаде спецназа Хабиба Таджибаевича Халбаева.

После нескольких месяцев, которые ушли на боевое слаживание, «мусульманскому» батальону была поставлена задача убыть в Афганистан для охраны президента страны.

9 и 12 декабря рейсами военно транспортной авиации батальон был переброшен на аэродром «Баграм».

17 декабря я и В.В. Колесник лично от начальника ГРУ ГШ получили приказ вылететь в гражданской форме одежды в Афганистан для выполнения некой особой задачи, о которой нам сообщат позднее.

Что мы знали тогда об этой стране? Да почти ничего.

Ну промелькнуло как то в газетах сообщение о том, что в Афганистане произошла какая то революция. Еще вспоминалось, что там летом жарко, а зимой холодно, что там живут кочевники.

Долгое время страной правил король Захир Шах. Потом был дворцовый переворот.

В 1978 году народ совершил Великую Апрельскую революцию. Силы реакции не успокоились. Дружески настроенное по отношению к нам новое правительство страны попросило у СССР помощи.

Ну что ж, помочь – так помочь!

Мы были готовы выполнить любой приказ и жаждали на деле испытать приобретенные навыки того, чему нас так долго учили и готовили.

Мы ничего и никого не боялись, так как были молоды, физически здоровы, уверены в своих силах, нас распирала энергия.

Рано утром 18 декабря (на сборы нам было отпущено несколько часов) мы вылетели с аэродрома «Чкаловский» через Термез в Баграм. Нашими попутчиками были сотрудники КГБ Ю.И. Дроздов и Э.Г. Козлов, с которыми впоследствии мы вместе выполнили задание правительства.

Прилетели в Баграм поздно ночью. Переночевали в холодном капонире, а утром 19 декабря направились в Кабул.

Да, мы тогда не знали и не могли представлять возможных последствий нашего появления здесь. А посему мы просто с любопытством глазели из окна автомобиля на мелькавшие мимо многочисленные витрины дуканов, базарчики, на чудно одетых в просторные светлые портки и рубахи местных мужчин и закутанных в чадру женщин.

В Кабуле мы представились Главному военному советнику генерал полковнику С.К. Магометову и резиденту ГРУ в Кабуле В.Г. Печененко. Переночевали в посольстве, а утром 20 декабря выехали в расположение батальона, который расположился в непосредственной близости от дворца Тадж Бек в недостроенной глинобитной казарме без дверей и окон. Вместо них были натянуты плащ палатки, поставлены печки «буржуйки», которые топили саксаулом и карагачом, твердым, как железо, деревом, доставляемым самолетами из Союза. Зима была очень суровой, температура ночью опускалась ниже 30 градусов.

Дворец охраняла бригада охраны (три мпб и один тб), два танка «Т 54» были закопаны на господствующей высоте. Всего 2500 человек личного состава.

Внутри дворца несла службу личная охрана Х. Амина. Неподалеку располагался зенитный полк 12 100 мм орудий и 16 ЗПУ 2 и строительный полк (около 1000 человек, вооруженных стрелковым оружием).

21 декабря была поставлена задача подумать над вариантом действий на случай, если придется не охранять, а захватывать дворец.

Решение принимали всю ночь, и уже утром 24 декабря В.В. Колесник доложил решение. Он обосновал необходимость участия в штурме всего батальона с приданными силами и средствами. На военном совете решение утвердили, но подписывать план не стали. Просто сказали: «Действуйте».

Вечером того же дня свое решение и его обоснование В.В. Колесник доложил лично начальнику ГШ по ВЧ связи.

Руководителем операции, которая получила кодовое название «Шторм 333», был назначен Колесник. Боевая задача могла быть выполнена только при условии внезапности и военной хитрости.

Здесь проявились у В.В. Колесника лучшие качества разведчика спецназовца в разработке соответствующего сценария и проведения демонстративных действий, которые продолжались в течение 25, 26 и первой половины 27 декабря.

Поздно вечером 26 декабря В.В. Колесник еще раз уточнил план операции. Новую задачу в батальоне знали только Колесник, я и Халбаев.

В середине дня 27 декабря В.В. Колесник и я еще раз обошли исходные позиции батальона. В.В. Колесник отдавал указания подходившим командирам рот. Все делал спокойно, уверенно. Провел совещание, на котором дал политическую оценку обстановки, раскрыл общую поставленную задачу, дал оценку сил и средств противника и основного объекта, нашего положения, соотношения сил и средств, общее распределение сил и средств батальона.

После этого отдал боевой приказ подразделениям, перечислив для каждого конкретные задачи, не упустив ни одной мелочи.

Когда В.В. Колесник говорил, я внимательно смотрел на лица офицеров. Все разные, собранные, немного напряжены. В каждом чувствовалась дисциплина и воля. Впервые отряд спецназа Советской армии и КГБ действовали в тесном взаимодействии при выполнении сложной боевой задачи за пределами своей страны, вся ответственность за выполнение которой была возложена на плечи полковника В.В. Колесника.

Время начала штурма несколько раз переносилось. Но вот в 19.30 27 декабря 1979 года В.В. Колесник дал команду: «Огонь!» и «Вперед!».

Бой за дворец продолжался 43 минуты. «Все, – сказал Василий Васильевич и добавил: – Это мой первый и настоящий в жизни бой».

В батальоне погибло 5 человек, было ранено 35 человек, 23 из которых отказались ложиться в госпиталь.

Мы выполнили приказ!

И сколько бы лет ни прошло, но у каждого спецназовца штурм дворца Амина останется в памяти навсегда. Это был кульминационный момент и в жизни В.В. Колесника. Он с честью выполнил задание правительства.

28 декабря В.В. Колесник из кабинета посла по ВЧ связи доложил начальнику ГРУ ГШ генералу армии П.И. Ивашутину о результатах операции, которая была отработана достаточно слаженно и организованно.

8 января 1980 года В.В. Колесник вместе с «мусульманским» батальоном возвратились к месту постоянной дислокации. В Ташкенте Василий Васильевич написал наградные листы. Правительственные награды получили около 300 офицеров и солдат «мусульманского» батальона, 8 человек наградили орденами Ленина, 13 человек – орденами Красного Знамени, 43 человека – орденами Красной Звезды.

Накануне отлета в Москву в клубе части собрался весь личный состав батальона, сбежали из госпиталя раненые, чтобы попрощаться с Василием Васильевичем. На глазах у многих были слезы. Ведь благодаря умелым, решительным действиям, хладнокровию, выдержке, уверенности в личном составе Василия Васильевича Колесника штурм дворца прошел с малыми потерями.

Из Ташкента В.В. Колесник прямым рейсом был направлен в Москву. С аэродрома – к начальнику ГРУ ГШ, затем два часа на приведение себя в порядок – и к министру обороны.

Доклад продолжался полтора часа. Во время доклада Д.Ф. Устинов обратил внимание, что на плане штурма дворца нет подписей С.К. Магометова и Б.И. Семенова.

«А почему не утвержден план? – спросил министр обороны. – Вы что, действовали без согласования с ними?»

В.В.Колесник повернул план: «План утвержден, от подписи отказались».

«Молодец, сынок, – Д.Ф. Устинов встал, обнял В.В.Колесника, поцеловал. – Наше счастье, что оказался хоть кто то решительным, а то наломали бы дров».

За мужество и героизм, проявленные при оказании интернациональной помощи братскому афганскому народу, 28 апреля 1980 года Президиумом Верховного Совета СССР Василий Васильевич Колесник, мой друг и побратим, был удостоен звания Героя Советского Союза.

Впоследствии он закончит Академию Генерального штаба, станет генерал майором и будет начальником направления специальной разведки ГРУ ГШ.

Ежегодно 27 декабря я каждый раз поднимаю тост за своего старого друга, с которым прошел через войну. Я бы не вернулся, наверное, из Афганистана, если бы не он, мой друг, Василий Васильевич Колесник.

О.У. Швец,

полковник
<< предыдущая страница   следующая страница >>