Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 14-15 ноября 2008 г. Нижний Новгород - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Сборник статей по материалам международной конференции/ Под ред. 1 123.81kb.
Решение № г. Нижний Новгород >24. 02. 2010 г. 5/3 1 37.11kb.
Программа конференции 26-28 марта 2013 г. Нижний Новгород 2013 г. 2 427.99kb.
Перечень монографий ппс нижегородского филиала вшэ в 2008 году 1 14.09kb.
В. П. Все ли соловьи разбойники? // Проблемы изучения фольклора и... 1 38.75kb.
Сборник материалов IV всероссийской интернет-конференции 9декабря... 6 2448.01kb.
Сборник материалов III межвузовской научной конференции Издательство... 14 5603.91kb.
Практические занятия по курсу современной истории россии (1917 –... 8 1078kb.
Отчет о проведении IX всероссийской молодежной научной конференции... 1 82.76kb.
«Литература и проблема интеграции искусств» Тема конференции-2014... 1 120.91kb.
Эльвира бочкова лето осени стихи Нижний Новгород 2001 ббк 84(2Рос=Рус) 1 292.7kb.
Тематический план для слушателей I ii курсов 2010 2011 гг 1 78.28kb.
- 4 1234.94kb.
Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 14-15 ноября 2008 - страница №1/6

министерство образования российской федерации

нижегородский государственный университет

им Н.И. Лобачевского

Нижегородская государственная областная

универсальная научная библиотека

им. В.И.Ленина

Жизнь провинции

как феномен духовности

Всероссийская научная конференция с международным участием

14-15 ноября 2008 г.

Нижний Новгород

2008

УДК


ББК

ЖИЗНЬ ПРОВИНЦИИ КАК ФЕНОМЕН ДУХОВНОСТИ: Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 14-15 ноября 2008 г. Нижний Новгород / под ред. Н.М. Фортунатова. – Нижний Новгород: Изд-во «», 2008 – с.

Редакционная коллегия:

Вершинина Н.Л., Уртминцева М.Г., Уильям К. Ьрамфилд, Рацибурская Л.В., Таланова А.Н, Фортунатов Н.М. (отв.ред.)

В сборник включены статьи по материалам VI Всероссийской конференции, состоявшейся в г. Нижний Новгород в ноябре 2008 г. Тема провинции – одна из важнейших в системе современного мировосприятия в разных его аспектах: социокультурном, литературоведческом и лингвистическом.

Сборник обращен к самой широкой читательской аудитории: к ученым разных областей знаний, учителям-гуманитариям, студентам, школьникам, ко всем, кто живо интересуется проблемами, освещенными в статьях сборника.



ISBN

© Нижегородский государственный



университет имени Н.И. Лобачевского, 2008

Раздел I. П.И. Мельников: проблемы творческого наследия
Н.М. Фортунатов

ПАРАДОКСЫ СУДЬБЫ П.И. МЕЛЬНИКОВА – АНДРЕЯ ПЕЧЕРСКОГО КАК НАУЧНАЯ ПРОБЛЕМА

Павел Иванович Мельников, скрывшийся за своим прославленным псевдонимом «Андрей Печерский», не был понят современниками. Но он не понят и нами. Мельников – реальное лицо с блестящей и успешно сделанной чиновничьей карьерой, и Андрей Печерский, вымышленное имя с целым сводом разнообразнейших трудов, в значительной части своей оставшихся в виде набросков или энергичных, но все-таки начинаний в искусстве, в публицистике, в исследовательской деятельности, по-прежнему причудливо соотносятся, пересекаются друг с другом, путая следы. Только из сферы домыслов и кривотолков современников, они перешли в другую область, став научной проблемой, причем в ряде случаев трудно поддающейся решению. Я обращу внимание лишь на два-три ее аспекта, где вполне благополучная жизнь П.И.Мельникова и удачно сложившаяся судьба писателя Андрея Печерского выглядят, однако, достаточно драматично.

Начать следует с того, что парадоксы Мельникова лежат не в идеологии, которой у нас до сих пор все пытаются объяснить, не в социальных предпосылках и условиях жизни, не во внешних ее обстоятельствах, хотя то и другое, и третье, безусловно, играли свою роль, а прежде всего в нем самом: в его непосредственном жизненном опыте, в его характере, в его темпераменте, в его психологическом феномене.

Это был универсальный талант, но талант характерно русский. Он умудрился всю жизнь свою проспорить – с самим собой.

Он серьезный историк, занимающийся Россией и Востоком; журналист и редактор; этнограф; основатель исторического и литературного краеведения, не просто «патриарх нижегородского краеведения», как его нередко называют, а именно основатель целого научного направления, до сих пор толкуемого крайне произвольно, не так, как он его разрабатывал когда-то; глубокий исследователь раскола, которому в ряде вопросов до сих пор нет равных; публицист и, наконец, писатель-беллетрист.

Его писательская деятельность складывалась очень странно. Только в этой области, не придавая ей особенного значения, он как раз и достиг высшей цели и тоже, кажется, вопреки себе – в тот момент, когда жизнь стремительно пошла под уклон, и последним творческим усилием и усилием воли, борясь с неотвратимо наступающей гибелью, он завершил, наконец, истинный, высший итог всей своей жизни – дилогию «В лесах» и «На горах». Он стал, только благодаря этому, писателем-классиком, великим русским писателем конца XIX века, когда у него было столько достойных соперников.

Рассказам своим он не придавал особенного значения, повесть, по сути дела, была одна, хотя и принесла ему шумный успех («Старые годы»); «Красильниковы», его литературный дебют, прошедший незамеченным из-за того, что был опубликован в мало читаемом «Москвитянине», – всего лишь рассказ, как и более поздние произведения точно того же любимого им жанра – монолог героя, записанный случайным спутником-собеседником, в виде которого всегда выступает автор-повествователь.

В драматическом финале жизни Мельников создал не просто роман, а громадную дилогию, утвердив в глазах читателей свое право на писательский авторитет. В 1875 году была опубликована первая часть дилогии «В лесах», в 1881-м – «На горах». Над первой он работал шестнадцать лет, над второй шесть, более чем вдвое меньше. Он уже умирал на глазах у своих близких, и они ничем не могли ему помочь. Словно сказались проклятия старообрядцев: ему отказывала хорошо тренированная память, речь (а когда-то он в состоянии был занимать часами большую аудиторию), рука не в силах была держать перо. Заключение его дилогии – скорее конспект последних сцен романа, чем сам роман: он поспешно сводил концы с концами, смерть стояла у изголовья. И между тем ему все-таки удалось, несмотря на спешку и на недомогание, каким-то чудом хорошо структурировать эту громаду [1]. В поэтике романа многое так и остается до сих пор не проясненным, но уже очевидно, что исследовательский подход к ней только как к работе писателя-этнографа совершенно недостаточен и архаичен: это работа писателя-художника, мастера прекрасно обработанной, завершенной формы. Возможно, такие труды появятся: пора для этого пришла. В самом деле, нельзя жить старыми, обветшалыми, преимущественно социологическими подходами к этому великому художнику. Космология поэтики его прозы остается одной из сложнейших проблем, интерес к ней сейчас повышается и, что особенно любопытно, не только у нас, но и за рубежом.

С критикой ему не повезло, а между тем это очень важно для человека пишущего. Сам Мельников отметил единственный отзыв «Библиотеки для чтения», схватывающий суть его идей в повести «Старые годы». Чернышевский, тепло отозвавшись о «Дедушке Поликарпе», не проронил больше ни слова, хотя и другие рассказы Мельникова отличались исключительной остротой «направления», по его терминологии; он к этому времени знал, кто скрывается под псевдонимом. Тем более это знал Добролюбов. Его отец, протоиерей Никольской верхнепосадской церкви, одной из самых богатых в Нижнем Новгороде по своему приходу, был духовником Мельникова, а это обычно близкие, доверительные отношения. Подросток, затем юноша Добролюбов наблюдал его в период службы чиновником по особым поручениям при нижегородском генерал-губернаторе и в годы начала его быстрой карьеры в Министерстве Внутренних дел, никогда не пользовавшемся симпатией у русских людей, тем более у Добролюбова.

Но точно такое же предвзятое отношение характеризует и нынешнюю критику. Лев Аннинский (книга «Три еретика») полагает, что внуку нижегородского исправника и сыну начальника жандармской команды сам бог велел идти служить в Министерство Внутренних дел. «Что это? Судьба, гены?» – задается вопрос. Да ни то, ни другое. Просто две грубых ошибки кряду, только и всего. Одна вызвана плохим знанием нижегородских преданий: дед Мельникова был странным исправником, например, по свидетельству современников, он не брал взяток(!) и был страстный книголюб, передав свое увлечение дочери, а та – сыну, будущему писателю. Что же касается жандармской команды, то это была в те времена всего лишь конная стража. При чем тут корпус жандармов, на который намекает критик? Он возникнет только после 1825 года, когда перепуганному Николаю I всюду мерещились заговоры. Но само предубеждение очень характерно.

В советские времена наследие Мельникова обходили околицами или ограничивались, чаще всего, крайне социологическими построениями в анализе художественной ткани его произведений.

И, наконец, еще одна болезненная тема для него и его исследователей – Мельников и раскол. То, что он принес большой вред громадной нижегородской старообрядческой диаспоре, совершенно очевидно. Я не буду перечислять все его подвиги. Но никто из его современников, исключая самые узкие чиновничьи круги, не знал, а я думаю, что и нынешние старообрядцы, сторонники древлего благочестия, не знают этого до сих пор, что именно Мельникову они обязаны тем, что их оставили, наконец, в покое. Первая попытка была сделана им в 1855 году, когда он подготовил записку «О счислении раскольников». Он заметил странную закономерность: каждая новая волна преследования не уменьшала, а увеличивала их чисто, потому что насилие рождало народное противодействие. Он оказался прав. Костры, топор и дыба или изуверские законы нового времени, эпохи Николая I, преследующие детей, ради того, чтобы привести к покорности их отцов, – путь, утверждал Мельников на основе своего многолетнего опыта, ведущий в тупик. Он это очень точно высказал и, главное, хорошо аргументировал. А значит, сам положил конец своей карьере, которую с таким трудом строил. Ведь подобных измен в его среде не прощали: он пошел против течения. Ему пришлось оставить службу, подать в отставку, возникли неизбежные материальные затруднения. Тогда-то и пришла на помощь литература: чиновник Мельников уходил в тень, на первый план вышел Андрей Печерский с его приличными гонорарами.

Нужно вспомнить еще и то, о чем нередко забывается, что в русской литературе нет никого, разве только кроме Лескова с его «Запечатленным ангелом», кто бы дал такие овеянные истинной любовью и преклонением перед их духовной красотой и силой образы старообрядцев, как Андрей Печерский: тысячник Патап Максимыч Чапурин, Манефа, живая, как ртуть, но и твердая в своих решениях Фленушка, Настенька, идущая сама на гибель, кроткая Марья Гавриловна, бессеребренник старик Лохматый, Дуня Смолокурова и многие другие персонажи его прославленной дилогии, даже те, что бегло появляются на ее страницах, свидетельствуют о том же. А ведь, как известно, Мельников писал с натуры. Значит, он увидел их такими и такими же изобразил. Уже этого достаточно, если бы не было других поводов, о чем только что шла речь, чтобы всем, без различия исповедуемой веры, относиться к нему с глубочайшим уважением и признательностью. Он, как художник, великий писатель-беллетрист – Андрей Печерский, примирял, а не разъединял своим творчеством людей.

ЛИТЕРАТУРА

  1. Гневковская Е.В. Мастерство романиста П.И. Мельникова - Андрея Печерского (Дилогия «В лесах» и «На горах»: характерология, художественное пространство и время): Монография. Нижний Новгород: Изд-во «Вектор ТиС», 2003. 200 с.


Е.А. Агеева
ПО СЛЕДАМ П.И. МЕЛЬНИКОВА: РУКОПИСНЫЕ СОБРАНИЯ ПИСАТЕЛЯ В АРХИВАХ МОСКВЫ (РГАЛИ) И ПЕТЕРБУРГА (РНБ) И НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ АРХЕОГРАФИЧЕСКИХ ЭКСПЕДИЦИЙ МГУ В НИЖЕГОРОДСКОЙ ОБЛАСТИ
Павел Иванович Мельников – замечательный известный романист и бытописатель, был, несомненно, выдающимся исследователем старообрядчества и народной жизни, археографом и источниковедом. Не раз было высказано мнение, что писатель мало исследован как художник слова, но ещё более он не изучен как знаток старообрядчества и собиратель уникальных документов.

Архив писателя состоит из нескольких частей. Немногочисленные, 22 единицы, но весьма важные документы, поступившие, как и материалы других писателей, очевидно, из Литературного музея и использованные биографом писателя П. Усовым, хранятся в Российском государственном архиве литературы и искусства (1). Среди них особо следует выделить: «Формулярный список о службе чиновника особых поручений VI класса при МВД Мельникова – 10.08.1838- 14.06.1855 г.», известный документ, концентрированно отражающий всю многоплановость деятельности писателя и отношение к ней: 17.06.1835 г. утвержден в звании члена корреспондента Археографической комиссии, Высочайшем повелением поручено исследование о потомках Козьмы Минина, за ревностное сохранение дома нижегородской гимназии при угрозе пожара с 11 на 12 октября 1842 г. получил благодарность от Министра народного просвещения, практически одновременно занимает должности редактора неофициальной части Нижегородских губернских ведомостей, действительного члена и правителя губернского статистического комитета, действительного члена Русского географического общества, члена-корреспондента Императорского Московского общества сельского хозяйства, утвержден чиновником особых поручений при Нижегородском военном губернаторе, в рамках которой выполнял «большей частью секретные и важнейшие» дела, в том числе расследование об иноке Варлааме, о пожаре в Семёнове в 1847 г., осматривал суда, идущие с низовьев Волги, в целях предотвращения холеры, причем так осторожно, что не дал повода для беспокойств на Нижегородской ярмарке в 1847 г., разбирался с беспорядками в с.Пурехе, возникшими при выносе чудотворного животворящего креста, составил подробное описание раскольничьих скитов и содействовал их обращению в единоверие, в Городце отрыл колокол при моленной, отыскиваемый с 1826 г., своими увещаниями приостановил распространение раскола в Сергачском уезде. Утвержден Министром государственных имуществ членом Комитета и распорядителем Нижегородской сельскохозяйственной выставки, Высочайшим повелением, объявленном в предписании МВД от 17 мая 1849 г. утвержден членом Комиссии для разбора древних актов, проводил местные исследования по городскому хозяйству в Нижегородской губернии, во время пребывания Великих князей Николая и Михаила в Нижнем Новгороде, находясь при них для объяснения местных достопримечательностей поднёс им книги своего сочинения «Нижегородская ярмарка», «Духов монастырь» и «собственноручную рукопись Германа патриарха Московского о явлении Богородицы в Казани, за что удостоился получить бриллиантовый перстень». Также независимо от всех возложенных на него поручений в Нижегородской губернии, «назначен начальствующим Статистической экспедиции в той же губернии» (2).

«Письма П.И. Мельникова нижегородскому военному губернатору М.А.Урусову о виновниках пожара в г.Семёнове, о расследовании деятельности раскольников в Нижегородской губ.» 1847-9.07.1849 г., где писатель формулирует свои задачи как чиновника: «Я понимаю должность мою так, что я должен быть Вашим ухом, Вашим глазом» (3). Павел Иванович согласен со словами Екатерины II: «В случае общего несчастия не довлеет о казне рассуждать», причем считает так «не как должностной человек, а просто, как человек и как русский» (4). В этих письмах Мельников предстает не просто как ревностный и честный чиновник, что само по себе очень важно и всегда так недоставало на Руси, но как по-настоящему увлечённый исследователь, не боящийся никаких испытаний: «Вчера ночью пустился на поиски Илария, который теперь в Семёновском уезде заступил на место Варлаама» (5). Мельников получил «безымянную записку, в которой было сказано, что ночью 18-го Иларий будет постригать в монахи и служить обедню в той самой избе, где жил Варлаам, то есть на болоте за городом, на месте купца Осьмушникова». «Удостоверился лично,– пишет Мельников, – что поздно вечером кого-то привезли в закрытой повозке». Павел Иванович отправился вместе со стряпчим в 2 часа ночи, с трудом нашли избу Варлаама, но священноинока Илария уже не было. Нашли только «следы пострижения: волосы, положенные на икону по обычаю» (6).

«Отчёт Мельникова о современном состоянии раскола в Нижегородской губернии». Ч.VI. 1854 г. (Дело 4) был копирован. Один полный список (7) и один сокращённый находятся в РНБ в Петербурге (8). Павел Иванович был на самом деле пионером исследований старообрядчества, поэтому ему не раз приходилось самому определять и формулировать названия отдельных согласий и ветвей старообрядчества. Так, именно в этом отчёте он делит спасовцев на «церковщиков» и «перекупыванцев» (9), первое из которых отражает практику принятия определённым направлением спасовцев принимать чины крещения и венчания в великороссийской церкви. Другое название – «перекупыванцы», видимо, основано на местном самоназвании, указывает на перекрещивание вновь приходящих в согласие. Такое деление в указанных Мельниковым районах Нижегородской земли, но с другими названиями сохранялось и в 90-х гг. ХХ в., что было отмечено археографическими экспедициями МГУ (10). В тоже время Мельников проводит и другие названия, также сохранившиеся и до настоящего времени – нетовцы, глухая нетовщина. Некоторые, выделенные писателем, согласия спасовцев – «дрождники», «Петрова крещения» (11) требуют дальнейшего изучения и идентификации. Для названия поморцев Мельников употребляет широко распространённое и в наши дни название «перекрещенцы». Детальное знание всей старообрядческой ситуации в губернии, структуры согласий и главных деятелей старой веры – всё это, безусловно, характеризует П.И. Мельникова, прежде всего как исследователя и религиоведа, отражающего уровень развития научного знания своего времени.

«Записка П.И.Мельникова о раскольничьих епископах Аркадии Славском (Андрее Лысом) и Андрее Славском (Андрее Шапошникове)», [автограф] 24 марта 1866 г.(Дело 6) – содержит важные сведения о деятелях Белокриницкого согласия, сформировавшегося за границей России, знатоком которого писатель также был, о чем свидетельствует его богатейшее собрание документов по этой проблематике в фондах РНБ.

Целый блок документов П.И.Мельникова: «Инструкция по командировке в Москву для негласного сбора сведений о раскольничьем соборе». 2.IV.1866 г. ( Дело 7) – «Докладная записка с изложением содержания 4-х писем о деятельности раскольничьего собора в Москве». 20 апр.– 14 сентября 1866 г. (Дело 8) и «Докладная записка по поводу письма [писателя] от 4.06. с предложением передать материалы о раскольниках в МВД.» 20. 09.1866 г. (Дело 9) – подводят определённые итоги ещё одной секретной миссии писателя.

«Записка П.И. Мельникова о необходимости создания монографий по истории раскола в России», [автограф]. 16.11.1866 г. (Дело 11) – представляется важным источником для изучения творческой лаборатории писателя. В ней писатель не только изложил свои представления о будущем труде по истории старообрядчества, но в дальнейшем и практически реализовал их в выдающемся, не потерявшем и на сегодняшний день сочинении «Очерки поповщины», являющемся источником ряда современных знаний, например, о несохранившемся знаменитом Лаврентьевом монастыре (12), а также в «Письмах о расколе» и других трудах. В Записке писатель отмечал: «Приступать к полной истории раскола неудобно. Полная история возможна лишь тогда, когда собраны, будут все известные материалы архивов едва ли не всех городов. Прежде полной истории надобно иметь монографии [по отдельным центрам и согласиям – Е.А.] (13). С помощью архива МВД, рукописей Публичной библиотеки (14) и печатных книг можно было бы приступить к первоначальному этапу работы. По поповщине: 1. История Иргизских монастырей. 2.История Ветковско – Стародубских монастырей. 3. Рогожское кладбище. 4. История Курженского собора. 5. История Екатеринбургской общины. 6. История поисков архиерея. По беспоповщине (15): 1. Преображенское кладбище. 2. Покровская (Монинская община). 3. История поморских монастырей. 4.История филипповцев. 5. Самосожигатели (16). 6.Морельщики. 7. Душители и др. 8. Бегуны. 9. Споры о браках. 10. Спасовцы. 11. Самокрещенцы. По сектам: 1. Молокане и духоборцы. 2. Решетники. 5. Десное братство. По сектам пророческим: 1.Скопцы. 2. Хлысты. З. Секты в высшем обществе. Работу можно будет поручить: ст. советникам Мельникову и Артемьеву (17), профессорам МДА, в том числе г-ну Субботину (18) и магистру Аристову (19). Трудно определить необходимое время. Надо попробовать по 15-20 печатных листов в год» (20).

Другой значительный, но пока недостаточно исследованный комплекс документов Мельникова находится в Российской национальной библиотеке. Материалы писателя содержатся в его личном фонде № 478, например, его Записная книжка 1860-хх гг. с географическими, археологическими и фольклорными записями и зарисовками, к сожалению, из-за неразборчивости автографа, выполненного карандашом, нуждающаяся в специальной расшифровке. В фонде 73 – Бильбасов В.А. и Краевский А.А.– содержится краткая записка, составленная П.И. Мельниковым «О важной услуге, оказанной Рогожскому кладбищу свящ. Ястребовым» (21). Переписка П.И. Мельникова с А.И. Артемьевым находится в личном фонде последнего – № 37. Наиболее крупный массив разнообразных документов сохранился в собрании Андрея Александровича Титова, выдающегося ярославского собирателя и публикатора уникальных рукописных документов, который в 1883 г. приобрел рукописи и бумаги писателя. Печатные материалы этой коллекции, очевидно, находятся в настоящее время в Отделе редких книг Нижегородской научной библиотеке. Рукописные источники объединены, видимо, самим Павлом Ивановичем в 199 сборников, где находятся самые разные материалы по истории старообрядчества, народному быту, сектантству, фольклору, историко-географические разыскания и писания последователей старой веры, письма разных лиц, собранные как самим писателей, так и переданные ему из собрания МВД и коллекций других исследователей. Эта огромная «база данных» послужила писателю основой для творчества, и исследование всей совокупности источников как вышеназванных, так и, возможно, ещё не выявленных, в сопоставлении с современными устными свидетельствами позволит глубже понять мир выдающегося писателя.



ПРИМЕЧАНИЯ


  1. РГАЛИ. Ф.№ 321. Опись 1.

  2. Там же. Д.1. Л. 2-10 об.

  3. Там же. Д. 2. Л. 1.

  4. Там же. Д.2. Л.1 об.

  5. П.И. Мельников ранее участвовал в поисках старообрядческого священноинока Варлаама, беглого крестьянина Калужской губернии.

  6. Там же. Д. 2. Л. 3-3 об.

  7. РНБ. Ф. 478. Мельников П.И. Оп.1.Д. 41.

  8. Там же. Ф. 37 . Артемьев. А.И. Д.39. «Сборник о раскольниках». Рукопись сер. ХIХ в.Л. 436-478.

  9. РГАЛИ. Ф. 321. Оп. 1. Д. 4. Л. 2 об.

  10. Полевые дневники Е.А. Агеевой и В.И. Ерофеевой – Нижегородская область. 1990-1991 г. В ходе экспедиций МГУ в районах, где не раз бывал П.И. Мельников, собраны были ценные свидетельства устной истории по старообрядчеству, народным медицине и искусству.

  11. Там же. Д. 4. Л. 47.

  12. Бывшая территория монастыря составляет ныне зону отдыха г. Гомеля (республика Беларусь).

  13. Записка приводится в пересказе из-за большой трудности расшифровки автографа.

  14. Современная Российская национальная библиотека.

  15. Истории беспоповских согласий старообрядчества остались всё в трудах Мельникова освещёнными фрагментарно.

  16. Такого согласия, как и двух последующих не было. Это заблуждение исследователей старообрядчества ХIХ в. Душителями необоснованно называли бегунов или точнее странников, которые крестились только перед смертью, и, якобы, они пытались насильственно приблизить конец, но подтвержденных фактов этого нет.

  17. Артемьев Александр Иванович (1847-1899)., действительный статский советник, исполнял особые поручения МВД,

  18. Субботин Николай Иванович (1827-1905), профессор, историк старообрядчества. Был дружен и состоял в переписке с П.И. Мельниковым.

  19. Аристов, Николай Яковлевич (1834- 1882), историк.

  20. РГАЛИ. Ф.321. Оп.1. Д. 4. Л.1.

  21. В 1812 г. священник Иван Матвеевич Ястребов скрыл все церковное имущество Рогожского кладбища в вырытых для того ямах и остался охранять его, а после ухода французов все вернул на свои места. Этот сюжет нашел отражение в «Очерках поповщины».



М.Г. Уртминцева
«ИЛЛЮСТРАЦИЯ КАК «ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ СЮЖЕТ»: К ПРОБЛЕМЕ ЧИТАТЕЛЬСКОГО ВОСПРИЯТИЯ РОМАНА П.И. МЕЛЬНИКОВА «В ЛЕСАХ»
Иллюстрирование литературной классики – искусство, ставшее предметом научных исследований только в середине 50-х годов ХХ столетия, хотя живописные и графические сопровождения литературных произведений появились уже в 40-е годы Х1Х века. Одним из первых опытов подобного рода стал выпуск «Иллюстрированного альманаха», изданного Н.Некрасовым и И.Панаевым в 1845 году как приложение к «Современнику». Практически все иллюстрации альманаха носили объяснительный характер, подчеркивали безусловную связь литературы и действительности, имели в виду воспитание нового, демократического читателя, что соответствовало эстетическим принципам «натуральной школы». В дальнейшем практика и задачи иллюстрирования классических произведений значительно расширились. Русские художники не просто сопровождали движение сюжета и образную систему визуальным рядом, а создавали свой собственный вариант интерпретации авторской идеи. Именно с этих позиций в начале ХХ столетия М.Врубель создает иллюстрации к собранию сочинений М.Лермонтова, а Л.Пастернак к романам Л.Толстого «Война и мир» и «Анна Каренина». Графическое сопровождение произведения постепенно приобретало характер явления, условно обозначаемого нами как «параллельный» сюжет. Несмотря на то, что зрительный ряд дискретен (выборочен) по отношению к тексту, ему принадлежит важная роль в формировании читательского восприятия произведения.

В живописной графике И.Глазунова, обратившегося в 1960-х годах к работе над 8-томным собранием сочинений П.И. Мельникова-Печерского (серия «Библиотека «Огонек» (1976)), автор дилогии представлен прежде всего как художник, запечатлевший типы национального характера, порожденные русской провинциальной действительностью. Пробуждая читательские ассоциации, иллюстрации стимулировали интерес к художественному пласту наследия Мельникова-Печерского, чье творчество долгое время рассматривалось прежде всего как источник разнообразных сведений этнографического характера.

В иллюстрациях И.Глазунова эта сторона романа обойдена молчанием. В «параллельном сюжете» отсутствуют размышления Мельникова об истории русского народа, о значении верований древнего христианства и языческих традиций в судьбе России. Внимание читателя направлено на событийную сторону повествования, на воспроизведение облика действующих лиц. И.Глазунов сопровождает роман 24 иллюстрациями, 17 из которых индивидуальные и групповые портреты, а 7 воспроизводят место действия. Несмотря на различие «жанровой» специфики изображений (портрет и пейзаж) объединяющим их началом является ориентация на текст, причем многие иллюстрации представляют собой его непосредственное сопровождение.

И.Глазунов очень внимательный читатель, чутко улавливающий авторскую интонацию и смысловую значимость отдельных выражений и фраз, которые часто становятся импульсом, рождающим визуальный образ. Так, художник дает изображение матери Манефы, удалившейся в моленную после встречи с Якимом Стуколовым: «Стоит мать Манефа в моленной перед иконами, плачет горькими, жгучими слезами. Хочет читать, ничего не видит, хочет молиться, молитва на ум нейдет…» (2,175) Или авторское видение Егорихи, собирающей травы для исцеления любовной присухи Марьи Гавриловны: «Знахарка продолжала сбор трав и рытье кореньев. Тихо и плавно нагибала она стройный стан свой, наклоняясь к земле…» (3,397) Или графическое обозначение положения действующих лиц перед завязкой очередного событийного узла – решение Патапом Максимычем участи Параши и Василия Егорыча: «Четверо за чаем сидело, когда в уютные горенки Марьи Гавриловны вступил совсем упавший духом Василий Борисыч» (4, 238).

Создавая параллельный изобразительный ряд, художник объединяет иллюстрации в пары, предлагая читателю обнаружить скрытый смысл их соединения. Эта, казалось бы, техническая деталь оформления книги на самом деле способствует активизации читательских ассоциаций. Так, И.Глазунов объединяет на листе с оборотом портрет Якима Стуколова (илл.3) и Манефы (илл.4), град Китеж (илл.1) и парный портрет Насти и Алексея (илл.2), Свибловский погост (илл.23) и сцену встречи Параши в доме Чапуриных (илл.24), Клеопатру Ерахтурку (илл.21) и сцену в доме Марьи Гавриловны (илл.22). Таким образом перед читателем поставлена задача: уловить иногда едва ощутимую связь изображенных эпизодов, тем более, что в романе они находятся на довольно большом повествовательном расстоянии. Особый интерес в этом отношении представляет несколько пар: двойной портрет Насти и Алексея (илл.9) соединен в издании с изображением Фленушки (илл.10), голубец на могиле отца Варлаама (илл.11) с окном в доме Чапуриных (илл.12), портрет Иосифа Улангерского (илл.17) соединен с портретом Марьи Гавриловны после переезда из скита (илл.18).

















Двойной портрет Насти и Алексея (илл.9) воспроизводит сюжетную ситуацию, которая обозначает предел их отношений и рождение нового знания Насти и себе и Алексее. Можно сказать, что в ней графически воспроизведена структура внутреннего монолога Насти: «Не чаяла она, что в возлюбленном ее нет ни удальства молодецкого, ни смелой отваги. Гадала сокола поймать, поймала серую утицу» (3,21). Композиционное решение портрета реализует обозначенную в изображении метафору, делает ее зримой: образ Насти заслоняет собой фигуру Алексея, расположенную на заднем плане. Пастельные, приглушенные тона цветового решения одежды (нежно-голубой сарафан героини и размыто-красная рубашка героя) усиливают контраст светлого лика Насти и серого оттенка лица Алексея. Можно предположить, что связующим звеном этого портрета с расположенным на обороте портретом Фленушки является неявно выраженная в романе близость психологического облика Насти и Фленушки, которая все же обозначена Мельниковым в способе речевой характеристики каждой героини. «Обличье соколье, а душа-то воронья» – именно эту мысль Насти об Алексее иллюстрирует И.Глузунов – неожиданно перекликается с бойким ответом Фленушки матери Назарете: «Не пужай, мать Назарета! Я ведь не больно из робких» (3,85). Иная жизнь, жизнь за пределами узкого круга скитского существования манит и Настю, и Фленушку, но столкновение с ней приносит одной гибель, другой горькое разочарование. При всем видимом различии характера обеих объединяет их способность к поступку, самостоятельность принятия решения собственной судьбы. Фленушке еще предстоит сделать свой выбор, но черно-белое изображение (никак не совпадающее с ее «цветным» восприятием действительности в этот период жизни) на портрете, следующем за парным изображением Насти и Алексея, можно рассматривать как предсказание ее трагической судьбы.



Менее очевидной оказывается связь графической пары изображения голубца в Заволжских лесах (илл.11) и окна в доме Чапурина (илл.12). Голубец на могиле отца Варлаама, одного из первых основателей Заволжских скитов, символизирует стойкость древнего благочестия. Изображение скромной могилы на фоне лесной реки – знак бренности мирского существования и величия духовного подвига веры, веры в вечную жизнь за пределами земной. И.Глазунов, избирая этот сюжет, напоминает читателю рассказ Мельникова о том, что к могилам подвижников старой веры люди шли во время весенних праздников, отождествляя весеннее возрождение и вечную жизнь претерпевших за старую веру, надеясь обрести здесь поддержку в испытаниях жизнью. Соединение этого сюжета с рисунком окна, в которое смотрит Патап Максимыч на покидающего его дом Алексея, – не столько «дословная» иллюстрация текста, сколько своеобразное размышление художника о бренности земного бытия. По-видимому, именно этим можно объяснить то, что обе иллюстрации безгеройны (хотя вторая предполагает «авторство» Патапа Чапурина) и носят обобщенно-философский характер. Окно, в которое смотрит Чапурин, – граница, разделяющая его и Алексея. Вглядываясь в даль, Чапурин пытается разглядеть его будущую судьбу. Глазунов «раскрашивает» иллюстрацию: в ней преобладают желто-зеленые тона, передающие оттенок тихой грусти, и вместе с тем не вызывающие тревожных ассоциаций. Однако предоставленная Алексею возможность преодолеть злое начало в себе и духовно возродиться через покаяние, о чем напоминала первая иллюстрация графической пары, так и не будет реализована им. В новом мире, куда уходит герой, он нарушит данный им обет молчания и погибнет.

Выполняя, казалось бы, вспомогательную роль, «параллельный» сюжет по мере развития действия приобретает некоторую самостоятельность по отношению к повествованию. И.Глазунов в свойственной ему констатирующей манере почти в каждом рисунке акцентирует то, что впоследствии определит судьбу персонажа. Изображенные на иллюстрациях герои и обстоятельства часто предваряют их появление в повествовании. Такое включение визуальных образов в сюжет выполняет роль предсказания событий, регулирует поток ассоциаций и настраивает читателя на восприятие текста в определенном ключе. Так, среди женских изображений в романе «В лесах» преобладают рисунки, где отмечены разные периоды в жизни Марьи Гавриловны (илл.7,8,15,18). Первое знакомство читателя с ней – парный портрет ее во время венчания со стариком Залетовым (илл.7) – на первый взгляд кажется излишней подробностью, тем более, что сам Залетов в повествовании появляется только в страшных воспоминаниях Марьи Гавриловны. Светлая сторона ее жизни – Евграф, а также счастливый период взаимоотношений с Алексеем не «прокомментированы» Глазуновым. В этом «зиянии» изобразительного сюжета заключается своеобразная подсказка, которую художник дает читателю: отсутствие рисунков, где бы Марья Гавриловна была изображена в светлые моменты жизни, предваряет рассказ о трагической участи этой героини во второй части дилогии, романе «На горах». Однако сюжетная линия Марья Гавриловна – Алексей оказывается воплощенной на другом уровне изобразительного текста – уровне символическом. Художественное чутье И.Глазунова превращает окно из детали бытовой в факт художественный. Образ окна играет роль элемента живописного сюжета, иллюстрирующего взаимоотношения героев. Изображая Марью Гавриловну у окна, И.Глазунов следует за текстом романа, показывая то, что происходит с ней после отъезда Алексея из скита («Две недели прошло… Грустная, ко всему безучастная Марья Гавриловна вдруг оживилась, захлопотала, и что ни день, то делалась суетливее <…>То битый час сидит у окна и молча глядит на дорогу, то из угла в угол метаться зачнет…(3,385). Так же, как и Патап Максимыч, Марья Гавриловна пытается рассмотреть-разгадать свое будущее, которое она связывает с Алексеем. Давая портрет ее в раме окна, художник выполняет его в черно-белой гамме: на темном фоне окна сияет белизной лицо, обрамленное резными затейливыми наличниками. Как сказочная царевна в тереме предстает перед читателем Марья Гавриловна. Ждет она добра молодца, который освободит ее из темницы, но ожиданиям не суждено сбыться. Следующее ее портретирование (илл.18) тоже связано с образом окна-свободы, которое приоткрылось, да и захлопнулось. На черно-белом рисунке Марьи Гавриловны И.Глазунов дает ее поясной портрет, соединяя его с изображением больших настенных часов, отсчитывающих уходящее время. Образ часов – символ движения – противопоставлен неизменности чувства тоски, владеющего Марьей Гавриловной в домике, стоящем высоко над Волгой: «И вот она опять невеста!... <…но..> Нет тихой радости, нет сердечной услады – одна тоска, одна печаль плакучая!.» (4,23). Данная Мельниковым характеристика внутреннего состояния героини контрастно противопоставлена образу другого мира, всплывающего в ее сознании, и символически обозначенного часами. Этот мир существует там, за окном, но нет в нем места Марье Гавриловне. Описывая жизнь героини в Нижнем, Мельников строит повествование на варьировании мотива свободы, о которой вспоминает Марья Гавриловна, признавая невозможность вернуться в счастливое прошлое и обрести покой и любовь в настоящем. Представление о свободе связано в ее сознании с образом Волги: «…из окон видны и могучая река и пестрая даль Заволжья», «по целым часам безмолвно, недвижно стоит у окна Марья Гавриловна, вперив грустные очи в заречную даль», «видна из окон другая река многоводная» (4,21-22). И Глазунов, как бы подтверждая невозможность для героини вернуться в счастливое прошлое и обрести счастье в будущем, не переводит вербальные образы на язык изображения: в сопровождающих роман рисунках нет изображения речных просторов, как нет свободы и воли в настоящем и будущем Марьи Гавриловны.

Предсказание судьбы Параши и Василья Борисыча также заключено в парных иллюстрациях погоста – церкви, где они венчаются уходом (илл.23) и сцены встречи молодых в доме Чапуриных (илл.24). Иллюстрируя место венчания, Глазунов лишь намечает черно-серые контуры одиноко стоящей среди разоренной деревни церкви. Реальное изображение места действия приобретает символический смысл, «опережает» рассказ Мельникова о темном и бессмысленном существовании героев, которое ожидает их в будущем («На горах»).

В живописной характеристике персонажей романа значительную роль играет передача в изображении точки зрения персонажа, правда в первой части дилогии иллюстраций подобного рода всего две – черно-белый портрет отца Михаила, настоятеля Красноярского скита (илл.6) и цветная иллюстрация, изображающая паломников, пришедших на берег Светлояра послушать колокольные звоны Китеж-града (илл.20).

Портрет отца Михаила содержит характеристику богатыря-игумена в восприятии Патапа Максимыча: «Эка здоровенный игумен-от какой, ровно из матерого дуба вытесан… Ему бы не лестовку в руку, а пудовый молот…Чудное дело, как это он с разбойниками-то не справился…» (2,262). В данном случае важным оказывается несоответствие черно-белого портретного изображения и «цветного», радостно-восхищенного одобрения Патапом Чапуриным всего, что увидел он в скиту. Иллюстрация, казалось бы, «спорит» с текстом, однако ее назначение – своеобразная подсказка, раскрывающая глубоко запрятанную в душе Чапурина романтическую струнку – веру в искренность и благородство людей старой веры. Это романтическое начало в душе Чапурина, заявленное в одной из первых иллюстраций к роману, неоднократно получит подтверждение в ходе повествования (прощение Алексея, Василья Борисыча, участие в судьбе Дуни Смолокуровой и т.д). Вместе с тем, бесцветности портрета можно дать и другое толкование: монохромность изображения фиксирует первое резко негативное впечатление Чапурина от скита, перед воротами которого его довольно долго держали на морозе.

Менее очевидной оказывается связь между образом Василья Борисыча и увиденной им картиной богомолья на Светлояре (илл.20). Из иллюстрации следует, что взгляд московского начетчика улавливает лишь внешнее проявление благочестия, ему не дано понять смысл Китежского летописца, читаемого «худощавым стариком с длинной, белой как лунь головой и совсем голым черепом»(4,95). Мирское владеет Васильем Борисычем: он вступает в спор со стариком, потом замирает и забывает о споре, увидев Дуню. Поэтому и на иллюстрации И.Глазунов объединяет эти две знаковые для героя фигуры и помещает их на фоне «чудного озера, отражавшего розовые переливы догоравшей вечерней зари»… (4,93). Сведущему в толковании Священного писания и вопросах веры Василию Борисычу Глазунов, так же, как и автор, отказывает в возможности увидеть Китеж-град. Мирское в конце концов одерживает верх в этой вялой и апатичной натуре, что и подтверждает последняя иллюстрация к роману (илл.22) – приезд новобрачных домой. Расхождение слова и дела – главное, на чем Мельников сосредоточивает внимание читателя, создавая образ Василия Борисыча, и что закрепляет в своих рисунках И.Глазунов.

В параллельном сюжете романа мирское настоящее и образ старой веры показаны как единое начало, искусственное противопоставление которого чревато не только личной, но и общественной трагедией. О художественных достоинствах и недостатках живописной графики И.Глазунова можно спорить, с чем-то не соглашаться. Но в них есть главное: они несут в себе эстетический и эмоциональный заряд большой силы. В них выразилась значительная ветвь отечественной культуры – культура чтения и восприятия русской классики, уважение и любовь к которой воспитывают в читателе иллюстрации к роману «В лесах».


О.Е. Баланчук
ИДЕЯ «СЕМЕЙНОГО ДЕСПОТИЗМА И СТАРИННОГО ПРЕДАНИЯ» КАК ОСНОВЫ РУССКОГО БЫТА В СТАТЬЕ

П.И. МЕЛЬНИКОВА-ПЕЧЕРСКОГО «ГРОЗА»
Статья П.И. Мельникова-Печерского «Гроза». Драма в пяти действиях А.Н. Островского», несомненно, относится к числу наиболее интересных литературно-критических материалов писателя. Опубликованная в первом номере журнала «Библиотека для чтения» за 1860 год статья, с одной стороны, обнаруживает общие тенденции в оценках и интерпретации текста А.Н. Островского, сформированные общественно-политической ситуацией конца 1850 – 1860-х годов, а с другой – позволяет увидеть авторское начало, обусловленное творческой индивидуальностью и особым типом мышления критика.

Статья Мельникова-Печерского относится к жанру литературно-критического обзора, предмет рассмотрения которого указан в названии статьи. Но автор не ограничивается только критическим разбором указанного в названии произведения, более того драма Островского «Гроза» используется Мельниковым как источник для раскрытия собственной темы.

Мотивируя свой интерес к пьесе Островского, писатель обращается к статье Н.А. Добролюбова «Луч света в темном царстве». Уже во вступлении Мельников дает понять, что не собирается полемизировать с критиком, напротив, ключевое в концептуальном плане статьи Добролюбова понятие темное царство, вынесенное в название разбора, инициирует собственные размышления автора: «В №№ 7-м и 9-м “Современника” за прошлый год помещен был замечательный во многих отношениях разбор “сочинений А.Н. Островского”, в котором остроумный рецензент, г. Н.-бов, среду, представляемую нашим даровитым драматургом, весьма удачно назвал темным царством. Да, действительно, быт купеческий, быт мещанский, вообще быт тех людей, которых один безобразный суздальский дворянчик, с высоты величия и в справедливой гордости доблестными предками (которых, как гласит история, во время оно суздальские князья подчас бивали батогами, а подчас и “шелепами смиряли”) грамматически окрестил названием “людей среднего рода” – быт этих людей, где семейные и общественные отношения до крайности ложны – есть “темное царство”» [1, 99]. Понятие темное царство в контексте статьи Мельникова выступает минимальной моделью содержания добролюбовского текста и позволяет автору перейти от внешнего описания явления: «быт купеческий, быт мещанский, вообще быт тех людей, которых один безобразный суздальский дворянчик, с высоты величия и в справедливой гордости доблестными предками <…> грамматически окрестил названием «людей среднего рода» – быт этих людей, где семейные и общественные отношения до крайности ложны – есть «темное царство» – к раскрытию его внутренней сущности.

Стремление к выявлению семантики и этимологии понятия «темное царство» как явления русского быта обусловило жанровую специфику статьи. Как отмечалось выше, писатель не ограничивается жанровым каноном литературно-критического разбора: первая часть статьи строится как исторический очерк с элементами этно- и бытописаний. Он построен как многоплановое повествование, где описание фактов традиционного семейного быта сочетается со стремлением автора дать собственную интерпретацию понятия, что позволяет критику уже в первой части сформулировать историко-философскую концепцию русского семейного быта. Эффект оценки усиливается как за счет прямого выражения авторского отношения («Они владычествуют забитою, обезличенною, безответною молодежью, на основании свода патриархально-семейных законов, сложившихся на Руси под темным влиянием Сарая и Византии…»), так и путем введения своеобразных кодовых слов, направляющих читательское восприятие и раскрывающих авторские интенции.

Одной из смысловых доминант, концентрирующих информацию, в статье Мельникова является словосочетание «старинное предание». Будучи относительно устойчивой, общеизвестной лексической единицей, понятие «старинное предание» в мельниковском тексте выступает семантической «авторской инновацией» [2, 151].

Традиционно под словом предание понимается «рассказ, повествование, память о событии, перешедшая устно от предков к потомкам» [3]. В литературоведении данное понятие обозначает жанровое явление, вид устного народного творчества, который «сохраняя память о совершившемся событии и говоря о героическом поведении какого-либо деятеля, живет в памяти народа как устная, неписанная история» [4, 3]. Сохраняя семантическую доминанту понятия (устный характер бытования и отражение исторического опыта народа), автор дополняет его смысл: поучение, наставление, житейские правила. Соединение словосочетания старинное предание в одном контексте со словосочетанием семейный деспотизм превращает их в индивидуально-авторские синонимы, что позволяет автору уйти от многозначности и многомерности выражаемых ключевым понятием (предание) смыслов.

«Старинное предание», по мнению автора, является не просто одной из обязательных составляющих русского семейного быта, а определяет и организует его: «…некое священное и неприкосновенное предание устно передается из поколения в поколение и благоговейно хранится в наглухо закупоренных святилищах семейной жизни среднего рода людей» [1, 99]. Наличие оценочных прилагательных священное, неприкосновенное, метафорического сравнения святилище семейной жизни акцентирует безапелляционный, авторитарный характер предания как некой внешней формы, отражающей внутреннее содержание семейного быта. В свою очередь частотность употребления в тексте статьи метафор типа верховная жрица «Домостроя», жрецы домостройного алтаря, жертвоприношение богу старинного предания и т.п. определяет авторское видение семейных отношений: это мир, где царствует «старинное предание». Предание в понимании Мельникова принимает догматические очертания, дает нормы исповедания «правой веры», которые вмещаются в сознание не отдельного человека, а сохраняются в рамках родовых отношений (род как связь поколений, имеющих «общего родоначальника» [3, 1702]): «И переходит из рода в род, из века в век темное наследие, доставшееся нам от Сарая и Византии, вот уж более шестисот лет переходит. И передаются из поколения в поколение достойные предания невежества, и благоденствует окрепшее на русской почве самодурство, путем побоев и ругательств передающее грядущим поколениям неприкосновенные, нерушимые уставы “Домостроя”» [1, 100].

Предание как отражение внутренней жизни семьи имеет различные проявления, которые обнаруживаются, в том числе, и в письменных источниках. Главным источником семейного предания, по мнению автора, является «Домострой», свод «патриархально-семейных законов, сложившихся на Руси под темным влиянием Сарая и Византии и собранных вкупе еще в XVI столетии знаменитым благовещенским попом Сильвестром», свод «патриархального самодурства» [1, 99]. Однако первоначальное предание изустное, истоки которого и обнаруживает Мельников посредством исторической ретроспекции: «Конечно, самодурствующие, на точном его основании, все эти Большовы, Русаковы, Торцовы и другие герои темного царства, представленные г. Островским, ни в рукописях (довольно редких), ни в печати не читали “Домостроя”, еще только за одиннадцать лет пред сим извлеченного из мрака архивного, но каждое правило сильвестрова устава, каждое слово его, помимо “Домостроя” прямо от сарайско-византийского влияния вошло в плоть и кровь самодуров XIV и XV столетий…» [1, 99].



«Старинное предание» как ключевое понятие связано в тексте с образом времени. Предание едино и непрерывно: вмещая прошлое, оно формирует настоящее. Прошлое оценивается критиком как время завоеваний, приобретения «лавр, переплетенных с колючим волчцем»: «Законно и торжественно венчалась славная Русь обмененными на кровь сынов своих победными лаврами и тихо, незримо, незнаемо входили в плоть и кровь ее завоеванные колючие волчцы» [1, 101]. В прошлом России исторические, политические победы соседствуют с бытовыми «завоеваниями»: военная дисциплина, «поставившая на надлежащую ногу наше победное воинство» и желтые тараканы, «по милости которых мужички от Немана до Урала, и без того зиму-зименскую борющиеся с суровыми морозами, нарочно еще морозят свои избы, чтобы избавиться от маленького ада, в виде этих докучливых насекомых, которых народ в память побед над Фридрихом Великим прозвал прусаками»; «окно в Европу» и перелицовка местничества, «незадолго перед тем проклятого московским собором и всенародно сожженного на Красном крыльце державною рукою царя Феодора Алексеевича»; политическое значение «в среде европейских государств» и подушный доход, заменивший «старинную поземельную подать»; московское единодержавное собирание земли, «положившее начало русскому государственному могуществу» и «кнут, пытки, лихоимство, семейный деспотизм и затворничество женщин» [1, 101-102]. Настоящее же изображается Мельниковым как возвращение в патриархально-семейное прошлое и отказ от исторического прогресса в бытовых отношениях: «Из всего наследства, оставленного нам прежними нашими ордынскими владыками, в три с половиною века мы избавлены, по воле мудрого, христианского правительства, только от страшных пыток, одно воспоминание о которых смущает душу современного человека – да от кнута. Лихоимство же, семейный деспотизм и затворничество женщин еще доселе существуют в области “темного царства”» [1, 102]. Мотив возвращения в патриархальное прошлое обусловливает авторское обращение к мифологическим, сказочным образам, которые, однако, проецируются на современные автору проблемы: «В сказке сказывается, что нашел Иван Царевич воду живую – целебную, что проник он в царство Солнца, в царство вечного света и нарвал там для своей матушки золотых, сияющих яблоков, что прилетел к ней на выручку на разумном коне, одаренном свободным словом человеческим и, убив Кащея Бессмертного, вывел матушку из царства темного, затворил это царство на веки-вечные тяжелыми затворами подземными» [1, 100]. Сформировавшаяся оппозиция, в которую вступают мифологические образы: темное Кащеево царство царство Солнца – метафорически соответствует оппозиции, определяемой ключевыми понятиями: старинное предание – общечеловеческое образование. Данная оппозиция является сквозной в тексте и связывает обе части статьи (в основе второй части – собственно разбор пьесы «Гроза») в одно концептуальное целое. Если в первой части оппозиция старинное предание – общечеловеческое образование реализуется посредством метафоризации, обращения к мифологическим образам, то во второй части она находит воплощение в образах персонажей пьесы Островского: Кабанихи и Кулигина. Значимость данной оппозиции как идейной доминанты обусловлена наличием в тексте смысловых повторов, отражающих просветительскую позицию самого автора: «Общечеловеческое образование – вот наш Иван царевич, которому суждено избавить русскую землю от самодурства и невежества <…> Летит, летит уже к нам благодетельный Иван Царевич, уже слышны звонкие удары серебряных копыт разумного коня его, струи благодатного света, льющиеся от ясного лица нашего избавителя, уж начинают пронизывать густую мглу темного царства… Скорей, скорей гость, давно жданный, давно гаданный!» [1, 100] – «Но скоро ли, скоро ли наши Кулигины пойдут широкой просторной дорогою? Настоящее время дает нам ручательство, что недалеко другое, прекрасное, давно ожидаемое нашим народом время, когда скроются в бездну мрака Феклуши и светлым строем выступят вперед наши прекрасные Кулигины. А недостатка в них не будет!» [1, 122].

Таким образом, понятие старинное предание в статье Мельникова-Печерского является авторской инновацией: преобразуя общеизвестную семантику, автор наполняет сочетание дополнительным смыслом, уточненным контекстуальным синонимом «семейный деспотизм», снимающим многозначность и многомерность выражаемых ключевым понятием смыслов.

Понятие старинное предание обладает концептуальной значимостью и отражает индивидуально-авторское видение русского семейного быта как духовного явления. Старинное предание в свою очередь выступает внешней формой отражения внутренней жизни семьи.

Вступая в одну из ключевых идейных оппозиций текста, данное понятие способствует раскрытию не только содержательно-концептуального плана статьи, но и позволяет автору подчеркнуть собственную просветительскую позицию.


следующая страница >>