С. пионтковский - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Классификация воблеров 1 43.05kb.
- 4 1234.94kb.
С. пионтковский - страница №1/6




ПРЕДИСЛОВИЕ

Среди озлобленных врагов советской страны одно из первых мест занимает старый эмигрант, свидетель ряда революционных выступлений против царизма, Бурцев.

Как могло случиться, что эмигрант очутился в стане врагов пролетариата? Лучшим ответом, как Бурцев стал белогвардейцем, служат его воспоминания. В них он выявляет, какое необыкновенное историческое недоразумение произошло с либералом и конституционалистом.

Самодержавие своими преследованиями создало ему ореол революционера и опасного врага, в то время как к настоящей народной пролетарской революции Бурцев не имел никакого дела.

Свою революционную карьеру Бурцев начал в начале восьмидесятых годов, когда еще шумели революционные волны, поднятые Народной Волей. Принимая участие в борьбе Народной Воли, зная лично многих народовольцев, Бурцев не разделял взглядов якобинского крыла Народной Воли. Героическая борьба за власть русских якобинцев была не только чужда и непонятна Бурцеву, она была ему определенно враждебна. Но не разделяя якобинских взглядов Народной Воли, Бурцев далеко не разделял и тех настроений, которыми жило и двигалось более умеренное крыло партии. На правом крыле народовольчества Бурцев занимал самое правое место.

В борьбе он был одиночка, к революции и партии он не примыкал никогда. Цель борьбы Бурцев видел не в завоевании власти якобинцами, а только в получении конституции. С помощью демократических свобод и конституции он надеялся достигнуть разрешения всех стоящих перед Россией задач. „Я постоянно твердил, что нам надо только свободы слова и парламент и тогда мы мирным путем дойдем до самых заветных наших требований11 (.Воспоминания"). Более чем умеренный в своих требованиях, Бурцев естественно не нашел себе союзников в лагере борющихся революционных партий России.



С. пионтковский


IV
В момент героических попыток остатков Народной Воли восстановить народовольческие организации Бурцев оставался в стороне. Вся его работа заключалась в том, чю он, имея знакомства и связи, оказывал, как он говорит, .отдельные услуги, какие обычно оказывала молодежь*.

В 80-х, 90-х и 900-х годах русское революционное движение росло, оформлялось и дифференцировалось. На место революционной мелкой буржуазии якобинского типа и на место мелко-буржуазных народников, революционеров по недоразумению, выходили могучие колонны пролетариата, а вслед за ними и вместе с ними ширилось революционное движение в городе и деревне. Бурцев резко отвернулся от пролетариата и социал-демократии. В революционном движении эпигонов народничества он увидел, как он сам говорит, много такого, .что многих заставило и тогда сразу встать к ним в оппозиционное отношение*.

Ближе всего сердцу Бурцева по своей программе были либералы. ' Борьба за свободу слова, борьба за конституцию роднила Бурцева | с либералами. От либеральных течений его отделял лишь темперамент взбунтовавшегося мелкого буржуа. Не связанный ничем с процессом производства, не связанный ни с одним классом, ни с одной группой, и в то же время связанный своей идеологией с оппозиционной буржуазией, Бурцев вполне естественно мог вносить в эту идеологию такие струи, которые не вкладывали туда всеми корнями , связанные с жизнью земцы, аграрии, представители промышленного I капитализма. В либеральном прогрессивном лагере, рассказывает Бурцев, ,я видел много здорового, но в этом лагере я не нашел ни ши- , роты перспектив, ни энергии, ни жертвенности, ни желания рисковать*. Родственный по идеологии либеральный лагерь оказался чуждым no i тактическим приемам борьбы.

Социал-демократия формировала на бой пролетарские колонны i и все силы свои полагала в массовом ударе пролетарских батальонов, i Социал-демократы видели разрешение революционных задач в массовом движении класса. Дворянско-феодальные и буржуазные груп- 1 пировки переживали быстрый процесс партийности и кристаллизации, формируя свои организации кто раньше, кто позже, ставя целью своей борьбы разрешение проблемы власти. Ни там, ни здесь Бурцев не находил себе места. В тот момент, когда вопрос существования дворянско-феодального строя решался классовыми армиями, стоящий меж классов, отражающий лишь гибнувшие прослойки, Бурцев стал ярым провозвестником террора.

В своих печатных выступлениях главным образом 90-х годов он подчеркивал необходимость центрального террора. Поднимая знамя террора, он претендовал на традиции Народной Воли. Бурцев не мог понять, что русские якобинцы путем террора стремились разрешить проблему власти, а он путем террора стремился лишь вырвать из рук правительства случайные временные уступки в пользу либералов.

Самодержавие 80—90-х годов ударами Народной Воли приучено было бояться террористов, и слово террор бросало его в дрожь. Когда Бурцев, никем не поддержанный и ни с кем не связанный, заговорил о терроре, он привлек к себе внимание охранки. С Бурцевым стали бороться. К Бурцеву самодержавие стало относиться как к серьезному революционеру, всячески пытаясь уничтожить его, употребляя все усилия на то, чтобы гнать Бурцева из страны в страну. Его стремились или запрятать в тюрьму заграницей или получить в свои руки для расправы. Но разговоры Бурцева были так же страшны, как и его дела. Не будучи революционером-практиком, Бурцев не сделал в своей жизни ни одного революционного поступка.

Бурцев хорошо знал среду эмигрантов. Это дало материал для его исторических предприятий.

Как историк революционного движения, Бурцев не обратил внимания на революционную борьбу классов.

Одиночка в своей революционной жизни, он в революции наблюдал и видел лишь отдельных героев и безнадежную толпу. Жизни .святых* революции Бурцев и посвящал свои исторические изиска- иия. Изданное с его помощью и под его редакцией .Былое* снискало себе широкую известность среди огромной массы оппозиционно настроенных к самодержавию читателей. Одиночная борьба толкнула Бурцева на путь террористический, но заговорщицкая борьба вырабатывала свою технику с организациями кружков и героями заговорщиков. Там, где революционное движение опиралось на заговор, а не на класс, оно не имело периферии и глубоких корней. Достаточно было проникнуть провокатору и революционные ячейки легко могли быть уничтожены.

С классовым движением такими методами бороться нельзя. Массовые партии, опирающиеся на класс, нельзя разрушить и захватить агентами правительства.

Когда в 900-х годах снова поднялось революционное движение и мелкая буржуазия города и деревни вышла на сцену если и с новыми лозунгами, то со старыми тактическими приемами центрального террора, естественно, что самодержавие снова использовало против

В момент героических попыток остатков Народной Воли восста- 1 новить народовольческие организации Бурцев оставался в стороне. | Вся его работа заключалась в том, чго он, имея знакомства и связи, 1 оказывал, как он говорит, .отдельные услуги, какие обычно оказы- I вала молодежь*.

В 80-х, 90-х и 900-х годах русское революционное движение росло, оформлялось и дифференцировалось. На место революционной мелкой буржуазии якобинского типа и на место мелко-буржуазных народников, революционеров по недоразумению, выходили могучие колонны пролетариата, а вслед за ними и вместе с ними ширилось революционное движение в городе и деревне. Бурцев резко отвернулся от пролетариата и социал-демократии. В революционном движении эпигонов народничества он увидел, как он сам говорит, много такого, .что многих заставило и тогда сразу встать к ним в оппозиционное отношение*.

Ближе всего сердцу Бурцева по своей программе были либералы. Борьба за свободу слова, борьба за конституцию роднила Бурцева с либералами. От либеральных течений его отделял лишь темперамент взбунтовавшегося мелкого буржуа. Не связанный ничем с процессом производства, не связанный ни с одним классом, ни с одной группой, и в то же время связанный своей идеологией с оппозиционной буржуазией, Бурцев вполне естественно мог вносить в эту идеологию такие струи, которые не вкладывали туда всеми корнями связанные с жизнью земцы, аграрии, представители промышленного капитализма. В либеральном прогрессивном лагере, рассказывает Бурцев, „я видел много здорового, но в этом лагере я не нашел ни широты перспектив, ни энергии, ни жертвенности, ни желания рисковать*. Родственный по идеологии либеральный лагерь оказался чуждым по тактическим приемам борьбы.

Социал-демократия формировала на бой пролетарские колонны и все силы свои полагала в массовом ударе пролетарских батальонов. Социал-демократы видели разрешение революционных задач в массовом движении класса. Дворянско-феодальные и буржуазные группировки переживали быстрый процесс партийности и кристаллизации, формируя свои организации кто раньше, кто позже, ставя целью своей борьбы разрешение проблемы власти. Ни там, ни здесь Бурцев не находил себе места. В тот момент, когда вопрос существования дворянско-феодального строя решался классовыми армиями, стоящий меж классов, отражающий лишь гибнувшие прослойки, Бурцев стал ярым провозвестником террора.

В своих печатных выступлениях главным образом 90-х годов он подчеркивал необходимость центрального террора. Поднимая знамя террора, он претендовал на традиции Народной Воли. Бурцев не мог понять, что русские якобинцы путем террора стремились разрешить проблему власти, а он путем террора стремился лишь вырвать из рук правительства случайные временные уступки в пользу либералов.

Самодержавие 80—90-х годов ударами Народной Воли приучено было бояться террористов, и слово террор бросало его в дрожь. Когда Бурцев, никем не поддержанный и ни с кем не связанный, заговорил о терроре, он привлек к себе внимание охранки. С Бурцевым стали бороться. К Бурцеву самодержавие стало относиться как к серьезному революционеру, всячески пытаясь уничтожить его, употребляя все усилия на то, чтобы гнать Бурцева из страны в страну. Его стремились или запрятать в тюрьму заграницей или получить в свои руки для расправы. Но разговоры Бурцева были так же страшны, как и его дела. Не будучи революционером-практиком, Бурцев не сделал в своей жизни ни одного революционного поступка.

Бурцев хорошо знал среду эмигрантов. Это дало материал для его исторических предприятий.

Как историк революционного движения, Бурцев не обратил внимания на революционную борьбу классов.

Одиночка В своей революционной жизни, он в революции наблюдал и видел лишь отдельных героев и безнадежную толпу. Жизни .святых* революции Бурцев и посвящал свои исторические изыскания. Изданное с его помощью и под его редакцией .Былое* снискало себе широкую известность среди огромной массы оппозиционно настроенных к самодержавию читателей. Одиночная борьба толкнула Бурцева на путь террористический, но заговорщицкая борьба вырабатывала свою технику с организациями кружков и героями заговорщиков. Там, где революционное движение опиралось на заговор, а не на класс, оно не имело периферии и глубоких корней. Достаточно было проникнуть провокатору и революционные ячейки легко могли быть уничтожены.

С классовым движением такими методами бороться нельзя. Массовые партии, опирающиеся на класс, нельзя разрушить и захватить агентами правительства.

Когда в 900-х годах снова поднялось революционное движение и мелкая буржуазия города и деревни вышла на сцену если неновыми лозунгами, то со старыми тактическими приемами центрального террора, естественно, что самодержавие снова использовало против

растущего революционного напора испытанный прием—провокацию Провокация дала правительству ряд блестящих побед над мелкобуржуазными революционерами, но она же приводила к тому, что представители департамента полиции превращались в угрозу существования самого департамента.

Бурцев неожиданно после революции 1905 года выплыл на сцену, как борец с департаментом полиции и его техническими средствами борьбы. Эта слава досталась Бурцеву совсем не по заслугам. Борцом с департаментом полиции он был меньше всего. Борцом с департаментом полиции было растущее революционное движение. Массовый революционный напор приводил к тому, что аппарат самодержавия начал рассасываться, распадаться и разваливаться. Отрывая от аппарата самодержавия отдельных его представителей, революционное движение должно было оторвать от этого аппарата и те его части, которые были заключены в недрах департамента полиции. Такие перебежчики на сторону революции естественно и приносили с собою и тайны департамента полиции. Видный чиновник Бакай начал разоблачать тайны департамента полиции. Бурцев сделался его пером и глашатаем. Этот случайный союз, возникший в момент роста революционных волн между историком мелко-буржуазного революционного движения и кающимся чиновником, продолжался и в эмиграции.

Самым крупным делом Бурцева в борьбе с самодержавием считалось открытие им провокации Азефа. Бурцев горделиво приписывает себе честь вскрытия истинной роли Азефа перед центральным органом партии эс-эров. Но достаточно вчитаться в страницы воспоминаний Бурцева, чтобы понять, что не Бурцев открыл Азефа. Азеф был открыт и уничтожен самим бывшим директором департамента полиции Лопухиным в тот момент, когда он понял, что в лице Азефа полиция имеет не столько орудие борьбы с революцией, сколько самиисполь- зовываются предприимчивым и сильным провокатором. Вот и вся деятельность Бурцева.

В тот момент, когда классовая дифференциация страны выдвинула на революционную сцену массовые батальоны пролетариата, Бурцев стал лишним в революции человеком, революционером и эмигрантом по недоразумению. По своей идеологии Бурцев ни разу не ушел дальше буржуазной демократии. Он шел в ногу с российской буржуазией в борьбе с самодержавием, хотя иногда и рекомендовал террор, как временный метод борьбы. Бурцев на практике принимал энергичное участие в уничтожении той революционной организации, которая пробовала практически осуществить террористические рассуждения



о центральном терроре. Борясь с Азефом, Бурцев нанес центральному комитету партии эс-эров и идее центрального террора удар, от которого он не мог уже оправиться. Но, нанося партии эс-эров уничтожающий удар, Бурцев совершил свое последнее дело в жизни.

Не поняв в самом начале своей деятельности якобинскую постановку проблемы борьбы за власть, Бурцев никогда не мог понять основные задачи революционной борьбы за власть. Не понимая основных вопросов революции, Бурцев в момент совершения самой революции, естественно, оказался в лагере тех, кто ставил вопрос не о развертывании и укреплении революции, а о задержке революции.

Бурцев и теперь продолжает бороться с пролетариатом во имя конституции и парламента. Но если в тот момент, когда пролетариат еще формировался, борьба с самодержавием во имя конституции и парламента являлась борьбою, расчищающей революционную дорогу пролетариата, то в тот момент, когда пролетариат взял в свои руки власть, борьба во имя конституции и парламента является расчищающей дорогу лишь реставрации старых отношений, тех отношений, которые когда-то гнали Бурцева по Европе и держали его в английской тюрьме.

С. Пионтковский



*

Владимир Львович Бурцев родился в 1862 году. В студенческие годы был связан с народовольческим движением, был выслан в 1886 году в Иркутск, а в июле 1888 года бежал из Сибири заграницу. Из литературных работ самой интересной является сборник материалов и дат о деятельности революционеров .За сто лет". Эга работа была проделана Бурцевым заграницей.

В революцию 1905 года письмом к Витте Бурцев обещал царизму поддержку выступлением против террора, если последнее перестанет преследовать революционеров. Восстание пролетариата считал ,не- счастием*. В годы войны занял резко-шовинистическую позицию и беспрепятственно вернулся в Россию.

В революции 1917 года он занимался клеветой на революционеров и особенно на большевиков, поддерживал поход Корнилова на удушение революции. Вышвырнутый Октябрем за борт, издает в Париже на средства белогвардейцев газету .Общее дело* и пытается организовать черносотенство эмиграции для похода на большевиков.

Печатаемые очерки являются сокращенным изданием вышедшей в 1924 году в Берлине книги: .Борьба за свободную Россию. Мои воспоминания; 1882—1924 гг., т. I*. Сокращения коснулись мелких деталей, бесконечных повторений, самовосхваления автором своей якобы революционной работы. Чрезвычайно много и нудно рассказывает Бурцев о всех своих литературных мероприятиях. Все это опущено, так же как и раздел воспоминаний о студенческих годах, кото- >1й ничего нового в фактическом отношении не дает.




Книга представляет интерес в той части, где Бурцев рассказы-



. _иет не о себе, а об известном ему мире провокаторов, врагов рабочего дела, к числу которых стал принадлежать на закате дней своих и .профессионал клеветы’—Бурцев.


В ПОГОНЕ ЗА ПРОВОКАТОРАМИ

Переа? моя встреча с Геккельманом-Ландезеном-Гартингом в Женеве.— Обвинение Ландезена в провокации в 1884 г.— Встречи с Ландезеном в Париже. — Динамитная мастерская.

Летом 1889 г. я покинул Женеву. Мне хотелось побывать в Париже и познакомиться там с новыми людьми.

...В Париже я стал хлопотать о том, чтобы вместо «Свободной России» 1 начать издавать «Земский Собор» с ярким революционным направлением и в то же самое время с призывом к общенациональному об'единению.

Но и в Париже, куда на выставку толпами приезжали русские из России, не нашлось никого, кто бы горячо принял к сердцу заботу о создании такого органа. Не нашлось даже никого, кто бы вообще понимал, что без свободного заграничного органа немыслима борьба с реакцией.

...Для «Земского Собора» я приготовил несколько статей на принципиальные темы, но я не встретил никого, кто бы дал мне возможность начать издавать этот орган. Тогда я решил нелегально с’ездить в Россию и там в русской обстановке переговорить о нем с теми, кто мог бы мне помочь.



...Попытки ехать в Россию делались нами при очень трудных обстоятельствах. Прежде всего нужны были средства и паспорта, а у нас не было ни того, ни другого. Мы тем не менее начали готовиться к поездке.

Но мы не подозревали, что в это время вокруг нас провокация ткала свою паутину и что мы были накануне больших несчастий.

Еще в Женеве, после выхода второго номера «Свободной России», случилось одно из самых роковых событий в моей жизни. В то время я не обратил на него никакого внимания. Я его понял только через год — полтора.

Однажды Серебряков 2 пообещал познакомить нас, участников «Свободной России», с своим хорошим приятелем — Ландезеном 3, другом эмигранта А. Баха 4, с кем тот прожил на одной квартире последние два года в Париже, и близким человеком Лаврову в и парижским народовольцем—Ошаниной (Полонской) 6, Тихомирову 7 (когда он был старым Тихомировым) и др. В Париже Ландезен кончил земледельческую школу и, будучи очень состоятельным человеком (за такового он выдавал себя и таким его считали все), бывал часто полезен эмигрантам. Узнав об основании «Свободной России» и о моем приезде заграницу, он, оказывается, захотел быть также полезным и нам,—и будучи проездом в Женеве, попросил Серебрякова познакомить его с нами.

Мы, конечно, согласились принять Ландезена, и Серебряков на другой день привел его на квартиру Деба- горий-Мокриевича 8.

Из завязавшегося разговора я узнал от Ландезена, что он из Петербурга, бывал там в 1883—84 гг., был знаком с Якубовичем 9 и, между прочим, с Ч.

Тогда я сказал Ландезену.

  • Я очень виноват перед вашим Ч., так как я невольно был передатчиком очень неприятных сведений. В начале 1884 г. в партию народовольцев я передал указания, сделанные Дегаевым 10, что в революционной среде находятся два агента полиции: это — Ч. и какой-то Генкель.

—• Не Генкель, а Геккельман! — поправил меня несколько смутившийся Ландезен.

В это время Серебряков, ходивший по комнате, зашел за спину Ландезена и сделал мне какой-то предостерегающий жест. Я понял, что я сделал какую-то оплошность, заговорив о Гекельмане, и переменил разговор.

Когда ушел Серебряков с Ландезеном, Дебагорий- Мокриевич сказал мне:

  • Ну, и попали вы впросак! Де ведь это Геккельман и был.

На следующий день утром ко мне кто-то постучал в дверь и затем вошел Ландезен.

Сначала мы говорили на разные случайные темы, а потом я ему сказал:

  • Я должен сказать вам прямо, что я знаю, что вы —'Геккельман, тот самый, которого я обвинял в провокации.

Ландезен, смеясь, сказал мне:

—• Ну, мало ли чего бывает! Я не обращаю на это внимания!

К этому первому своему обвинению Геккельмана- Ландезена я впоследствии возвращался много раз в разговорах и с Дебагорий-Мокриевичем, и с Драгомано- вым п, и с Серебряковым, и с очень многими другими.

Вот при каких обстоятельствах я в первый раз обвинял Линдезена в провокации.

В 1884 г. я был студентом петербургского университета. Меня в гостинице посещал между прочим нелегальный Мих. Сабунаев 12. Он иногда и ночевал у меня. Однажды он пришел ко мне не в обычный час, рано утром, сильно взволнованный, разбудил меня и сказал:

  • Львович, в партии есть два провокатора: Ч. и Геккельман!

По его словам, в Петербург приехали из Парижа представители Народной Воли 13 (как потом оказалось,—Лопатин 14, Салова 18, Сухомлин16 и др.) и при- Еезли копию дегаевской исповеди, где есть указания на этих двух лиц, как на агентов Судейкина 17.

Я тотчас же пошел отыскивать хорошо мне знакомого народовольца Мануйлова 18 из группы Молодой Народной Воли 18. чтобы через него найти скрывавшегося тогда нелегального П. Якубовича, молодого поэта, бывшего лидером молодых народовольцев, которые тогда вели кампанию против старых народовольцев. Мне сообщили, что Мануйлов действительно мог бы найти Якубовича, но что он сейчас сам болен и лежит на одной конспиративной квартире. Мне сообщили адрес этой квартиры. Это была квартира Ч.!

Революционер Мануйлов, — он тоже был тогда нелегальным, — лежит на квартире провокатора! К нему на свидание ходят все нелегальные, в том числе Якубович! Мне было ясно, что вся организация была в руках полиции. С полученными сведениями я послал к Мануйлову его близкого приятеля Михаила Петровича Орлова 20 и к известному часу обещался к нему притти сам. Когда в условленное время я поднимался по лестнице в квартиру Ч., меня встретил взволнованный Якубович.

Ему, оказывается, уже сообщили мои сведения.

  • Ч. и Геккельман, — сказал мне Якубович, — близкие мне лично люди. Я за них отвечаю. Прошу вас забыть, что вы сообщили. Если это станет известным полиции, то будет провалено одно большое революционное дело.

Якубович имел в виду, очевидно, тайную дерптскую гипографию, с которой был связан Геккельман и где н то время печатался 10-й № «Народной Воли>.

Я, конечно, сказал Якубовичу, что об этом деле лично ничего не знаю, что являюсь только передатчи. ком этих сведений и, конечно, никому о них не буду более говорить.

Но члены «Молодой Народной Воли» были в резких отношениях с приехавшими из Парижа народовольцами и не встречались с ними. Якубович попросил меня раздобыть записки Дегаева. Через несколько дней я от Саловой получил выписку из показаний Дегаева, касающуюся Ч. и Геккельмана, и передал ее Якубовичу, м снова выслушал от него просьбу-требование никому не повторять этого вздорного обвинения.

Через несколько месяцев я в Москве встретил нелегального Лопатина. В разговоре со мной он, между прочим, сказал:

  • Это вы сообщали о Ч. и Геккельмане?

Я ответил:

  • Да!

  • Так вот: я категорически запрещаю вам когда- нибудь кому-нибудь повторять эти слухи! — подчеркивая каждое слово, сказал мне Лопатин.

Я дал слово и, действительно, никогда никому ни ризу об этом более не говорил, пока через пять лет и квартире Дебагорий-Мокриевича в Женеве не встретил слмого Геккельмана под именем Ландезена.

Ландезен интересовался изданием «Свободной России» и, кажется, оставил нам франков 500. Вскоре он уехал в Париж.

Позже, в Париже, я часто встречал Ландезена. Он и это время весьма часто посещал квартиры наиболее

известных эмигрантов и считался у них своим человеком. Ему верили, и все добродушно посмеивались, когда я в сотый раз повторял свой рассказ о том, как в 1884 г. я этого именно Ландезена-Геккельмана обвинял в том, что он — провокатор.

Во время наших сборов в Россию Ландезен заявил нам, что он тоже едет в Россию для устройства своих денежных дел с отцом. Старые его товарищи, Бах и другие, давали ему указания и связи; молодые революционеры, и я в том числе, тоже дали ему свои указания.

Ландезен ехал нелегально с французским паспортом при очень благоприятной обстановке и надеялся собрать нужные нам сведения для наших поездок.

Когда он уехал, мы продолжали готовиться к поездке в Россию. Я жил на бульваре Сен-Жак вместе с Кашинцевым. На нашей квартире иногда происходили собрания тех, кто должен был ехать в Россию. У нас между прочим бывал Борис Рейнштейн, кто в Цюрихе вместе с Дембо 21 занимался опытами с бом- бами. Он рассказывал нам об этих опытах и однажды попросил на нашей квартире проделать какой-то химический опыт. Он принес нужные реторты, материалы и стал эти опыты делать вместе с другим опытным химиком—эмигрантом Лаврениусом. Опыты были с веществами очень пахучими и нам приходилось принимать меры, чтобы соседи не поняли, что у нас делается. Это не было приготовление бомб, но мы понимали, что если об этом узнает полиция, то нас будут преследовать. Мы не были химиками и .присутствовали более как зрители, чем как активные участники.

Во время своих приготовлений к поездке в Россию мы как бы забыли о Ландезене, и от него после его от’езда в Россию долго не было никаких сведений.

I Id вот неожиданно, когда мы были все в сборе на моей мортире и о чем-то весело беседовали, раздался стук и нашу дверь. Я открыл дверь и на лестнице увидел Ландезена.

Он как-будто издали рассматривал нас и почему-то, стоя некоторое время на пороге, не решался войти к мам. Потом-то мы поняли, почему он не решался сразу пойти в комнату. Он, конечно, мог предполагать, что на время его отсутствия его расшифровали и встретят совсем иначе, чем бы ему хотелось. Но мы, увидев его, псе как-то радостно закричали, и он понял, что опасаться ему нечего. Он вошел тогда к нам и начал рассказывать о своей поездке в Россию.

Оказалось, по его словам, он, устраивая свои денежные дела с родными, по пути кое-что видел, кое-что слышал, даже кое-что привез нам, что нам нужно для поездки в Россию. Вскоре даже мы получили от него небольшие деньги, отчасти наличными, отчасти какими- то бумагами, а также паспорта... для поездки в Россию. Деньги были незначительные — тысячи две франков, но они позволили нам ускорить наши поездки в Россию.

11ервыми должны были уехать Раппопорт 22 и я. Раппопорт ехал для того, чтобы связать эмигрантов с революционными кружками в России. Я ехал главным обрати, чтобы добиться возможности начать издавать имсста «Свободной России» «Земский Собор». Имея м руках номера «Свободной России», там на месте, п России, я рассчитывал переговорить с теми, кто мог бы сочувствовать нашей постановке революционной борьбы.

Однажды на мою квартиру пришел сильно взволно- мннный Рейнштейн 23. Он просил всех нас быть осторожными, очистить все наши квартиры, уничтожить все.

I7lt—1


что могло свидетельствовать о наших химических опытах и т. д. Говорил он намеками. Мы поняли, что что-то случилось, вследствие чего могут быть у нас обыски. Особенно мы не расспрашивали Рейнштейна, но догадались, что он, очевидно, участвовал еще в каком- нибудь неизвестном нам кружке и что в этом кружке делались не только химические опыты, а что-нибудь и такое, что он и Дембо делали в Цюрихе. Этой таинственностью в рассказе Рейнштейна больше всех нас заинтересовался Ландезен. Он сильно допытывался, и мы возмущались его любопытством.

Впоследствии, когда я уже уехал из Парижа, оставшиеся мои товарищи, а также и Ландезен узнали, что у Рейнштейна действительно существовал другой кружок, о котором мы не подозревали. В этом кружке, кроме Рейнштейна и Раппопорта, были еще эмигрант А. Теплов24, Накашидзе25 и еще кто-то. Они делали бомбы. Для опытов ездили в Венский лес и там их бросали. Во время одного из таких опытов в Венском лесу был ранен Теплов. Обо всем этом я узнал только впоследствии, когда уже был на Балканах.

Прошло некоторое время. Не было никаких обысков. Но настроение было тревожное, и мы — Раппопорт и я — старались возможно ускорить свой от’езд в Россию.

В начале мая 1890 г. мы выехали в Россию. При от’езде приняли меры предосторожности и не решились сесть в поезд в Париже, а сели на станции Сен-Дени. Нас провожали Кашинцев , Рейнштейн и... Ландезен. Словом, в Париже о нашем от’езде не знал никто, кроме... Рачковского 27, заведывающего тогда всем русским сыском заграницей!



Глава вторая

Поездка в Россию Ю. Раппопорта и моя. — Слежка за нами дорогой.— В Румынии. — В Константинополе. — Обвинение Лаидезена в провокации. — Провокация Ландезена в 1883—84 гг. в России и позднее

заграницей

В Базеле нам пришлось ночевать. Выходя с вокзала, я тогда же сказал Раппопорту, что за нами следят. Он рассмеялся и стал вышучивать меня, уверяя, что это мне только мерещится. Утром мы поехали дальше, и я ему снова указал, что за нами есть слежка. Но в Цюрихе, где мы меняли поезд, я никакой слежки не видел, и Раппопорт еще больше стал вышучивать мои первые подозрения и упрекать меня в мнительности. На австрийской границе однако он согласился, что за нами слежка действительно есть.

В Вене наши товарищи, кому мы говорили об этой слежке, сказали нам, что она едва ли относится к нам, а что австрийская полиция в эти дни усиленно занята какими-то своими поисками, не имеющими отношения к русским революционерам.

Когда мы уезжали из Вены и затем были в Лемберге, для меня стало настолько очевидно, что за нами следят, что я наотрез отказался ехать на границу для переправы в Россию. Только после долгих уговариваний Раппопорт согласился ехать со мной в Румынию, где мы могли принять меры, чтобы уйти от слежки, и безопасно переправиться в Россию.



В Румынии у меня с Раппопортом снова завязался спор на старую тему — есть слежка или нет слежки, можем ли мы теперь перейти границу или нет. Раппопорт упорствовал на своем, и как мне ни было тяжело,

но я решился расстаться с ним. Он поехал на границу, а я остался в Румынии. Расставаясь с ним, я был почти убежден, что его арестуют тут же на границе.

В Румынии, в Плоештах, я заехал к старому русскому эмигранту Доброджану 28. Там через несколько дней мы получили известие, что на русской границе, в Унгенах, Раппопорт был арестован. Он долго просидел в тюрьме и был потом совершенно больным выпущен на волю.

Я еще не уехал из Румынии, как получил из Парижа письмо в ответ на свои письма и на письма Раппопорта. Кашинцев просил меня быть осторожным и не рисковать ехать в Россию. Ландезен арест Раппопорта об’яс- нял случайностью, не без злости вышучивал мою осторожность и говорил о необходимости ехать дальше. Он показывал вид, что пишет от имени других моих товарищей. На самом же деле эти письма были писаны им совместно с Рачковским.

Чтобы замести следы, я на некоторое время с’ездил по Дунаю в Белград и потом снова вернулся в Румынию.

Румынские товарищи со всеми предосторожностями отправили меня в Сулин, румынский городок на берегу Дуная, против русского города Измаила, к русскому эмигранту доктору Ивановскому (Василию Степановичу).

Ивановский встретил меня очень тепло и гарантировал мне, что благополучно устроит мне переезд в Измаил, но просил, пока не будет все готово для переправы через Дунай, несколько дней никуда не выходить и просидеть у него в верхнем этаже в отдельной комнате. Кроме доктора, ко мне приходил и приносил мне пищу только ближайший его доверенный человек, фельдшер Федоров. Как потом я узнал, этот «доверенный человек» был профессиональным шпионом, давно приставленным к доктору, и он доносил о каждом моем шаге русским властям в Измаиле.

По ту сторону Дуная была устроена для меня засада. Я, конечно, этого не подозревал и рвался возможно скорее ехать в Измаил. Три раза я делал попытку переправиться через Дунай, но неисправность того или другого из лиц, кто должны были принимать участие в моей переправе, заставляла меня откладывать мой от’езд. В конце концов я решил, что эти мои троекратные попытки переехать Дунай могли быть замечены полицией, и я отказался от мысли переправиться в Россию в этом месте.

Простившись с доктором и ничего не сказав фельдшеру, я сел на пароход, отходивший в Константинополь.

В Константинополе я благополучно высадился и отправился в русское консульство визировать свой фальшивый паспорт для от’езда в Россию. Я рассчитывал на ближайшем пароходе ехать в Батум. В консульстве меня попросили притти за визой часа через два.

На улице я купил французскую газету и, как громом, был поражен известием из Парижа. Там было арестовано много русских и, между прочим, и мои друзья, оставшиеся на моей квартире. Говорилось о каких-то опытах с бомбами около Парижа. В первый момент я ничего не понял. Когда я уезжал, никаких бомб не было и никаких опытов с ними не делалось. Но, очевидно, никакой ошибки тут не могло быть. Для меня было ясно только одно, что при данных условиях я не должен ехать в Россию, и я отправился в Болгарию — в Софию.

По дороге, в -Филиппополе, во французских газетах я прочитал и подробности парижских арестов. Для меня стало ясно, хотя об этом в газете и не было

сказано, что мы были выданы, и притом никем иным, как Ландезеном, что он —• агент русской полиции. Об этом я сейчас же написал в Париж. Но скоро в Софии я получил из Парижа письмо где на меня обрушились за одно такое предположение. Потом во время нового моего приезда в Румынию Доброждан получил письмо от Серебрякова, в котором он предостерегал против меня и говорил, что я погубил его друга Ландезена, обвиняя его в провокации.

Когда по указанию арестованных в Париже Ландезена стали открыто обвинять в провокации, то от имени многих эмигрантов к Ландезену пришел Серебряков и стал настаивать на том, чтоб он немедленно скрылся. Ландезен протестовал против обвинения в провокации и особенно сильно ругал меня, но, конечно, немедленно же скрылся из Парижа.

Верившие Ландезену и потом еще долго его защищали. В 1903 г., когда я был у Баха в Женеве и, в присутствии эмигранта Билита, упомянул о Ландезене, то он стал о нем говорить как о добродушном, добром, честном товарище, которого я загубил, обвиняя его, как провокатора. По словам Баха и Билита, Ландезен, чтобы избежать ареста, должен был уехать в Южную Америку—Чили или в Аргентину, где спустя некоторое время он и умер. Они смеялись над тем, что я все еще— . даже в 1903 г.—могу считать его провокатором, и находили это какой-то нелепостью, не требующей даже опровержения.

Только впоследствии вполне выяснилась история с Ландезеном. |

В 1882—83 гг. Ландезен, совсем молодым, когда он еще назывался Геккельманом, был заагентурен Судей- киным и по его указаниям занялся провокацией среди народовольцев. При участии Ландезена Якубович и его товарищи поставили тайную типографию в Дерпте и стали печатать орган партии «Молодой Народной Воли».

После присоединения группы Якубовича к организации Народной Воли, старые народовольцы (Лопатин, Салова и др.) в дерптской типографии печатали второе издание 10-го номера «Народной Воли». О связи Геккельмана - Ландезена с Судейкиным случайно узнал Дегаев и об этом сообщил в своей покаянной исповеди парижским народовольцам. Выписки из его исповеди, касающиеся Ч. и Геккельмана, я и получил от Саловой в 1884 г. и передал Якубовичу, но ни он, ни его товарищи не поверили этим обвинениям. При помощи Ландезена они закончили в Дерпте издание 10-го номера «Народной Воли». Они защищали Геккельмана именно потому, что он им помогал в таком ответственном деле, как издание «Народной Воли». Они полагали, что, если бы жандармы через Геккельмана знали о дерптской типографии, то они арестовали бы ее. Народовольцы тогда не подозревали, как далеко могут итти в своей провокации жандармы с их Судейкиными, а Судейкин тогда едва ли мог подозревать, что его приемники, идя по его дорожке, дойдут до Азефа 29!

10-й номер «Народной Воли» был отпечатан, развезен по России, но... вскоре последовали аресты всех, кто только имел какое-нибудь отношение к изданию 10-го номера, и многих, кто к нему никакого отношения не имел. Выловлены были почти все отпечатанные номера «Народной Воли». Это было полное торжество еудейкинской провокаторской тактики!

Роль Ландезена в тогдашнем разгроме народовольческого движения огромна. Дерптская типография еще

несколько месяцев оставалась не арестованной, но в ней ничего более не печаталось. В этой типографии жандармы рассчитывали и впредь, при помощи того же Ландезена, продолжать печатать революционные издания, а затем распространять их и этим путем вылавливать революционеров, кто будут причастны к их рас- прострнению.

Но в феврале 1885 г. в этой типографии скоропостижно умер хозяин квартиры, революционер Переднее 30, и она таким образом неожиданно для жандармов была случайно обнаружена местной полицией. При обыске в ней были найдены документы Ландезена, и ему поэтому пришлось официально скрыться.

После провала дерптской типографии, — в начале 1885 г., — Геккельман, с паспортом на имя Ландезена, приехал заграницу. Эмигранты встретили его как одного из немногих уцелевших от тогдашних массовых арестов. Он вошел в их среду и стал пользоваться их доверием. Особенно хорошо сошелся с Бахом, Тихомировым, Лавровым, Серебряковым. Конечно, все время, как агент Рачковского, он их «освещал» и расстраивал все их дела. В начале 1889 г. он добился того, что они познакомили его с нами во время издания «Свободной России», и с тех пор он стал «освещать» и нас.

Начальник русского заграничного сыска Рачковский мог играть значительную роль заграницей благодаря тому, что французское правительство стремилось во что бы то ни стало заключить союз с Россией и очень дорожило связями с русским правительством. С своей стороны, русское правительство в общей политике готово было очень многое делать для французского, чтобы оно взамен того помогало ему в борьбе с эмигрантами.

Через своих агентов Рачковский не только освещал эмигрантскую жизнь, но занимался и уголовщиной и провокацией. Им была разграблена типография «Народной Воли» в Женеве в 1886 г. Его агент, Яголоков- ский, участвовал в бросании бомб в Бельгии, когда это надо было русскому заграничному сыску для компрометирования русских эмигрантов. Через Ландезена Рачковский много сделал для того, чтобы Тихомиров уехал в Россию, и на деньги, данные Рачковским, Ландезен помог Тихомирову печатать его брошюру «Почему я перестал быть революционером».

Когда весной 1890 г. через Ландезена Рачковский узнал, что Рейнштейн в Париже занимается бомбами, то Ландезен с его согласия принял участие в этом деле. Рачковский рассчитывал арестовать наиболее деятельных эмигрантов, создать против них большой процесс, надолго от них отделаться и разгромить русскую эмигрантскую колонию в Париже. Он надеялся, что французское правительство в данном случае широко пойдет ему навстречу. Было арестовано человек 7—8, принадлежавших к небольшому отдельному кружку, и из них создали процесс. Во всем этом Рачковскому тайно оказывали огромные услуги и французская полиция, и французское министерство внутренних дел.

Однако Рачковскому пришлось отказаться от многого, о чем он мечтал вначале, когда подготовлял аресты. Процесс сразу принял скорее неблагоприятный характер для русского правительства и во всяком случае аресты в Париже вовсе не отразились на общем положении русских эмигрантов во Франции.



Один из защитников подсудимых Мнльеран 31 потребовал ареста и привлечения к делу агента Рачков- ского провокатора Ландезена. В этом его решительно






поддержали и французская пресса, и французское обще: ственное мнение, и даже суд. Ландезен однако благодаря податливости французского министра внутренних дел Констана имел возможность скрыться, и сам Рач- ковский лично благополучно вышел из этого дела. По суду арестованные эмигранты были приговорены к одному—двум годам тюрьмы, а Ландезен заочно был приговорен к пяти годам тюремного заключения.

За свое предательство и свою провокацию Ландезен был щедро награжден. Правительство прикомандировало его, как чиновника, к одяому из заграничных посольств, представители высшей аристократии принял участие в его крещении, Александр III 32 разрешил ему переменить фамилию Геккельмана на Гартинга (Аркадия Михайловича) и т. д. С тех пор Ландезен сам занялся организацией политического сыска заграницей и долго заведовал им, между прочим, в Берлине. В конце концов он имел наглость (другого слова нельзя под’- искать) добиваться того, чтобы на эту должность его перевели в Париж, а Рачковский постарался даже, чтоб он был награжден французским орденом Почетного Легиона. Но с русского эмигрантского горизонта Ландезен с тех пор совершенно исчез.

В 1908 г. я был в театре, Шатлэ. Давали какой-то русский спектакль. Во время антракта в кулуарах я обратил особое внимание на человека, проходившего в толпе мимо меня, фигура которого меня очень поразила и показалась мне знакомой. Чтобы получше всмотреться в его лицо, я стал его искать, но второй раз увидеть его мне никак не удалось.

Я не ошибаюсь, что в театре Шатлэ, я спус двадцать лет встретил Ландезена, когда он уже под именем Гартинга занимал пост официального пре.

Ставителя русской полиции заграницей. Он был седой, а я оставил его брюнетом. Он, очевидно, меня узнал и предполагал, что я его также узнал, и ждал нападения.

Как русское правительство заинтересовалось судом над парижскими эмигрантами, Кашинцевым (Ананьевым) 33 и другими, это видно из рассказа французского сенатора Э. Додэ в его воспоминаниях.

«В 1890 г. нам,—пишет Додэ,—представился случай оказать русскому правительству очень важные услуги. Министр внутренних дел Констан через русских и французских агентов узнал, что русские революционеры в Париже заняты приготовлением взрывчатых веществ и намерены (?) везти их в Россию. Русский посланник А. П. Моренгейм потребовал, чтобы французское правительство приняло меры и не допустило ввоза динамита в Россию. Рибо, Фрейсинэ и Констан, которым он сообщал свои опасения, взяли на себя самые формальные обязательства в том, что они помешают революционерам вывезти динамит из Парижа».

21 мая Констан собрался ехать с Карно на юг Франции. Моренгейм, перепуганный тем, что без Констана «нигилисты» 34, наверное, скроются, бросается к нему мм вокзал. Моренгейм едет на вокзал и там застает Констана, который его и успокаивает, что «меры» примяты. Моренгейм стал собираться уезжать, но Констан обратил его внимание на то, что свидание их замечено журналистами, и, чтобы избежать толков, он ему посо- товал дождаться Карно. Через минуту Карно при оде в вагон простился с русским посланником и был чсиь польщен любезностью Моренгейма, истинной при- ы которой он не понимал, и «горячо его бла- дарил за честь».

Александр III, когда узнал обо всем происшедшем в Париже, выразил свою глубокую признательность французскому правительству за его содействие в борьбе с народовольцами.

«Император,—говорит Додэ,—высказал свою благодарность французскому посланнику Лябулэ в таких выражениях, которые ясно говорили об ее искренности и глубине».

Александр III, который готов был в 1886 г. разорвать дипломатические сношения с Францией вследствие того, что французское правительство амнистировало Кропоткина 38 и выпустило его из тюрьмы, почти сразу переменил свою внешнюю политику, и арест русских революционеров в Париже, по словам Додэ, имел большое значение в истории франко-русских сношений.

I*

Глава третья

Попытка русской полиции арестовать меня в Константинополе.— Приезд в Лондон. — Провокатор Бейтнер.

В то время, когда в Париже происходил суд над арестованными эмигрантами по делу о динамитной мастерской, я жил в Болгарии.

Вначале никто меня здесь не беспокоил, но несколько позднее полиция Стамбулова стала ко мне очень внимательна и чинила столько разных затруднений, что я должен был скрыться из Болгарии.

Через Константинополь я благополучно приехал снова в Румынию и оттуда решил ехать в Лондон. Единственный путь, каким я мог поехать во Францию,— это было ехать на английском торговом пароходе через Галац, Константинополь, Гибралтар—в Лондон.

Когда я садился на пароход в Галаце, местные эмигранты привели ко мне все того же фельдшера Федорова из Сулина. Разумеется, он тогда же донес русским сыщикам, на каком пароходе и куда я еду.

Наш пароход в Константинополе должен был стоять целый день. Капитан, матросы, все воспользовались случаем и поехали осматривать Константинополь и звали туда меня.

Я не решился сойти на берег. Я знал, что там турецкая полиция могла без всякого затруднения выдать меня в Россию.

Прошел час, два. На нашем пароходе появились книгоноши, предлагавшие мне по дешевой цене купить* книги на берегу. К нам под’езжали турецкие лодки, предлагавшие мне покататься по чудному Босфору. Но я отказывался от всех этих приглашений и только с парохода любовался видом Константинополя в прекрасный, теплый, почти летний день, хотя это было в ноябре—декабре. Как-раз в такое же время, но при совершенно другой обстановке через двадцать слишком лет мне пришлось еще раз несколько дней любоваться Константинополем. Это было после эвакуации Крыма, с борта русского парохода!36

Затем я увидел, что наш пароход окружен десятью— двенадцатью лодками и в них сидели турки в военной форме, а вместе с ними было несколько штатских, пови- димому, русских. Затем мимо Нашего парохода медленно прошел другой небольшой пароход, на нем была группа штатских и военных —человек десять, и все они в бинокль смотрели на меня. Я понял, что дело что-то неладно. В то же время с одной из лодок, окружавших наш пароход, к нам под’ехал какой-то военный турок. Никого на палубе не было, и я спустил

лестницу. Турок ушел в каюту помощника капитана, а я пошел в свою комнату. Через несколько минут ко мне пришел взволнованный, бледный помощник капитана — англичанин. Он сообщил мне, что турецкая полиция требует моей выдачи.

Я спросил, что же он хочет делать со мной? Он ответил мне, что это все зависит от капитана, а он на берегу.

Вскоре приехал на пароход, тоже взволнованный, капитан и сообщил, что на берегу ему предлагают десять тысяч франков за то, чтобы он ссадил меня в лодку. Капитан посмотрел на меня и с гордостью сказал:



  • Я им ответил, что здесь, — он показал на пароход,—Англия, и арестовать вас здесь никто не может!

Помолчав немного, он добавил:

  • Я — джентльмен!

Он сейчас же записал меня матросом на пароходе, одел в матросскую форму и засадил в трюм, где лежали мешки с хлебом.

На пароход приходила целая комиссия от имени русских и турецких властей; она, очевидно, хотела видеть меня, но не нашла. Долго они спорили с капитаном, грозили, что не выпустят парохода из Константинополя, что будут в него стрелять, если он пойдет... Уговаривали, предлагали деньги, но упрямый капитан твердил:



  • Здесь Англия! Не могу! Я — джентльмен!—и т. д.

Поздно вечером наш пароход однако отпустили, и

только тогда капитан выпустил меня из трюма и позволил быть в каюте. Но около дверей каюты был приставлен матрос, ему было приказано не выпускать меня из каюты и ко мне никого не впускать.

Дело в том, что под предлогом осмотра ночных фонарей турецкая полиция поместила на пароходе какого-то своего человека, в высшей степени подозрительного на вид. Это был Бинт, агент Рачковского, как он мне об этом недавно рассказывал. А за нами, не отставая от нас, шел какой-то другой пароход. Капитан предполагал, что этому человеку дано было поручение выбросить меня в море, а нас обоих подобрали бы на пароход, следовавший за нами.

На следующее утро, в Дарданеллах, наш пароход снова* задержали. Снова явились и русские, и турецкие власти и стали попеременно то просить, то угрожать, то подкупать капитана, чтобы он высадил меня к ним в лодку. Капитан вызвал местного английского консула и в его присутствии предложил составить протокол о задержании парохода.

Тогда наконец наш пароход оставили в покое, и его покинул также подозрительный суб’ект, посаженный к нам в Константинополе. Мы благополучно вышли в открытое море.

Когда мы приехали в Лондон, мы узнали, что иаша история в Константинополе в Англии была уже известна из телеграмм и вызвала в печати и в обществе огромнейшую бучу.

Англичане, между ними были члены парламента, ;■ затем члены русской колонии, среди них был Волховский 37 (Степняк38 в то время был в Америке), дали и честь капитана обед и благодарили его за мое спасение.

Через несколько дней из Софии приехал мой хороший знакомый, русский эмигрант, инженер Луцкий 3®.



11о требованию русских властей, турецкая полиция схватила его на улице и сейчас же на лодке доставила на

русский пароход. Луцкий был увезен в Россию, но там его скоро освободили, потому что выяснилось, что он был выдан без всяких оснований, власти арестовали перього попавшегося им под руки эмигранта.

С приездом в Лондон для меня тогда началась самая глухая пора моей эмигрантской жизни.

Конец царствования Александра III был трудными годами для всех нас, русских, и в России и заграницей. Реакция придавила всех. Не было ни активной революционной борьбы, ни каких-нибудь серьезных общественных выступлений. Наступило время маленьких дел.

... В Лондоне в те годы у меня была еще одна роковая в моей жизни встреча. Истинное значение ее мы поняли только лет через семь—восемь.

В 1893 году в Цюрихе, в квартире студента Гранков- ского, я встретил молодого человека, сына предводителя нижегородского дворянства,
следующая страница >>