Рудольф Штейнер Мировая противоположность Востока и Запада Пути ее преодоления через антропософию ga 83 - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Рудольф Штейнер Мировая противоположность Востока и Запада Пути ее преодоления через - страница №1/7




Рудольф Штейнер
Мировая противоположность Востока и Запада

Пути ее преодоления через антропософию
GA 83
Десять лекций

прочитанных на втором международном конгрессе
антропософского движения
в Вене, с 1 до 12 Июнь 1922


Из наследия Самиздата

Предварительное замечание д-ра Г.Э. Лауэра



I. Антропософия и науки

Вена - 1.VI.1922. Антропософия и естествознание

Вена - 2.VI.1922. Антропософия и психология.

Вена - 3.VI.1922. Антропософия и мировая ориентация (Восток-Запад в истории).

Вена - 4.VI.1922. Антропософия и мировое развитие (с географической точки зрения).

Вена - 5.VI.1922. Антропософия и космология.



II. Антропософия и социология

Вена - 7.VI.1922. Время и его социальные требования

Вена - 8.VI.1922. Время и его социальное формирование (атлантическая и тихоокеанская культуры)

Вена - 9.VI.1922.  Время и его социальные недостатки (Азия - Европа)

Вена - 10.VI.1922.  Время и его социальные надежды (Европа - Америка)

Вена - 11.VI.1922.  Сущность социального вопроса

Эпилог. Мария Штейнер
Приложения

Венские дни. Альберт Штеффен

Из сообщения Рудольфа Штейнера о Венском конгрессе для членов Гётеанума 18 июня 1922 г. в Дорнахе

Западно-восточные афоризмы Рудольфа Штейнера


Предварительное замечание
Нижеследующие лекции были прочитаны Рудольфом Штейнером на "Западно-восточном конгрессе" антропософского движения в Вене в 1922 году. Это мероприятие должно было показать, как антропософия развитыми ею методами духовного познания и обновляющими импульсами, которые исходят от неё для разнообразнейших областей жизни, может примирить великое культурное напряжение, которое в последнее столетие всё сильнее развивалось между западным и восточным человечеством и разрешение которого представляет всемирно-историческую задачу нашей эпохи. Вена как центр бывшей державы, в которой уже давно встречались духовно-национальные проблемы Востока и социально-экономические проблемы Запада и которая поэтому совсем особенно была призвана к взаимопониманию народов, считалась особенно подходящей для того, чтобы с полным пониманием принять работу этого конгресса.

Доклады и высказывания касались разнообразнейших областей. Двенадцать дней с раннего утра до позднего вечера были заполнены научными, педагогическими, социальными, художественными мероприятиями. Вечерами читались лекции Рудольфа Штейнера. Многообразие обсуждавшихся в них областей и точек зрения отражали полноту тем, которыми занимался конгресс и учет которых определил также их выбор и расположение.

Мероприятия отдельных дней по мере надобности достигали апогея в этих вечерних лекциях. Их посещало в среднем около 2000 слушателей. Их изложение вращалось на вершинах человеческого духовного стремления. Точки зрения, о которых в них говорилось, были в высочайшем смысле всемирно-историческими во временном отношении, поистине глобальными в пространственном. Поэтому они раскрывают столь же глубокое, как и всеобъемлющее понимание великих проблем духовной и социальной жизни, возникших в новое время вследствие различных сил времени и из дифференцированных в земном пространстве действий.

С другой стороны, крупные явления для понимания своего значения требуют всеобъемлющих точек зрения. Вместе с показом решения западно-восточной проблемы антропософией, последняя тем самым сама охарактеризована с такой точки зрения, величественнее и плодотворнее которой для освещения её собственной сущности во всём её значении для человечества нельзя себе представить.



Д-р Ганс Эрхард Лауэр.

I. Антропософия и науки
Вена - 1.VI.1922.

Антропософия и естествознание
Многоуважаемые присутствующие! Об этом конгрессе Вы были уведомлены, как о конгрессе мировоззрения, и таким Вы его и примите, но кто сегодня хочет говорить о вопросах мировоззрения, тот не может пройти мимо естествознания, и прежде всего мимо последствий для мировоззрения, которые принесло это естествознание. Ведь естествознание уже столетия - можно сказать с 15-го, 16-го столетия - всё больше и больше становится в известном смысле властелином человеческого мышления в культурном мире.

Чтобы указать на великие познавательные триумфы этого естествознания и на преобразование всей нашей жизни завоеваниями естественнонаучного исследования, пришлось бы говорить очень много. Но это означало бы повторять известное всем уважаемым присутствующим. С точки зрения мировоззрения в естествознании должно интересовать нечто совершенно иное. Это роль воспитателя всего цивилизованного человечества, которую уже давно взяло на себя естествознание. И именно когда говорят об этой воспитательной роли в ходе развития современного человечества, тогда приходят собственно к двум парадоксам. Разрешите мне, многоуважаемые присутствующие, начать сегодня с этих парадоксов.

Первый, который произошел из естественнонаучного способа исследования больше в отношении человеческого внутреннего, это преобразование человеческой мыслительной жизни как таковой. Кто сможет непредвзято рассмотреть прежние мировоззренические течения, тот должен будет сказать себе, что в этих мировоззренческих течениях из условий человеческого развития в более ранние эпохи мышление как бы само собой разумеющимся образом прибавляло нечто из собственного человеческого к тому, что давали эксперимент и наблюдение природы. Стоит только вспомнить о преодоленных теперь отраслях знания, об астрологии, об алхимии, чтобы прийти к выводу, что в таких соответствовавших прежним культурным эпохам способах познания к природе подходили так, что человеческое мышление как бы само собой разумеющимся образом из себя придавало нечто тому, что оно хотело высказать, или также тому, что можно было раскрыть через вещи мира. Это, многоуважаемые присутствующие, было прекращено естественнонаучным образом мыслей нового времени. Сегодня мы известным образом, если можно так выразиться, обязаны просто принимать восприятия, даваемые нам наблюдением и экспериментом, и перерабатывать их в так называемые законы природы. В обработке эксперимента и наблюдения мы конечно пользуемся мышлением, но мы пользуемся мышлением лишь как средством сопоставления явлений, так, чтобы они раскрывали нам свою внутреннюю связь, свою закономерность своим собственным бытием. И мы ставим себе целью не прибавлять ничего из мышления к тому, что мы можем наблюдать во внешнем мире. Мы рассматриваем это именно как идеал естественнонаучного образа мыслей - и с полным правом.

Чем стало человеческое мышление под такими влияниями? Оно стало собственно слугой, простым средством исследования. Когда дело идет о том, чтобы исследовать закономерность явлений в мире, мысли как таковой нечего больше сказать. Этим, однако, дан один из парадоксов, на которые я хотел бы указать.

Этим мысль как человеческое переживание исключена из отношения, в которое человек входит с миром реальностей. Мысль стала формальным вспомогательным средством понимания реальностей. В естествознании она больше не есть нечто самораскрывающееся. Для внутреннего человеческой жизни это значит чрезвычайно много. Это значит, что мы должны смотреть на мышление, как на то, что должно мудро и скромно воздерживаться от высказывания, когда при рассмотрении внешнего мира подходят к тому, что внутри душевной жизни существует в известной степени собственное течение.

И когда спрашивают себя: как само естествознание может приблизиться к этому мышлению - как раз тогда приходят к парадоксу, тогда говорят себе: если в переработке природных процессов мышление должно устраняться, если оно должно вмешиваться лишь формально, объясняюще, сопоставляюще, упорядочивающе, то оно и не находится в самих природных процессах, тогда будет парадоксом, если мы поставим теперь оправданный, конечно, с естественнонаучной точки зрения вопрос: как можем мы понять из естественнонаучной закономерности мышление как проявление человеческого организма? И тогда, если мы непредвзято и серьёзно участвуем в естественнонаучной жизни, мы не можем сказать иначе, как: в той же мере, в какой мышление должно было устраняться из природных процессов, рассмотрение природных процессов может, правда, всё снова и снова стремиться достигнуть мышления, но оно не может сколько-нибудь удовлетворить это стремление. Мышление, как оно исключено методически, так же в действительности исключено из природных процессов и обречено быть простым образом, а не реальностью.

Я не думаю, многоуважаемые присутствующие, что уже сегодня многие люди вполне сознательно уяснили себе значение этого парадокса; но в подсознательных основах душевной жизни у бесчисленного множества людей современности уже живет о щ у щ е н и е т о г о, что с тем, что собственно делает нас людьми - так как мы можем считать себя людьми лишь как мыслящие существа, в мышлении видим мы свое человеческое достоинство - мы проходим через мир как с чем-то, реальность чего мы пока не можем допустить, что мы несем через мир как образное бытиё. Указывая на благороднейшее в человеческой природе, мы чувствуем себя в известной степени в нереальности.

Это нечто такое, многоуважаемые присутствующие, что находится в душе, которая серьёзным образом приняла участие в естественнонаучных методах исследования как наук о неорганической природе, так и биологии, и хотела бы извлечь для себя из этих методов исследования больше следствий в смысле мировоззрения, чем отдельные результаты.

Хотелось бы сказать: здесь находится нечто, могущее привести к горькому сомнению человеческой души. Сомнение возникает, конечно, сначала в уме, но устремляется в человеческое сердце. И именно тот, кто умеет рассматривать человеческую натуру в более глубоком, непредвзятом смысле - в каком я должен буду подробно объяснять в следующих лекциях, - тот знает, как состояние души - именно когда определенные течения этого состояния души переходят к постоянству - воздействует даже на состояние тела человека, и как из этого состояния тела или телесного предрасположения снова изливается жизненное настроение в том или ином направлении. От того, должны ли мы посылать в душу сомнение или нет, от этого зависит идём ли мы через жизнь мужественно, так что мы сами себя сознаём стоящими прямо, что мы можем целебным образом действовать среди других людей, или мы странствуем по жизни раздраженно, подавленно, беспомощно для самих себя, беспомощно для других людей. Я не говорю - и мои ближайшие лекции покажут, что мне этого не нужно говорить, - что то, что я сейчас высказал, должно действительно вести к сомнению; но оно легко приводит на путь сомнения, когда нет никакого продолжения естествознания в тех направлениях, которые я буду описывать.

Грандиозные достижения естествознания во внешнем мире предъявляют человеку чрезвычайные требования относительно его души, когда он занимает положительное отношение к естествознанию, как это совершенно необходимо с точки зрения представленного здесь мировоззрения. Требования суметь крепче, сильнее противостоять сомнению, чем нужно противостоять, когда от надежных результатов естествознания такие требования не исходят.

Если, следовательно, с этой стороны естествознание, конечно лишь мнимо, ведет к чему-то отрицательному для душевной жизни, то с другой стороны - тем самым я должен высказать свой второй парадокс — оно принесло нам нечто чрезвычайно положительное. И я высказываю этим положительным парадокс, который особенно сильно выступил перед моей душой, когда я теперь уже более двадцати лет назад разрабатывал свою "Философию свободы", когда я пытался, сохраняя действительное естественнонаучное мировоззрение, войти в сущность человеческой свободы.

Да, многоуважаемые присутствующие, естествознание со своей закономерностью легко теоретически приходит к отрицанию человеческой свободы. Но как раз здесь естествознание теоретически получает для своих воззрений, собственно, противоположное тому, что оно развивает на практике. Если мы всё серьёзнее и серьёзнее углубляемся в образную природу мышления, если мы именно из прослеживания естественнонаучного образа взглядов - не из естественнонаучных теорий - приходим к тому, чтобы внутренне душевно правильно пережить эту образную природу мышления, то мы говорим себе: если мышление в нас есть лишь образ, если оно не есть реальность, то оно н е и м е е т принудительного действия, как природная сила. Тогда я должен сравнивать это мышление, и сравнение есть больше, чем просто сравнение с чем-то вроде суммы отражений. Образы, перед которыми я стою, не могут меня принуждать. Существующие силы могут принуждать меня, будут ли они мыслиться существующими вне меня или во мне, но образы не могут меня принуждать. Следовательно, если я должен постигать свои моральные импульсы в том чистом мышлении, которое воспитано в нас именно естествознанием посредством его методов, если я могу так формировать в себе моральные импульсы, что для их формирования я живу в т о м ж е с а м о м м ы ш л е н и и, к которому меня приучило естествознание, то в этих постигнутых чистым мышлением моральных импульсах я не имею н и к а к и х принуждающих сил, а лишь силы и образы согласно которым я могу определить себя только сам. Это значит, что как бы сильно, можно сказать даже с известным правом, естествознание ни должно было отрицать свободу из своих основ, оно приучает людей нашего культурного мира к свободе, приучая их к образному мышлению.

Это - хотелось бы сказать - два полюса, один в отношении мыслительной жизни, другой в отношении волевой жизни, перед которыми ставится человеческая душа естественнонаучными воззрениями современности. Но тем самым мы одновременно указываем на то, как естественнонаучное мировоззрение показывает выше самого себя. Оно ведь должно занять какое-нибудь положение по отношению к человеческому мышлению, но оно исключает это человеческое мышление. Тем самым оно указывает на метод исследования, который им - этим естествознанием - вполне оправдан, и который, тем не менее, может привести к постигаемому переживанию мышления. С другой стороны оно указывает на то, что естественнонаучный образ взглядов, так как он сам в сущности теоретически не может подойти к свободе, должен быть продолжен в другую область именно чтобы достигнуть сферы свободы.

То, что я здесь выставляю как необходимость, получающуюся из самого естествознания, продолжение этого естествознания в область, к которой, по крайней мере признанное сегодня естествознание, не может прийти, это пытается сделать мировоззрение, которое должно будет здесь представлено. Само собой разумеется, поскольку оно находится в начале своего становления, оно может сделать это сегодня лишь в некотором несовершенном виде, но попытка должна быть сделана, потому что именно те переживания в отношении мышления и свободы, которые я описал, распространяются на всё большее число душ современного человечества. Мы не должны больше полагать сегодня, что лишь те, которые каким-либо образом имели дело с наукой, должны ставить себе такие требования, вопросы и загадки, как я охарактеризовал; и в тех кругах - хотелось бы сказать - вплоть до отдаленнейших деревень, в которые не проникают никакие выдающиеся научные результаты, воспитание тем не менее приводит к такому мышлению, какого требует естествознание, и приносит тогда, - хотя сегодня ещё очень, очень неосознанно, неуверенность относительно человеческой свободы. Поэтому в этих вещах дело не просто в научных вопросах, но в совершенно общечеловеческих вопросах. Дело, следовательно, в том, можно ли, становясь на почву естественнонаучного воспитания, проникнуть на пути познания дальше, чем может проникнуть естествознание современности?

Многоуважаемые присутствующие, это можно попытаться сделать, можно попытаться сделать так, что пути могут быть оправданы перед строжайшим естествоиспытателем, это можно искать на путях, которые полностью проложены естественнонаучным образом мыслей и естественнонаучной добросовестностью. Начиная сегодня свои лекции, я хотел бы прежде всего сказать о таких путях, однако сегодняшний путь познания, хотя многие его бессознательно уже страстно желали, ещё не легко даже выразить в понятиях. Поэтому я хотел бы, чтобы мы могли сегодня вечером понять друг друга, лишь для взаимопонимания привлечь описание более ранних путей познания, по которым шло человечество, чтобы прийти к познаниям, лежащим за той обыкновенной областью, которой сегодня занимается естествознание.

Можно сказать, что многое из того, о чем сегодня думают, совсем не может быть объектом познания, а лишь объектом веры, что традиционно вошло в развитие человечества, живет сегодня как достойная уважения традиция, и как таковая принимается в качестве содержания веры. Это для действительно непредвзятого рассмотрения истории всё-таки происходит из более древних методов познания, не согласующихся более с нашей сегодняшней культурой. Всё то, о чем сегодня думают, что оно должно оставаться именно представлением веры, что принимается как древняя достойная уважения традиция, уводит рассматривающего историю психологически в древнейшие эпохи человечества, и там оказывается, что такое сегодняшнее содержание веры было найдено как соответствующее тому времени содержание познания каким-либо человеком путем совершенствования своей собственной души, развития скрытых душевных сил, и следовательно представляет настоящее содержание познания. Сегодня не сознают, что многое исторически вошедшее в развитие человечества было некогда найдено, но оно было найдено на более древних путях познания. Многоуважаемые присутствующие, если описывать такие пути познания, то это, конечно, нужно делать уже с помощью методов, которые буду я излагать позже, то есть так, что тот, кто описывает древние эпохи человечества только по внешним историческим, не духовным документам, часто может быть шокирован моим описанием. Но тот, кто непредвзято изучает такие внешние исторические документы, а затем сравнит их с тем, что я сегодня должен буду сказать из некоторого видения, тот всё же не найдет настоящего противоречия. И я хотел бы подчеркнуть, что я описываю эти древние пути познания совсем не потому, что хотел бы сегодня рекомендовать их кому-нибудь для достижения высших познаний. Они были уместны в древние эпохи, а сегодня могут стать даже вредны человеку, который по ошибке применил бы их. Так что только для того, чтобы мы могли объясниться по поводу современных методов познания, я выхвачу два древних пути, опишу их и затем наглядно покажу те пути, по которым человеку нужно идти сегодня, если он хочет выйти за пределы сферы только естественнонаучного познания.



Прежде всего существовал некий путь - как сказано, из полноты древних путей познания я мог бы выхватить и другие пути, но я выхватываю два - прежде всего существовал некий путь, на который в его чистом виде в древние времена вступали отдельные люди на Востоке, путь йоги. Путь йоги проделал много фаз, и именно то, чему я буду сегодня придавать наибольшую ценность, в позднейшие эпохи пришло в совершенно упадочное, вредное состояние, так что то, что я должен буду обрисовать, историк, рассматривающий позднейшие эпохи, должен будет описывать как нечто, что, будучи исходящим от человека, даже вредно для него, однако человеческая природа проделала в следующих одна за другой эпохах разнообразнейшие изменения. В древние эпохи человеческой природе соответствовало нечто совершенно иное, чем в позднейшие. То, что в прежние времена могло быть настоящим методом познания, позже может быть использовалось для удовлетворения жажды власти человека, жажды власти отдельного человека над другими людьми. В древнейшие времена, для которых я хотел бы охарактеризовать упражнения йоги, этого как раз не было.

В чем состоял путь йоги, на который в очень древние восточные времена вступали отдельные люди, представлявшие собой - употребляя современное выражение, - ученых в высших областях мира. Так вот, он состоял, наряду с другими, в особого рода дыхательных упражнениях - из полноты упражнений я выхватываю дыхательные упражнения, которые должен был выполнять ученик йоги, или ученый йог. Если мы сегодня обратим внимание на своё дыхание, то должны будем сказать: это процесс, который в здоровом человеческом организме большей частью происходит бессознательно. Если следят за дыханием, то в известном смысле уже должны нести в себе нечто болезненное. Чем естественнее - хотелось бы сказать - процесс дыхания разыгрывается в нашей жизни, тем правильнее это для обычного сознания и для обычной жизни. Но йог преобразовывал процесс дыхания во время своего упражнения, которым он хотел развить силы сознания, лишь дремлющие в обычном сознании. Почему он это делал? Он преобразовывал его так, что затрачивал иное время на вдох, задержку дыхания и выдох, чем делают при обычном естественном дыхании. Он делал это для того, чтобы довести дыхательный процесс до сознания. Обычный ритм дыхания не становится сознательным Преобразованный дыхательный ритм, установленный в своей деятельности из человеческого произвола, протекает совершенно сознательно. Но что происходит благодаря этому? Ну, если хотят понять, чего достигал йог путем доведения до сознания своего процесса дыхания, то нужно лишь выразиться физиологически, пожалуй несколько популярно, не вполне научно. Когда мы вдыхаем, то дыхательный порыв входит в наш организм но он входит также в человеческий мозг через канал спинного мозга. Там ритм дыхательного течения соединяется с теми процессами, которые являются материальными носителями мыслительной жизни, с процессами в чувствительных нервах. Когда мы живем в обычном мышлении, мы собственно никогда не имеем просто нервно-чувствительных процессов, а всегда нервно-чувствительные процессы, пронизанные нашим дыхательным ритмом. Когда мы предоставляем течь нашей мыслительной жизни, то всегда происходит объединение, взаимодействие, гармонизация нервно-чувствительных процессов и процессов дыхательного ритма. Теперь когда йог совершенно сознательным образом посылал свой измененный дыхательный ритм в нервно-чувствительный процесс, то и для своего сознания он связывал дыхательный ритм с мыслительным ритмом, с логическим ритмом, если можно так сказать, или лучше сказать: с логическим составлением и анализом мыслей. Этим он изменял всю свою мыслительную жизнь. В каком направлении он её изменял? Так вот, именно потому, что дыхательный процесс становился для него вполне сознательным, мысли пронизывали теперь его организм в известной мере так же, как сам поток дыхания. Хотелось бы сказать, йог предоставлял мыслям течь с потоками дыхания, и во внутреннем ритме своего человеческого существа он чувствовал себя наполненным живущими в потоках дыхания мыслями. Посредством этого ученый - йог выделялся из остальной массы людей и мог возвещать этой массе познания, которые она сама не могла иметь. Чтобы понять, чем собственно это было, нужно немного рассмотреть особый способ, на который я впрочем уже указывал, каким более древние познания действовали в обычном, популярном сознании человеческих масс.

Мы, многоуважаемые присутствующие, придаем наибольшее значение тому, чтобы, когда мы взираем на внешний мир, видеть чистые цвета, когда мы слышим звуки, слышать чистые звуки, и точно так же остальные восприятия принимать в известной чистоте, то есть в той чистоте, в какой они могут быть даны просто чувственными процессами. Для сознания более древних культурных людей это было не так. Не то, чтобы, как часто ошибочно думает некоторая ученость, люди более древних времен всячески фантазировали природу: фантазия не была так уж крайне деятельна; но по всей конституции человека того времени этому более древнему культурному человечеству было совершенно естественно видеть не просто чистые цветовые явления, чистые звуковые явления, чистые другие чувственные качества, но во всём одновременно воспринимать душевно-духовное. Так в Солнце и Луне, в звёздах, в ветре и грозе, в источнике и реке, в существах отдельных царств природы видели духовно-душевное, как мы сегодня видим чистые цвета, слышим чистые звуки, которые затем мы лишь стараемся познать в их взаимосвязи с помощью ставшего чистым мышления. Тем самым однако для более древнего человечества было дано ещё другое. Было дано то, что тогда не было такого сильного, внутренне укрепленного самосознания, как мы имеем сегодня. Воспринимая духовно-душевное во всех вещах окружающего мира, человек воспринимал себя самого как члена всего этого окружающего мира. Если бы я хотел говорить с помощью сравнений, то мог бы сказать: Если бы моя рука имела сознание, то как думала бы она о самой себе? Она говорила бы себе, что она не есть самостоятельное существо и имеет смысл только в моём организме. Примерно так же более древний человек не мог считать себя самостоятельным существом, а только членом всей природы, которую он однако должен был считать одухотворенной, одушевленной.

Йог поднимался из этого воззрения, которое обусловливало несамостоятельность человеческого я. Благодаря тому, что он связывал известным образом своё мышление с процессом дыхания, заполнявшим всё внутреннее существо человека, он приходил к постижению человеческой личности, человеческого я. То, что для нас сегодня - хотелось бы сказать - является само собой разумеющимся благодаря унаследованным свойствам,

благодаря воспитанию, если мы взрослые, то, что мы чувствуем себя личностью, я, в те древние времена этого приходилось добиваться окольным путем посредством упражнений. Благодаря этому, однако, от переживания личности, я, имели нечто совершенно иное, чем мы имеем сегодня. Совсем не одно и то же, принимают ли нечто как естественное переживание - а для нас чувство я, чувство личности есть естественное переживание - или его добиваются лишь такими путями, путями познания, как это было для более древней восточной культуры. Тогда живут с тем, что действует, сплетается и творит во вселенной, тогда как при переживании того же уже на определенном уровне от Вселенной больше ничего не сопереживают. Итак йогу посредством его упражнений открывалась человеческая личность, человеческое я, человеческое душевное существо. И мы можем сказать: когда затем то, что могло быть найдено на этом пути познания, перешло как откровение в общее культурное сознание, оно стало содержанием важнейших духовных произведений более древних времен.

Я опять хочу выделить из многого одно. Из древнего Востока чудесно сияет великолепная песнь Бхагавадгита. В этой Гите из глубочайшей человеческой лирики чудесно описаны переживания человеческой личности, как эта личность человека, когда она познаётся в переживании, познавательно переживается, ведёт к сочувствию ко всему; как она открывает ему его собственную человечность и её связь с высшим миром, с духовный сверхчувственным миром. Во всё новых чудесных тонах описывает Гита это переживание собственной личности в её отдаче Вселенной. Для того, кто - как сказано - способен углубиться в эти древние времена с психологическим рассмотрением истории, для того ясно, что великолепные звучания Гиты произошли из того, что могло быть пережито посредством таких упражнений, какие я описал.

Многоуважаемые присутствующие, для более древней восточной культурной эпохи такой путь познания был уместен. Тогда было общечеловеческим убеждением, что если хотят иметь связь со сверхчувственными мирами, то должны удалиться в известное одиночество и отшельничество. И тот, кто делал такие упражнения, в известном отношении осуждал себя на одиночество, отшельничество; потому что эти упражнения приводили человека к известной чувствительности, они делали его сверхчувствительным по отношению к сильно действующему внешнему миру. Он должен был устраняться от жизни. Именно такие одинокие люди в более древние времена находили доверие у своих современников. То, что они говорили, принимали как представления познания. Сегодня это больше не соответствует нашей культуре. Сегодняшнее человечество с правом требует, чтоб тот, к кому оно должно иметь доверие, как к познающему, находился сред жизни, чтобы он мог воспринимать с сильно действующей жизнью, с человеческим трудом и человеческой деятельностью, как это диктует требование времени. С тем, кто должен устраняться от жизни, сегодняшнее человечество как раз не чувствует себя связанным таким же образом, как человечество более древних культурных эпох. Кто основательно обдумает это, тот должен сказать себе - Сегодняшние пути познания должны быть иными - и мы должны будем сразу после этого говорить о таких путях. Прежде я хотел бы, однако, опять только для взаимопонимания, не потому что я хотел бы, например, рекомендовать его какому-либо человеку современности, описать в принципе путь, который равным образом соответствовал более древним временам, путь аскезы.

На этот путь аскезы становились посредством того, что парализовали, подавляли телесные процессы, телесные требования, так что человеческое тело действовало не таким сильным образом, как в нормальной жизни. Телесные функции парализовали также тем, что приводили человеческий внешним физический организм в мучительные состояния. Всё это, многоуважаемые присутствующие, приводило тех, кто вступал на этот аскетический путь, к некоторым человеческим переживаниям, которые были переживаниями вполне познавательными. Я, конечно, не хочу сказать, чтобы для здорового человеческого организма, посредством которого мы врождены в земную жизнь между рождением и смертью, было правильно подавлять его, когда дело идет о том, чтобы деятельно участвовать этим организмом в обычной жизни. Этот здоровый организм вполне соответствует внешней чувственной природе, которая ведь несет человеческую жизнь между рождением и смертью человека. При этом тем не менее остаётся верным то, что древние аскеты, которые подавляли эту организацию, приходили к тому, чтобы чисто переживать тогда своё душевное и осознавать себя со своим душевным находящимися в духовном мире. Наш физически-чувственный организм именно потому соответствует жизни между рождением и смертью, что он, как могли показать как раз переживания аскетов, скрывает от нас духовный мир. И простым переживанием древних аскетов было то, что путем подавления жизненных функций они могли вступать в духовные миры. Это опять не путь для современности. И тот, кто таким образом подавляет свой организм, делает себя негодным для деятельности среди своих современников и также для самого себя. Сегодняшняя жизнь требует людей, которые не устраняются от неё, которые сохраняют своё здоровье или, когда оно ослаблено, даже усиливают его, а не людей, которые устраняются от жизни. Последние не могли бы заслуживать доверия просто по настроению нашей современности. Поэтому этот путь аскезы, который однако в более древние времена непременно вёл к познаниям, не может быть сегодняшним путем.

Тем не менее, многоуважаемые слушатели, как то, что оставил путь Йоги, так и то, что доставил аскетический путь из познаний о сверхчувственном мире, сохранено в древних - хотелось бы сказать - священных традициях и воспринимается сегодня человечеством как удовлетворяющее определенным душевным потребностям. И не спрашивают о том, как то, что принимают как представления веры, было найдено на настоящем, хотя и не соответствующим нашему сегодняшнему времени пути познания.



Сегодняшний путь познания должен быть именно совершенно другим. Мы видели: один путь, путь Йоги, пытался известным образом окольным путем через дыхание прийти к мышлению, чтобы переживать это мышление иным образом, чем оно воспринималось в обычной жизни. По уже приведенным основаниям мы не можем проделывать этот окольный путь через дыхание. Поэтому мы должны попытаться другим способом прийти к преобразованию мышления, чтобы с помощью преобразованного мышления достигнуть познаний, которые являются своего рода продолжением естествознания. Поэтому, если мы правильно себя понимаем, мы исходим сегодня из того, чтобы не перерабатывать мышление на окольном пути дыхания, но перерабатывать его непосредственно, делая определенные упражнения, посредством которых мы формируем мышление внутренне более сильным, энергичным, чем в обычном сознании. В обычном сознании мы отдаемся более пассивному мышлению, которое придерживается хода внешних процессов. Когда мы хотим идти по более новому сверхчувственному пути познания, тогда мы ставим в центре своего сознания определенные, легко обозримые представления; мы остаёмся внутри простой мысли. Я знаю, что то, что я сейчас буду описывать, иные люди находят уже в более позднем пути Йоги, например, в пути Патанджали, но так, как это сегодня делается, это ещё совсем не содержится в восточном духовном обучении, не содержится потому, что даже когда сегодня человек выполняет упражнения Йоги, из-за изменений, которые проделал человеческий организм, они действуют иначе, чем они действовали на людей прежних эпох.

Сегодня мы, следовательно, обращаемся непосредственно к мышлению, и притом таким образом, что мы ведем медитацию, что мы сосредоточиваемся на определенном мысленном содержании в течении длительного времени. Мы душевно проделываем нечто такое, что можно сравнить с усилением мускула. Когда мы все снова и снова употребляем мускул в продолжительной работе, совершенно безразлично для каких целей служит эта работа, он должен усилиться. То же самое мы можем делать с мышлением. Вместо того, чтобы всё время лишь отдаваться мышлением ходу внешних процессов, мощным усилием воли мы ставим в центр нашего сознания полученные нами самими или данные кем-либо знающим в этой области обозримые понятия, в которых не могут жить никакие несознаваемые нами отголоски воспоминания, исключаем всё остальное сознание, сосредоточиваемся лишь на одном таком содержании сознания. Я хотел бы воспользоваться одним гётевским словом Фауста: Хотя это и легко - это выглядит именно лишь так - тем не менее лёгкое трудно; так как для одного это должно выполняться неделями, для другого месяцами и т.д. Если тогда сознание научается всё снова и снова покоиться на одном и том же мысленном содержании так, что оно совершенно безразлично, обращают всё внутреннее внимание и всё внутреннее переживание на усиление, на душевную активизацию мыслительной жизни, тогда мы достигаем наконец процесса, противоположного тому, который проделывал йог. А именно, мы отрываем наше мышление от всего процесса дыхания. Многоуважаемые присутствующие, это кажется сегодня человеку ещё чем-то абсурдным, чем-то фантастическим; но именно так же, как йог в известном смысле загонял своё мышление внутрь тела, чтобы связать его с ритмом своего телесного дыхания и таким образом пережить свою личность, свою внутреннюю духовность, так мы отрываем мышление от остатка процесса дыхания, который бессознательно живет во всём нашем обычном мышлении. Более точные упражнения во всех подробностях, которые представляют строгую точную систему, Вы найдете описанными в моей книге "Как достигнуть познаний высших миров" или в другой: "Тайная наука" – (Тайноведение), или также в "Загадках души", или в других моих работах. На этом пути постепенно достигают не только извлечения мыслительного процесса из процесса дыхания, но и полного освобождения его от телесности. Только теперь видно, какую большую услугу человечеству оказало так называемое материалистическое, лучше сказать механистическое мировоззрение. Оно обратило наше внимание на то, что обычное мышление имеет в основе телесные процессы. Именно благодаря этому может прийти побуждение искать мышление, которое больше не покоится на телесных процессах. Но оно может быть найдено только тогда, когда обычное мышление усиливается описанным образом. Посредством этого мы достигаем свободного от тела мышления, мышления, заключающегося в чисто душевных процессах. Да, таким образом то, чем была в нас образная природа, мы узнаём сначала как образы, но как образы, которые обнаруживают нам самостоятельную, независимую от нашей телесности жизнь.

Это, многоуважаемые присутствующие, есть первый шаг к пути познания, который соответствует сегодня современному человеку. Но благодаря этому мы достигаем переживания, которое скрыто от обычного сознания. Как индийский йог был связан в своём мышлении с тем, что было внутренним ритмом дыхания и через него также со своей духовной индивидуальностью, живущей в ритме дыхания, точно так же, как он, следовательно, вступал внутрь, так мы выходим наружу, переживаем себя, освобождая логическое мышление от организма, с которым оно собственно связано как логическое мышление, мы устремляемся с этим мышлением во внешний ритм мира, да, только теперь мы испытываем, что существует такой внешний ритм. Как йог вносил в сознание внутренний ритм своего тела, так духовным образом в наше сознание входит внешний мировой ритм. Выражаясь образно: в обычном сознании мы стоим так, что логически составляем наши мысли и таким образом употребляем мышление как средство познания внешнего чувственного мира; теперь мы даём мышлению входить в своего рода музыкальный элемент, который однако совершенно представляет собой элемент познания; мы замечаем некий ритм, который является духовным ритмом в основе всех вещей; мы проникаем в мир, начиная воспринимать его в духе. Наше мышление из абстрактного, мертвого, просто образного становится оживленным в самом себе. Это значительный переход, который может быть проделан от абстрактного, просто логического мышления к живому мышлению, от которого мы имеем уверенное чувство, что оно способно создавать реальность, как процесс нашего роста познается нами в живой реальности.



Но с этим живым мышлением можно глубже проникнуть в природу, чем с помощью обыкновенного мышления. Как? Я хотел бы наглядно пояснить это на одном примере, взятом из сегодняшней жизни, хотя и многократно оспаривавшемся. Наблюдая и экспериментируя, мы направляем нашу абстрактную мыслительную жизнь, например, на высшее животное. Мы внутренне образно уясняем себе посредством этого мышления, какова форма органов этого животного, костная система, мышечная система и т.д., как протекают жизненные процессы. Мы создаем себе мысленный образ этого животного. Затем мы с тем же мышлением переходим к человеку, снова внутренне создаем себе мысленный образ этого человека, снова уясняем себе форму его костной системы, его мышечной системы, взаимосвязь его жизненных процессов и т.д. и т.д. Тогда мы можем внешне сравнить друг с другом те мысленные образы, которые мы получили в одном и в другом случаях. Если мы имеем более дарвинистские склонности, то мы предоставляем человеку развиться из животных предков в реально-чувственном процессе; если мы имеем более духовно-идеалистические склонности, то мы представляем себе родство иным образом. В это мы не хотим сейчас входить; что, однако, важно, так это то, что если мы создали себе образ животного, то нашим абстрактным, мёртвым мышлением мы не в состоянии перейти к образу человека из внутренней мыслительной жизни; мыслительной жизнью мы должны только подойти к внешней чувственной действительности человека, должны получить идеи, мысленные образы чувственных реальностей и тогда можем их сравнивать друг с другом. Когда же мы достигли живого мышления, тогда, многоуважаемые присутствующие, мы можем также образовать мысленный образ, но живой мысленный образ костной системы, мышечной системы, взаимосвязи жизненных процессов в животном, и затем мы можем, потому что теперь наша мысль стала живой, внутренне проследить эти мысли как живое образование и в самих мыслях перейти к образу человека. Я хотел бы сказать, мысль о животном вырастает в мысль о человеке. Как это делают, я могу указать лишь на примере: Когда мы имеем перед собой магнитную стрелку, то мы знаем, что она, будучи намагниченной, остаётся в покое лишь в одном положении, а именно тогда, когда её направление совпадает с магнитным направлением север - юг Земли; относительно всех остальных направлений магнитная игла ведет себя нейтрально, а это направление особенно выделяется. Всё то, что мы имеем перед собой в этом примере, становится для живого мышления переживанием по отношению ко всему пространству. Для живого мышления пространство больше не является безразличным расположением рядом друг с другом, как для абстрактного мёртвого мышления. Пространство внутренне дифференцировано, и мы научаемся распознавать, что значит, что у животного спинной хребет идёт в основном горизонтально. Где это не так, мы можем именно из более глубокой закономерности указать ненормальность как особенно значимую; но в основном линия спинного хребта животного лежит в горизонтальном направлении - хотелось бы сказать - параллельно земной поверхности. Так вот, не безразлично, лежит ли линия спинного хребта в этом направлении пространства или в вертикальном направлении, к которому поднимается человек в ходе своей жизни. Так, как мы узнаём живым мышлением, если направить главную линию животного вертикально, если привести её в другое направление мирового пространства, то придется преобразовать все остальные органы. Мысль оживает просто благодаря повороту на 90 градусов из горизонтального в вертикальное положение, так по внутреннему побуждению мы переходим от животной формы к человеческой.

Но таким образом, погружаясь сначала в ритм природных процессов и через них приходя к лежащему в основе природы духовному, мы проникаем дальше внутрь природных процессов. Мы достигаем того, чтобы в наших живых мыслях иметь нечто, с помощью чего мы погружаемся в рост и становление внешнего мира; мы снова проникаем в тайны бытия, из которых мы исключили себя в ходе развития человечества посредством раскрытия самосознания, чувства личности.



Теперь, многоуважаемые присутствующие, каждый из Вас может сделать очень важное возражение. Можно, например, сказать: Да, такое мышление, которое казалось живым, некоторые личности имели, и современность с её серьёзным исследовательским образом мыслей правильно отвернулась от такого живого мышления, какое раскрыли, например, философ Шеллинг или натурфилософ Окен. Я также полностью оправдываю того, кто сделает такое возражение; так как род и способ, которыми Окен и Шеллинг делали внутренне живыми полученные из внешних процессов и существ образные идеи и применяли их затем к другим природным фактам и существам, чтобы таким образом так сказать заглядывать в смысл природы, этот род имеет нечто очень фантастическое, нечто от того что удаляет от реальности, что не вдыхает в себя действительность. До тех пор, пока на пути познания не перейдут с этим живым мышлением к некоторому иному элементу, чем этот, до тех пор не придут также с этим живым мышлением к ручательству за действительность. Лишь тогда, когда к упражнению мышления присоединяют упражнение воли, приходят к тому, чтобы с живыми мыслями иметь ручательство духовной действительности. Упражнение воли можно охарактеризовать следующим образом.

Будем вполне честны с самими собой. В обычной жизни мы должны говорить себе - если мы подумаем о том, что было десять лет, двадцать лет назад, то в собственном содержании нашей душевной жизни мы стали во многом другими людьми; но мы стали ими, более или менее пассивно оставаясь детьми унаследованным свойствам окружения, воспитания; в позднейшей жизни - самой этой жизни. Тот, кто хочет достигнуть познания духовной действительности, должен то, что, конечно не в полном смысле слова, но более или менее - я это особенно подчеркивал - пассивно переживается во внутреннем воспитании воли, дисциплинировании воли, он должен, грубо выражаясь, взять это в собственные руки. Вы снова найдете описание соответствующих упражнений, которые являются интимными душевными упражнениями, в названных книгах. Я хотел бы лишь принципиально указать в чем здесь дело. Так же, как сегодня мы имеем определенные привычки, которые десять лет назад мы может быть ещё не имели, потому что только жизнь навязала их нам, так мы можем с прочным внутренним убеждением решить для себя: Ты напечатлеваешь себе то или иное свойство характера. Лучше всего воспитывать такие свойства характера, для формирования которых нужно годами работать над собой, так что нужно то и дело направлять внимание на то усиление воли, которое связано с таким самовоспитанием. Когда таким образом человек берёт в собственные руки развитие своей воли, так что действительно отчасти делает из себя самого то, что иначе мир делает из человека, тогда живые мысли, в которых человек находится благодаря медитации и концентрации, воспринимают для нашего переживания нечто особенное. Именно, они становятся всё больше и больше переживаниями, приносящими страдания, внутренними душевными переживаниями боли. И в общем никто не может прийти к высшим познаниям, не пройдя через эти переживания боли и страдания. Через эти переживания боли и страдания нужно пройти и затем преодолеть их, так что их известным образом включают в себя и выходят за них, чтобы достигнуть снова нейтрального отношения к ним. То, что происходит тогда в человеке, можно представить себе так: Возьмите человеческий глаз - то, что я говорю, можно было бы изложить во всех подробностях строго научно; я могу, однако, указать лишь в общем - возьмите глаз! Когда на него действует свет, цвета, в физическом внутреннем глаза происходят изменения. Если бы мы не были так сильны - более древнее человечество определенно ощущало эти изменения как боль, как легкое страдание - то и эти изменения в глазу, в ухе, когда мы, так сказать, не относимся к ним нейтрально благодаря нашей организации, мы должны были бы переживать как легкую боль. Всякое чувственное восприятие строится в основе своей на боли и страдании. Пронизывая всю свою душевную жизнь описанным образом болезненно, со страданием живыми мыслями, мы не пронизываем тело болью и страданием таким же образом, как аскет; мы оставляем его здоровым, оставляем его развитым в соответствии с требованиями обычной жизни, но внутренне интимно мы переживаем в душе боль и страдание. Тот, многоуважаемые присутствующие, - это можно привлечь для сравнения - кто немного приобщился к высшему познанию, тот всегда скажет Вам: То, что жизненная судьба принесла мне как удовольствие и радость, я с благодарностью принимаю от своей судьбы: но своим познаниям я обязан тому, что я выстрадал - моей боли, моим страданиям. Так ищущего познаний жизнь в известном отношении подготавливает уже тем, что часть своего истинного пути высшего познания он должен проделывать посредством преодоления страданий и боли: так как, преодолев это страдание, эту боль, мы превращаем всё наше душевное существо в некий - если можно так выразиться для сравнения, хотя это сюда не относится - орган чувства, собственно следует сказать, орган духа, орган души. И теперь мы научаемся заглядывать в духовный мир, так же, как с помощью наших обычных чувств мы заглядываем, вслушиваемся в физический мир. Мне не нужно сегодня говорить о теоретико-познавательных соображениях. Я, конечно, знаю возражение, что и внешний способ познания должен быть сначала исследован; но сегодня это нас не касается. Я хочу только сказать, что в том же смысле, в каком мы в обычной жизни находим достоверным внешний физический мир посредством наших чувственных восприятий, так же после преодоления душевной боли своим душевным, духовным органом, которым мы стали как весь душевный человек, мы находим достоверным духовный мир.

Многоуважаемые присутствующие, этим видением, которое в противоположность всем древним ясновидческим искусствам, принадлежащим прошлому, я хотел бы назвать современным точным ясновидением - мы можем проникнуть также в то, чем является вечное человеческое существо, мы можем точным образом проникнуть в значение человеческого бессмертия. Но это должно быть оставлено для завтрашней лекции, в которой я должен буду говорить об особом отношении этого мировоззрения к вопросам души человека. Сегодня я хотел показать, как в противоположность более древним путям познания человек может достигнуть современного сверхчувственного пути познания. Йог старался проникнуть внутрь человеческого существа к личности; мы стараемся проникнуть наружу в ритм мира. Древний аскет заглушал тело для того, чтобы каким-то образом выжать душевно-духовное и пребывать в нём для себя; современный путь познания не склонен к аскезе, отказывается от всяческих искусств умерщвления плоти, интимно обращается к самой душевной жизни. Он оставляет, следовательно, человека полностью в жизни, тогда как древние аскетический путь и путь Йоги изымали человека из жизни. Итак, я попытался описать Вам сегодня путь, который можно проделать посредством того, что развивают дремлющие в душе силы познания более духовно-душевным познавательным путем по сравнению с тем, как они некогда развивались. Но таким образом - на это я хочу в заключение указать — глубже проникают в сущность природы. То мировоззрение, о котором я здесь говорю, не находится ни в какой оппозиции к естествознанию современности; напротив, оно принимает именно то, чем является настоящий исследовательский образ мыслей в этом естественнонаучном исследовании и развивает его посредством своих упражнений в качестве собственной человеческой способности. Видите ли, многоуважаемые присутствующие, сегодняшнее естествознание ищет точности и чувствует себя особенно удовлетворенным, когда может искать её путем применения математики к природным процессам. Почему это так? Потому, что восприятия, которые даёт нам внешняя природа через чувства в наблюдении и эксперименте, безусловно находятся вне нас. Мы проникаем в них чем-то таким, что мы создаём целиком и полностью в нашем наивнутреннейшем человеческом существе, мы проникаем в них математическими познаниями.



И естественнонаучно мыслящими часто произносятся, но ещё чаще - хотелось бы сказать - используются слова Канта: В каждом настоящем познании лишь столько науки, сколько в нём математики. Если берут обыкновенную математику, то это односторонне: но когда её применяют к природным явлениям, к безжизненным природным явлениям - сегодня уже даже видят некий идеал, например, в том, чтобы суметь сосчитать хромосомы в клеточных ядрах, - то обнаруживается, что чувствуют себя удовлетворенно когда то, что в остальном находится рядом или перед нами, могут пронизать математикой. Почему? Потому что математика переживается во внутреннем в её непосредственной достоверности; потому что она есть нечто такое, что мы хотя часто и должны бываем символизировать с помощью рисунков, но рисунки не существенны для достоверности, для истинности. Математическое видится и находится внутренне, и то, что мы нашли интимно внутренне, мы связываем с внешне увиденным. Поэтому мы чувствуем себя удовлетворенными. Тот, кто понимает этот процесс познания в его целостности, должен сказать себе: Познавательно удовлетворять человека, вести к науке может лишь то, что основано на чем-то таком, что он действительно может пережить, увидеть силами своего внутреннего. С помощью математики проникают в факты и в сущностные структуры безжизненного мира, самое большее - хотелось бы сказать несколько примитивно - в оживленный мир. Но если хотят проникнуть в высшие образы действия внешнего мира, то необходимо столь же точное внутреннее воззрение, как математическое. Сама геккелевская школа в лице одного из её самых выдающихся представителей выразительно признала, что когда хотят перейти от неорганического к органическому природы, то должны проникнуть к совершенно иному способу исследования и рассмотрения. Для неорганического имеют математику, геометрию; для органического, для живого сначала не имеют ничего, что внутренне сформировано так же, как треугольник, как круг, как эллипс. К этому проникают живым мышлением. Но тем самым живым мышлением проникают также к другой математике, не к обычной математике цифр и фигур, а к высшему матезису, к воззрению, которое качественно, которое действует формирующе, которое - хотя я выскажу этим нечто ужасное для многих, я всё же должен сказать - которое переходит в художественное. Проникая такой математикой в миры, в которые мы иначе не можем проникнуть, мы распространяем естественнонаучный образ мыслей на биологическую область. И можно быть уверенным, что некогда наступит эпоха, когда будут говорить: в прежние времена правильно подчеркивали, что из неорганической природы можно получить столько науки, насколько к ней можно подступиться с математикой в широчайшем смысле, поскольку математика количественна. В жизненных процессах можно получить столько науки, насколько способны проникнуть в них внутренне живым формированием мыслей, точным ясновидением. Совсем не подозревают, насколько в действительности этот современный род ясновидения близок именно математическому созерцанию, и некогда, когда увидят как из духа современного естествознания здесь должно будет получиться духовное познание, именно из этой области современное познание природы найдет оправданной подразумеваемую здесь духовную науку; так как она не хочет вступать в какую-либо оппозицию к значительным, замечательным результатам естествознания. Точно так же, как когда мы имеем перед собой человека, мы можем видеть внешними чувствами его чувственную форму, его жесты, его мимику, своеобразный взгляд его глаз, но когда мы познаём таким образом внешнее человека, если мы не хотим через всё это понять душевное в нём, посредством чего мы впервые получим целого человека, точно так же, не идя по духовным путям, с помощью естествознания мы видим только внешнюю физиономию мира, только - хотелось бы сказать - жесты мира, мимику мира. Лишь тогда познаём мы нечто от того, чему мы сами родственны, как вечному этого мира, когда мы проникаем за эту внешнюю физиономию, даваемую нам природными явлениями, за эту мимику и жесты в душевное мира. Этого, многоуважаемые присутствующие, хотело бы то духовнонаучное воззрение, методы которого я прежде всего хотел Вам сегодня предварительно описать. Оно не хотело бы быть противником триумфального современного естествознания, оно хотело бы полностью принимать его в его значении и сущности, как полностью принимают внешнего человека. Но оно хотело бы так же, как через внешнего человек проницательно смотрят на душевное, через законы природы, не по-диллетантски и профански, но с серьёзным настроением проникнуть через физиономию законов природы к тому, что как духовное, как душевное лежит в основе мира. И таким образом это духовнонаучное воззрение не хотело бы как-либо затрагивать естествознание, создавать какую-нибудь вражду с ним, но хотело бы быть душой, духом этого естествознания.


следующая страница >>