Роберт Энсон Хайнлайн Нам, живущим Роберт Хайнлайн нам, живущим - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Роберт Энсон Хайнлайн Нам, живущим Роберт Хайнлайн нам, живущим - страница №1/7

Роберт Энсон Хайнлайн

Нам, живущим

Роберт Хайнлайн

НАМ, ЖИВУЩИМ
Не заслуживает даже и взгляда такая карта мира, на которую не нанесена Утопия.

Оскар Уайльд
Предисловие. ДНК Р. Э. Х
Авторитеты в большинстве своем называют эту книгу первым романом Роберта Э. Хайнлайна.1 С авторитетами я спорить не люблю – как правило, их проще пристрелить, – но сам считаю эту книгу чем то намного более важным и чем то бесконечно более интересным.

Я возражаю уважительно и не готов отстаивать свою точку зрения с оружием в руках, да и при помощи спелых фруктов тоже. Роберт и сам называл «Нам, живущим» романом и отрекся от этого ярлыка, как мне известно, лишь однажды, в частной переписке, так что эта книга имеет столько же прав называться романом, сколько имеет их «Спящий пробуждается» Герберта Уэллса (Роберт как то сказал мне, что это его любимый роман) или его же «Облик грядущего».

Столько же прав – не больше. А две упомянутые книги относятся к последней фазе выдающейся карьеры Уэллса, когда он, по яркому выражению Теодора Старджона, продал свое право первородства за право пропаганды. Эти книги не дашь читателю, не знакомому с творчеством Герберта Уэллса; а книгу, которую вы держите в руках, не дашь воображаемому слепому марсианскому отшельнику, не знакомому с работами Роберта Хайнлайна. Ибо она, подобно «Спящему» и «Облику» Уэллса или подобно книге «Оглядываясь назад» Эдварда Беллами, представляет собой, по сути, подборку Утопических лекций, сюжетная фабула коих – всего лишь изящное, но очень тонкое и потому просвечивающее неглиже, едва скрывающее нетерпеливое намерение соблазнить. В возрасте тридцати двух лет Роберт решил спасти мир – и при этом прекрасно осознавал, что мир по преимуществу спасаться не склонен.

Будь это действительно роман в том смысле, в каком являются романами все прочие объемные работы Роберта, нам пришлось бы признать дефектным в первую очередь сюжетный аспект, поскольку многие персонажи демонстрируют странное поведение, характеры их неглубоки. Однако в прочих романах не видно и следа подобной ущербности. Даже в самых экзотических реалиях персонажи Роберта – и даже, или скорее особенно, представители чужих рас – всегда казались реальными. А в реальной жизни стандартный ответ человеку, утверждающему, что он родился 150 лет назад в другом теле, надо признать, будет отличаться от приведенного в книге, где кто либо может просто кивнуть и начать объяснять, как пикантно обстоят дела в новом для прибывшего времени. И все же именно это делают все люди, встретившиеся Перри Нельсону в 2086 году.

Но если мы предположим, что этим персонажам никогда не предназначалось быть более реальными, чем их коллега из Флатландии, господин Квадрат, то остается лишь поразиться, как удивительно много человеческого, личного, притягательного они приобретают в наших глазах, ни на секунду не отвлекаясь от своих лекторских обязанностей. Вне всякого сомнения, ближе к концу книги Перри и его Диана становятся такими же живыми и реальными, как любые другие, пусть и детально прорисованные, главные герои в произведениях Хайнлайна.

И все же я утверждаю, что Роберт Энсон Хайнлайн, писатель фантаст, в дальнейшей своей жизни больше никогда не делал двухстраничные сноски для прорисовки характера персонажа. Для меня одна эта деталь является достаточным доказательством того, что он попросту не обдумывал сюжет, сочиняя «Нам, живущим».

Вот почему я считаю, что это произведение – поистине нечто более грандиозное, чем просто его первый роман. В этом произведении кроются все его романы, в потенциальном виде.

Мне кажется ясным, и Роберт сам это признавал, что начал он книгу с абсолютно честным намерением творческой личности «нагло лгать»: он решил замаскировать несколько лекций под фантастику исключительно для того, чтобы донести их до внимания тех людей, которые никогда не согласятся добровольно слушать подобные лекции, хотя и встревожены несовершенством человека и последствиями этого несовершенства. Роберт блестяще реализовал свой замысел; с любыми теориями и идеями представленной книги можно соглашаться или не соглашаться, но не подлежит сомнению, что читатель горячо поддержит какое то из высказанных суждений. Ручаюсь, что вы не утратите интерес на полуслове, несмотря на невероятную сложность, а в некоторых случаях и на колоссальную глубину дискутируемых идей. Перри справляется со своей задачей ничуть не хуже господина Квадрата и делает это более широко и (кхем) глубоко.

Как серия лекций, облеченных в сюжет, эта книга провалилась в основном по тем же причинам, по каким сам Роберт провалился на выборах годом ранее: в 1939 году большинство его идей – и это нас совершенно не удивляет – значительно опередили время и, будучи радикальными, пришлись не по вкусу могущественным социальным инстанциям. И хотя в те годы опубликовать книгу не представлялось возможным, завершение работы над ней стало событием невыразимой важности в художественной литературе двадцатого века.

Ибо вот что, как я полагаю, произошло.

В один из дней первого квартала 1939 года Роберт Энсон Хайнлайн сидел, угрюмо глядя на копию рукописи, которую только что отвергли повторно, и вспоминал долгий и мучительный период ее создания – бесконечные часы он провел, склонившись над печатной машинкой, вперившись в чистый лист бумаги, пока капли кровавого пота не выступали у него на лбу. И вот в этот момент два откровения посетили его, причем именно в таком порядке.

Во первых, он осознал, с удивлением и зародившимся в душе ощущением волшебной теплоты, что самая приятная и почти не требующая усилий часть этого опыта заключалась вовсе не в спасении мира, ради которого он все затеял, не в логических теориях, математических доказательствах или милых его сердцу заумных аргументах, но в части сюжетной, которую он задумывал лишь в качестве наживки для толпы. И, думаю, тогда же он осмыслил тот факт, что лектору приходится стоять на своей трибуне – на шатком ящике из под мыла, кричать что есть мочи, подвергаться нападкам всяких олухов, а рассказчик историй сидит себе, скрестив ноги, в уютной тени, и слушатели сбиваются в кружок, чтобы услышать, как он шепчет, и подносят пиво, чтобы он промочил пересохшее горло. А под конец слушатели дают ему деньги, причем даже не приходится просить.

Во вторых, он оглядел продолжительное и неплохо прорисованное воображаемое будущее, которое внедрил в произведение в качестве декорации, и обнаружил целые штабели идей на пустой сцене. Роберт осознал, что у него имеется холст настолько бескрайний, что все оставшиеся рабочие дни своей жизни можно провести, рассказывая упоительные истории, создавая из ничего друзей и героев, прыгая через галактики и внутрь сердец, – и при этом все же удастся транслировать в мир мнения, которые мир должен услышать.

В тот момент впервые в жизни он понял, что хочет быть рассказчиком. Что хочет быть писателем фантастом. Нет, не так: он осознал, что является писателем фантастом, и принял свой рок. В терминологии бессмертного романа Роджера Желязны «Владыка света» – он принял свой Аспект, воздел свой Атрибут и родился богом. В тот момент перестал существовать Боб Хайнлайн, потерпевший кораблекрушение моряк и безработный инженер, и появился Р. Э. Х. – Декан современной научной фантастики, Человек, продавший луну, Лазарус Лонг, который не может умереть. Каково в один миг ощутить творческий порыв такой силы? Я, пожалуй, могу себе это представить – почти, не в полной мере… в своих мечтах.

Перевоплощение свершилось, и Роберт ознакомил всех нас с этой новостью, с первой же попытки создав в апреле «Линию жизни» – один из самых незабываемых коротких фантастических рассказов (из написанных кем либо на английском). Через два года он был почетным приглашенным писателем профессионалом на Денвентионе, третьем мировом конвенте научной фантастики в Денвере, и каждый в банкетном зале уже знал, «кто правит бал». Через пять месяцев после произнесения знаменитой речи почетного гостя, посвященной изменениям во времени («Открытие будущего»), Япония нанесла неожиданный удар по Перл Харбору. Но когда с этим досадным отвлечением было покончено, Роберт снова сосредоточился на литературном мире научной «ухты» фантастики и завоевал его тоже – так легко, элегантно и быстро, что Гитлер с Тодзио могли бы брать у него уроки.

Но началось все в тот неизвестный день или вечер в начале 1939 года, когда Роберта осенило подобие той ослепительной вспышки, что внезапно подарила Николе Тесле полную трехмерную модель первого в мире электрического мотора на переменном токе, уже настроенную и обкатанную, готовую к производству без всяких задержек на тестирование.

Зерна многих программных романов Роберта различимы здесь очень ясно, им требовались лишь время и пространство, чтобы вырасти. Ядро всей его писательской карьеры содержится на страницах «Нам, живущим», словно код ДНК: переполненный сундук тем, идей, концепций, теорий, персонажей и забот. К содержимому этого «сундука» раз за разом он будет обращаться на протяжении 50 лет, создавая свои истории. Путешествия во времени; разделение личности; преодоление физической смерти; личные тайны; личные свободы; личный и политический прагматизм; применение качественной технологии для обеспечения личного гедонистического комфорта; баланс между привилегиями и ответственностью; искусство и в особенности новые его виды – как танцы в поле переменной гравитации; метрическая система; самодвижущиеся дороги; неординарная для того времени критика расизма, сексизма и антисемитизма; общая семантика Альфреда Коржибски; альтернативная история; природа сексуальной любви; альтернативы моногамии и традиционного брака; духовность; псевдодуховность тошнотворного Неемии Чейни, простите, Скаддера; Безумные Годы; космические путешествия, Луна и звездная Диаспора – все это здесь, в процессе возникновения, в миниатюре. Как и этот великолепный уникальный стиль.

Идеи и мнения Роберта, безусловно, менялись, развивались с течением времени, и особенно после того, как он встретил свою последнюю супругу, так что представленная книга – далеко не последнее его слово на тему Утопии. Однако эти изменения взглядов писателя привлекают и просвещают любого серьезного исследователя его работ. Очевидно, что с момента, когда ему, наконец, стало ясно, что он рассказчик, призванный произвести на свет книги, которые изменят мир и «оставят следы человека на Луне», ему потребовалось лишь время, бумага для печатной машинки, Вирджиния Хайнлайн, а также чеки от издателей, позволявшие и писателю, и его супруге постоянно улыбаться. Возможно, он и сам не осознавал, куда заведет его первый роман «Нам, живущим». Я бы предпочел думать, что он не собирался писать по мотивам первой книги. Но его первая, не изданная при его жизни книга уже знала, как все будет.

И теперь благодаря Роберту Джеймсу – да будет он столь же везучим в любви, как Лазарус и столь же Лонго! – Майклу Хантеру, Элеоноре Вуд и Саре Найт знаем и мы с вами.

Мы многим им обязаны.

Возможно, это не роман (или роман – повторяю, спорить я не буду) в классическом понимании, но для меня это нечто более интересное. Это целая карьера в коробке, трапеза быстрого приготовления, жизнь, спящая в капле дождя, семя трудов всей жизни, ожидающее, что его оросят наши слезы и наш смех, – это литературное ДНК Р. Э. Х. или, как минимум, половина ДНК. Стоит помнить, что перед вами один из редких текстов, написанных одним из великих любовников столетия, человеком, который наполнил глубочайшим смыслом, определил это загадочное слово – «любовь».2 И представленный текст, заметьте, написан до того, как Р. Э. Х. встретил свою настоящую любовь. Я вовсе не пытаюсь предложить вам коан, говоря, что именно отсутствие в то время Вирджинии в жизни Роберта делает ее присутствие здесь, в книге, более заметным, чем в какой либо другой работе Роберта. Здесь ясно чувствуется, как он томится по ней, по той, что появится в будущем, стремится вообразить ее. Португальское слово saudade, обозначающее «присутствие отсутствия», является сердцем fado;3 я всего лишь хочу сказать, что чтение этой книги стало для меня не только интеллектуальным, но и эмоциональным опытом. Листая страницы, я все время слышал, как Джанго играет на горько приторной гитаре. Тот, кто прочтет эту книгу, лучше узнает и Роберта Хайнлайна, и покойную Вирджинию Хайнлайн, я же, к примеру, стремился прочесть представленное произведение всю свою взрослую жизнь.

Судьба преподнесла нам, живущим, неожиданный подарок из потустороннего мира.
Спайдер Робинсон

Боуэн Айленд, Британская Колумбия 5 сентября 2003 года

Глава первая
Детям Хайнлайна

Скорее это нам, живущим, следует посвятить себя завершению начатого ими дела… чтобы наша нация с Божьей помощью возродилась в свободе.

Линкольн, из речи на открытии Геттисбергскою кладбища
– Берегись!

Крик непроизвольно сорвался с губ Перри Нельсона, когда он рванул руль. Водитель зеленого седана его или не услышал, или не отреагировал. В следующие несколько секунд события проходили перед ним словно в замедленной съемке. Он увидел, как переднее левое колесо зеленого автомобиля проплыло мимо его машины, затем правое колесо его машины переползло через отбойник, машина соскользнула вслед за колесом и зацепилась за частокол. Он смотрел поверх капота и видел перед собой пляж, сорока метрами ниже. Блондинка в зеленом купальнике тянулась к летящему мячу. Она подпрыгнула, чтобы достать мяч, обе руки простерты, одна нога подтянута. Она была очень элегантна. Позади нее волна ударилась о песок. С застывшего гребня капали взбитые сливки. Он снова взглянул на девушку. Она все еще тянулась за мячом. И вот приземлилась, а он оторвался от машины, его развернуло в воздухе так, что девушку он больше не мог видеть. Теперь перед ним оказались камни у подножия обрыва. Они приближались под его взглядом, уже хорошо различались отдельные булыжники. Один камень выбрал его и взял курс на перехват. Камень был симпатичный, с одной стороны плоский и весь сверкающий на солнце. Он повернулся к Перри острым краем и рос, и рос, и рос, пока не заполнил собой весь мир.

Перри встал, потряс головой и поморгал. Затем с пугающей четкостью вспомнил увиденное в последние несколько секунд и непроизвольно вскинул руки. Но камня перед его лицом не было. Перед его лицом не было вообще ничего, кроме летящих снежинок. Пляж исчез, обрыв исчез, и весь его мир исчез. Его окружали только снег и ветер, проникающий под легкую одежду. Гложущая боль в области диафрагмы оформилась в острое чувство голода.

– Преисподняя! – воскликнул Перри.



Преисподняя. Да, должно быть, она, только холодная вместо горячей. Он принялся шагать, но ноги не слушались, а головокружение пошло в атаку. Шатаясь, он сделал несколько шагов и упал лицом вниз. Слабость не позволила ему подняться, так что он решил минутку передохнуть. Он лежал не двигаясь, стараясь не думать, но пришедший в замешательство разум все еще боролся с проблемой. Перри начал согреваться, когда разум нашел решение. Ну конечно! Девушка в зеленом купальнике поймала его и бросила на снежный берег… мягкий снежный берег… приятный теплый снежный берег… приятный теплый…

– Вставайте, – трясла его девушка в зеленом купальнике. – Вставайте! Слышите? Подъем!



Что ей нужно?.. К черту игры, нельзя же шлепать человека по лицу, если хочется поиграть. Он с трудом поднялся на колени, затем рухнул. Фигура рядом снова зарядила ему пощечину и продолжала изводить, пока он не встал на колени, затем придала ему устойчивое положение и помогла подняться окончательно.

– Спокойно. Одну руку положите мне на плечи. Здесь недалеко.

– Я в порядке.

– Не глупите. Обопритесь на меня.



Он опустил глаза на лицо своей спутницы и попытался сфокусировать взгляд. Действительно она, девушка в зеленом купальнике, но какого черта она вырядилась, как адмирал Бэрд? Все вплоть до парки. Усталый разум отказался беспокоиться, так что Перри сосредоточился на том, чтобы переносить вперед одну за другой ледяные свинцовые ноги.

– Здесь ступеньки. Тихо, тихо. Теперь не двигайтесь.



Девушка пропела одну чистую ноту, и перед ними отворилась дверь. Спотыкаясь, он вошел, и дверь закрылась. Девушка подвела его к дивану, заставила лечь и ускользнула. Наконец она вернулась с чашкой жидкости.

– Вот, выпейте.



Он потянулся к чашке, но онемевшие пальцы не желали ее держать, и напиток частично пролился. Девушка взяла чашку, подняла его голову свободной рукой и поднесла чашку к его губам. Он медленно выпил. Напиток оказался теплым и пряным. Перри провалился в сон, разглядывая ее обеспокоенное лицо.
Просыпался он медленно и, едва ли не прежде, чем осознал себя, проникся глубоким чувством комфорта и благополучия. Он лежал на спине на мягком, как перина, диване. Потянувшись под легким покрывалом, вдруг понял, что спал голышом, и открыл глаза. В просторной овальной комнате метров десяти в длину он был один. Напротив него произрастал из стены чудной, но приятный на вид камин: вертикальный трехметровый гиперболоид, похожий на половинку сахарной головы, с могучим зевом в основании – полка зева отстояла от пола комнаты сантиметров на двадцать пять. Нёбо зева представляло собой второй гиперболоид, вогнутый. Внутри этой гаргантюанской пасти весело потрескивали угли, разбрасывая по комнате тени. Комната казалась почти полностью пустой – если не считать дивана, занимавшего две трети периметра округлой стены.

Он повернул голову на звук и увидел, как девушка входит в дверь. Она улыбнулась и заторопилась к нему.

– Так вы проснулись! Как самочувствие? – она нащупала его пульс.

– Прекрасное.

– Есть хотите?

– Съел бы целую лошадь.

Девушка хихикнула.

– Извините, лошадей нет. Скоро принесу кое что получше. Но сразу много не ешьте. – Она выпрямилась. – Дайте ка я сброшу эти меха.



Она отошла в сторону, добираясь до застежки молнии у воротника. Меха представляли собой один предмет одежды, который соскользнул с ее плеч и упал на пол. Перри словно обдало ледяным душем, и он почувствовал теплое покалывание. Меховой комбинезон оказался единственным ее одеянием, и девушка выскользнула из него обнаженной, словно дриада. Сама она не придала этому никакого значения – просто подняла комбинезон, подошла к стенному шкафчику, который открылся при ее приближении, и повесила меха. Затем она проследовала к части стены, закрытой фреской Деметры с рогом изобилия. Фреска отъехала в сторону, открыв взгляду непостижимое множество клапанов, дверок и блестящих приборов. Минут на десять она, напевая, углубилась в работу с приборами. Перри зачарованно смотрел на нее. Его удивление уступило место сердечной благодарности – «дриада» была юная, зрелая и во всех смыслах очень желанная. Ее быстрые грациозные движения вселяли в его душу уверенность, они казались наполненными радостью. Девушка прервала пение и воскликнула:

– Так! Все готово, если больной готов поесть!



Она подняла нагруженный поднос и перешла в дальнюю часть комнаты. Фреска скользнула на прежнее место, и блестящие приборы исчезли. Девушка поставила поднос на диван и потянула за конический рычажок. Рычажок послушно последовал за ее рукой, вытащив за собой полочку – примерно полметра в ширину, на метр в длину. «Дриада» повернулась к Перри:

– Давайте же ешьте, пока горячее.



Перри начал подниматься и застыл. Девушка заметила его нерешительность и забеспокоилась.

– Что такое? Еще слишком слабы?

– Нет.

– Потянули мышцы?

– Нет.

– Тогда подходите, пожалуйста. В чем дело?

– Ну, я… э э э… вы понимаете, я… – Как же, черт побери, объяснишь красивой девушке, притом совершенно обнаженной, что не можешь встать, потому что и ты без одежды? Особенно учитывая, что она, похоже, не знает, что такое благопристойность.

Она склонилась над ним с заметным беспокойством. Да ну и черт с ним, сказал себе Перри и стал выбираться из постели. Он слегка пошатывался.

– Могу я предложить свою помощь?

– Благодарю, я в полном порядке.

Они уселись по разные стороны стола полки. Девушка прикоснулась к кнопке, и крупный фрагмент стены рядом с ними отъехал вверх, открывая окно и за ним великолепный вид. По изрезанному горному склону, через каньон, маршировали высокие сосны. Вверху по каньону, правее метров на шестьсот, водопад вывешивал дымку на легком ветру. Затем Перри взглянул вниз – под окном ничего не было. Головокружение вцепилось в него, и он снова завис на ограждении, глядя на пляж поверх капота своего автомобиля. Он снова услышал собственный крик. Ее руки уже обвивали его, успокаивая. Он собрался с духом.

– Все в порядке, – пробормотал он, – но прошу, закройте ставни.



Она не стала спорить и ничего не ответила, но сразу закрыла ставни.

– Теперь можете поесть?

– Да, думаю, что могу.

– Тогда ешьте, а потом поговорим.



Они ели молча. Перри с интересом изучал свою пищу. Прозрачный суп, какое то желе с мясным ароматом, стакан молока, легкие булочки с несоленым маслом, несколько видов фруктов – сладкие апельсины размером с грейпфрут и кожурой, как у мандарина, какие то не знакомые ему желтые фрукты и бананы в черных веснушках. Посуда – легкая, словно бумага – была покрыта твердой блестящей глазурью. Вилки и ложки из того же материала. Наконец он одолел последний фрукт и собрал крошки последней булочки. Девушка закончила есть раньше и наблюдала за ним, опершись на локти.

– Вам получше?

– На порядок.

Она переставила посуду на поднос, подошла к камину, забросила груз в огонь, после чего вернула поднос в стойку среди блестящих приборов (Деметра послушно скользнула в сторону, открывая их).

Возвратившись, девушка задвинула полку стол и протянула Перри тонкую белую трубочку.

– Курите?

– Спасибо.

Трубка была длиной сантиметров десять и походила на какое то русское варварство. Ароматизированная, решил он. Он затянулся сначала осторожно, затем глубоко, заполняя легкие дымом. Настоящий виргинский табак. Единственное в этом доме, что казалось абсолютно домашним и нормальным. Она тоже глубоко затянулась и затем заговорила.

– Что ж, кто вы такой и как попали на этот склон? А, прежде всего как вас зовут?

– Перри. А вас?

– Перри? Красивое имя. Я Диана.

– Диана? Еще бы. Идеально подходит.

– Для Дианы я немного округлая, – она прикоснулась к своему бедру, – но рада, что оно вам нравится. Так как же вы заблудились во вчерашней метели без подходящей случаю одежды и без еды?

– Я не знаю.

– Вы не знаете?

– Нет. Понимаете, как получилось: я ехал по серпантину, и встречная машина попыталась обогнать грузовик на подъеме. Я отрулил в сторону, чтобы не столкнуться с ней, и мое правое переднее колесо запрыгнуло на отбойник, так что мы с машиной его перелетели, и последнее, что я помню, – как, падая, смотрел на пляж. И затем проснулся уже в метели.

– Это все, что вы помните?

– Да, ну и как вы мне помогли потом, разумеется. Только я думал, что вы – та самая девушка в зеленом купальнике.

– Девушка в чем?

– В зеленом купальном костюме.

– О. – Она на секунду задумалась. – Как вы сказали, почему так вышло, что вы перелетели через отбойник?

– Думаю, что случился прокол при ударе об ограждение.

– Что такое прокол?



Он посмотрел на нее.

– Я имею в виду, что колесо взорвалось при ударе об ограждение.

– Почему оно должно было взорваться?

– Слушайте, вы вообще то водите машину?

– Ну, нет.

– Что ж, если наполненная воздухом резиновая покрышка соприкасается с острым предметом на достаточно высокой скорости, она с большой вероятностью взрывается – из за прокола. В этом случае может произойти все, что угодно. В моем случае – перелет через ограждение.



Девушка выглядела напуганной, ее глаза расширились. Перри добавил:

– Не переживайте так сильно. Я не пострадал.

– Перри, когда это произошло?

– Произошло? Ну, как же, вчера… Нет, возможно…

– Нет, Перри, дату, назовите дату!

– Двенадцатое июля. И кстати, в связи с этим у меня вопрос, тут часто идет снег в июле?

– Какого года, Перри?

– Какого года? Этого, разумеется!

– Какого года, Перри, назовите число.

– А вы разве не знаете? Одна тысяча девятьсот тридцать девятый.

– Одна тысяча девятьсот тридцать девятый, – медленно повторила Диана.

– Тысяча девятьсот тридцать девятый. Какого черта, что не так?



Она вскочила и стала нервно ходить взад и вперед по комнате, затем остановилась и посмотрела на него.

– Перри, приготовьтесь к потрясению.

– Давайте, готов.

– Перри, вы сказали, что вчера было двенадцатое июля 1939 года.

– Да.

– Что ж, сегодня седьмое января две тысячи восемьдесят шестого.


Глава вторая
Какое то время Перри сидел не шевелясь.

– Повторите ка.

– Сегодня седьмое января две тысячи восемьдесят шестого.

– Январь, седьмое, две тысячи восемьдесят шестого. Невозможно, я сплю и очень скоро проснусь. – Он поднял взгляд на девушку. – Значит, вы все таки не настоящая. Просто сон. Просто сон. – Перри обхватил голову руками и смотрел в пол.



Его вернуло к действительности прикосновение к руке.

– Посмотрите на меня, Перри. Возьмите меня за руку. – Она схватила его за руку и сжала ее. – Вот. Я настоящая? Перри, вы должны смириться с этим. Не знаю, кто вы и что за странная вещь с вами произошла, но вы здесь, в моем доме, в январе 2086 года. И все будет хорошо. – Диана взяла его рукой за подбородок и повернула его лицо к себе. – Все будет хорошо, обещаю.



Он смотрел на нее испуганным взглядом человека, который боится, что сходит с ума.

– А теперь успокойтесь и расскажите, почему вы думаете, что вчера были в 1939 году?

– Да потому, говорю вам, что был! В 1939 году, в каком же еще?!

– Хм, нет, так мы не продвинемся. Расскажите мне о себе. Ваше полное имя, где вы живете, где родились, чем занимаетесь и так далее.

– Что ж, меня зовут Перри Вэнс Нельсон. Родился в Жираре, штат Канзас, в одна тысяча девятьсот четырнадцатом. Я инженер баллистик и пилот. Понимаете, я флотский офицер. И до сегодняшнего дня нес службу в Коронадо, что в Калифорнии. Вчера – или когда там это было – я ехал из Лос Анджелеса в Сан Диего, возвращаясь из увольнения, и вот этот парень на зеленом седане меня выдавливает, и я разбиваюсь на пляже.

Диана курила и обдумывала его слова.

– С этим вроде ясно. За исключением, разумеется, того, что вам, выходит, сто семьдесят два года, и все равно непонятно, как вы сюда попали. Перри, вы не выглядите настолько старым.

– Что ж, и каков ответ?

– Не знаю. Вам приходилось слышать о шизофрении, Перри?

– Шизофрения? Расщепление личности. – Он взвесил идею и взорвался: – Ерунда! Если я и безумен, то только в этом сне. Говорю вам, я – Перри Нельсон. Я ничего не знаю о две тысячи восемьдесят шестом, а о тысяча девятьсот тридцать девятом я знаю все.

– А вот тут у меня зацепка. Я бы хотела задать вам несколько вопросов. Кто был президентом в тысяча девятьсот тридцать девятом?

– Франклин Рузвельт.

– Сколько штатов в конфедерации?

– Сорок восемь.

– Сколько сроков занимал пост Ла Гуардиа?

– Сколько? У него как раз был второй срок.

– Но вы только что сказали мне, что президентом был Рузвельт.

– Верно, верно. Рузвельт президент. Ла Гуардиа – мэр Нью Йорка.

– О.

– Почему это вы спросили? Ла Гуардиа что, стал президентом?

– Да. На два срока. Самые популярные актеры телевидения в тысяча девятьсот тридцать девятом?

– Да не было таких. Телевидение еще не было распространено. Послушайте, вы вот допрашиваете меня о тридцать девятом, а мне то откуда знать, что это действительно две тысячи восемьдесят шестой?

– Идите сюда, Перри. – Она подошла к стене рядом с камином, и новая секция стены отъехала в сторону.



«Как неприятно, – подумал Перри, – все соскальзывает и уезжает». Теперь перед ним находились полки с книгами. Диана протянула ему тонкую книжку. «Астрономищеский альманак и эфмериды 2086», – прочитал Перри. Затем она выудила старинный том с пожелтевшими от времени страницами. Открыв его, Диана указала на титульный лист: «Галиот Господень, Синклер Льюис, 1 е издание, 1947».

– Убедились?

– Видимо, у меня нет выхода. О боже! – Перри бросил сигарету в огонь и принялся нервно вышагивать по комнате.

– Слушайте, у вас здесь есть алкоголь? – спросил он, наконец остановившись. – Можно мне выпить?

– Выпить что именно?

– Виски, бренди, ром – что угодно с дозой стимулятора.

– Думаю, я смогу вам помочь. – Диана снова побеспокоила Деметру и вернулась, держа в руках бутылку в форме куба, наполненную янтарной жидкостью. Она налила на три пальца этой жидкости в чашку и добавила маленькую желтую таблетку.

– Это что?

– Суррогат ямайского рома и легкий транквилизатор. Угощайтесь. У меня появилась идея.

В дальнем конце комнаты Диана уселась на диван и вытянула из стены небольшую панель, похожую на переднюю панель выдвижного ящика. Подняла квадратный экран со стороной сантиметров тридцать и нажала несколько клавиш. Затем произнесла:

– Архивы Лос Анджелеса? Говорит Диана 160–398–400–48А. Запрашиваю поиск по газетам Лос Анджелеса и Коронадо за 12 июля 1939 года, заметки об автомобильной аварии с участием офицера флота Перри Нельсона. Наценка за срочность допускается. Бонус за результаты в течение получаса. Сообщить по готовности. Спасибо, отключаюсь.



Оставив ящик снаружи, она вернулась к Перри.

– Придется нам немного подождать. Не возражаете, если я теперь открою вид?

– Нисколько. Я и сам не прочь взглянуть.

Они уселись в западном конце комнаты, где перед тем ели, и ставни раскрылись. Послеполуденное солнце приближалось к склону горы. В каньоне лежал снег, а сквозь кроны елей струился янтарный солнечный свет. Они сидели молча и курили. Диана налила себе чашку суррогата и время от времени подносила ее к губам, делая глоток. Наконец на ящике замигала зеленая лампа, прозвучала сочная нота гонга. Диана нажала на кнопку рядом с собой и заговорила:

– Диана 400–48 на связи.

– Сообщение из архивов. Результативно. Запрашивается местоположение.

– Станция Телевид Рино, доставка пневмопочтой, пункт назначения G610L 400–48, наценка за срочность по всему маршруту, бонус за доставку в течение десяти минут. Спасибо. Отключаюсь.

– Вы сказали – Рино. Это рядом с нами?

– Да, мы примерно в тридцати километрах к югу от озера Тахо.

– А в Рино все еще можно быстро развестись?

– Быстро развестись? О нет, Рино теперь совсем не то место, ведь разводов больше не существует.

– Не существует? А что же делать мужу и жене, если они не уживаются?

– Не жить вместе.

– Довольно странно в том случае, если один из них снова влюбится, вам не кажется?

– Нет, поймите же, Перри… Сколь многому вас нужно научить! Не знаю, с чего начать, так что я, наверное, просто рвану вам навстречу и попытаюсь отвечать на ваши вопросы. Для начала – никакое юридическое соглашение не нарушается, по крайней мере, в том виде, в каком вы это понимаете. Существуют домашние контракты, однако они не связаны с браком в религиозных или сексуальных аспектах. И любой из таких контрактов подвержен тем же процедурам, что и любой светский контракт.

– Но разве это не приводит к запутанным ситуациям, семья распалась, дети непонятно чьи? Как же дети? Кто их обеспечивает?

– Разумеется, они сами себя обеспечивают – на свое наследство.

– На свое наследство? Не может же быть наследства у всех.

– Но они… Ох, слишком сложно. Придется мне раздобыть для вас кое какую историю и кодекс обычаев. Все эти вопросы связаны с глубокими изменениями в экономике и социальном строе. Позвольте спросить, чем был брак в ваше время?

– Чем был? Гражданским контрактом между мужчиной и женщиной, и часто этот контракт подкреплялся религиозной церемонией.

– И что оговаривалось в этом контракте?

– Множество вещей, которые в явном виде не упоминались. Согласно такому контракту двое жили вместе, женщина, если можно так выразиться, трудилась для мужчины, а он поддерживал ее материально. Они спали вместе, и никому из них не положено было иметь интрижки на стороне с кем либо еще. Заведя детей, поддерживали их, пока те не вырастут.

– И какие же цели преследовали подобные договоренности?

– Полагаю, это делалось в основном для блага детей. Их оберегали… Им давали имена… И женщин защищали и поддерживали и заботились о них во время беременности.

– А мужчине что с того?

– Ему что ж? Семья и быт, и кто то, кто для него готовит, и тысяча других приятных мелочей, и, если вы простите мне эту подробность, женщина, с которой можно спать всегда, когда захочется.

– Давайте начнем с конца, всегда ли именно с ней он хотел спать, как вы затейливо выразились?

– Да, полагаю так, а иначе он, наверное, не попросил бы ее стать женой. Нет, Богом клянусь, я знаю, что это неправда. Возможно, это так и было, когда они только поженились, но я чертовски хорошо знаю, что большинство женатых мужчин каждый день встречают других женщин, которых предпочли бы собственным женам. Я таких навидался в каждом порту.

– А сами вы, Перри?

– Я? Я не был женат.

– Разве вам не встречались женщины, которыми вы желали бы насладиться в физическом плане?

– Безусловно. Множество.

– Тогда почему вы не женились?

– Ох, сам не знаю. Наверное, не хотел связывать себя.

– Не будь у мужчины детей, которых нужно поддерживать, и такой жены, которую нужно поддерживать, был бы брак для него путами?

– Безусловно, в каком то смысле. Она ожидала бы, что он все будет для нее делать, скандалила бы, увидев его с другой женщиной, и ожидала бы, что он станет развлекать ее сестер, двоюродных сестер и теток, и обижалась бы, если бы ему пришлось выйти на работу в день годовщины свадьбы.

– Господь милосердный! Ну и картина. Я не все ваши выражения понимаю, но звучит это невыносимо.

– Конечно, не все женщины такие, есть и хорошие боевые подруги, но в момент свадьбы это невозможно определить.

– По вашему описанию похоже, что мужчина ничего не приобретал посредством брака, кроме постоянно доступной хозяйки. И скажите ка, разве в то время не было возможности нанимать женщин дешевле, чем обходилось пожизненное содержание одной жены?

– О да, безусловно. Но нанятые женщины большинство мужчин не устраивали. Понимаете, мужчине не нравится, если женщина ложится с ним в постель только потому, что у него есть деньги.

– Но вы только что сказали, что женщины выходили замуж, чтобы их обеспечивали.

– Я не совсем это имел в виду. Дело не только в этом. По крайней мере, обычно – не только в этом. В любом случае все не так. И, кроме того, мужчины не всегда играют в эту игру. Понимаете, мужчина женится отчасти для того, чтобы получить эксклюзивные права на внимание женщины, особенно это касается ее тела. Но многие заходят слишком далеко. Брак – не оправдание для того, чтобы бить жену по лицу за два танца с другим, а я видел и такое.

– Но зачем мужчине стремиться к эксклюзивному обладанию женщиной?

– Он стремится к этому естественным образом, это заложено в него природой. И еще мужчина хочет точно знать, что его дети – законнорожденные.

– Мы в нашем времени уже не так уверены, Перри, что подобные особенности закладываются, как вы выразились, природой. А слово «незаконнорожденные» вышло из употребления.



В этот момент на другом конце комнаты вспыхнул янтарный огонек. Диана поднялась и быстро вернулась со свитком бумаг.

– А вот и они. Смотрите.



Она развернула бумаги и расстелила их на столе полке. Перри увидел, что это фотостатические копии страниц из «Los Angeles Times», «Harold Express» и «Daily News» за 13 июля 1939 года. Диана указала на заголовок.
«ФЛОТСКИЙ ПИЛОТ ПОГИБ В АВТОКАТАСТРОФЕ

Торри Файнс, Калифорния, 12 июля

Лейтенант Перри В. Нельсон, флотский пилот из Коронадо, погиб сегодня, не справившись с управлением автомобилем и вылетев за ограждение на пляж, где и разбился о камни. Лейт. Нельсон выпрыгнул или вывалился из машины и упал головой прямо на груду камней у подножия обрыва, разбив себе череп. Смерть наступила мгновенно. Мисс Диана Бервуд из Пасадены как раз загорала на пляже и едва избежала травм. Она попыталась оказать первую помощь, затем оценила высоту падения и сообщила о случившемся при помощи проезжавшего мимо автолюбителя».
Похожие заметки были и в других газетах. A «Daily News» дала врезку с Перри в униформе. Диана изучила фотографию с интересом.

– История совпадает до мелочей, Перри. А вот он не очень то на вас похож.



Перри тоже взглянул.

– Надо сказать, не так уж плохо, учитывая ограничения полутоновой репродукции.

– Удивительно, что он вообще на вас похож.

– Почему вы так говорите, Диана? Вы мне разве не верите? – На лице его отчетливо отразилась боль.

– О, нет нет. Я верю, что вы говорите буквально правду – ту, что знаете. Но подумайте сами, Перри. Голова на этой фотографии – если верить газете – уже больше века как обратилась в прах.

Перри смотрел на девушку, и в его глазах появилось выражение ужаса. Он закрыл глаза и схватился руками за голову. В таком положении он и оставался, отвернувшись, в напряженной позе, несколько минут, пока не почувствовал нежное прикосновение к своим волосам. Диана склонилась над ним, в глазах ее читались жалость и сострадание.

– Перри, прошу, послушайте. Я никоим образом не желала вас растревожить. Специально я не причиню вам боли. Я хочу быть вашим другом, если вы мне позволите. – Диана мягко отстранила его руки от висков. – Перри, с вами произошло нечто странное и чудесное, и мне оно совершенно непонятно. В некотором смысле это ужасно и определенно вселяет страх. Но могло ведь быть хуже, гораздо хуже. Мир, в котором вы оказались, совсем не плох. Я считаю, что он, напротив, дружелюбный. Мне он нравится, и уверена, что это в любом случае лучше, чем разбиться у подножия обрыва. Прошу, Перри, позвольте вам помочь.



Он дотронулся до ее руки.

– Ты хорошая девчонка, Ди, но со мной все будет в порядке. Скорее у меня просто шок. От осознания того, что весь знакомый мне мир умер, исчез. Я это, конечно, понял, когда ты сказала мне, какой год, но не осознавал, пока ты не указала мне, что и я мертв, во всяком случае, мое тело. – Он вскочил. – Но позволь! Если мое тело мертво, откуда же, во имя всего святого, я взял это? – и он хлопнул себя по боку.

– Не знаю, Перри, но у меня есть идея.

– И откуда же я взял это?

– Не об этом идея. Но мы можем начать что то узнавать в этом направлении. Пойдем. – Она открыла ящик с прибором для связи и нажала кнопку. На экране возникла симпатичная рыжая девушка. Она улыбалась. Диана заговорила:

– Рино. Пожалуйста, подключите вашингтонское справочное бюро, сектор идентификации.

– Принято, Диана. – Рыжая исчезла.

– Она тебя знает?

– Вероятно, узнала. Ты потом поймешь.

Вскоре появилось другое лицо – внимательного седеющего мужчины.

– Запрашивается идентификация, – сказала Диана.

– На кого из вас?

– На него.

– Принято. Займите положение. – Лицо исчезло, и на экране возник прибор, похожий на кинокамеру.

– Подними правую руку, Перри, – прошептала Диана. Перри так и сделал. Седой мужчина вновь возник на экране.

– Послушайте, я не могу провести анализ, если вы двигаетесь. Вы разве никогда не пользовались телефоном?

– Я, надо думать, нет. – Перри растерялся.



Легкое раздражение в голосе мужчины пропало.

– Что стряслось, друг? Утратил свою целостность?

– Надо думать, что вы бы это так назвали.

– Это другое дело. Я тебя быстро верну в норму. Тогда у тебя не будет сложностей с ориентированием. Сейчас просто делай, как я говорю. Правая рука ладонью в мою сторону примерно в двадцати сантиметрах от экрана. Ты ее наклоняешь. Поверни параллельно экрану. Так. Держи ровно. – Мягкое шипение и щелчок. – Вот и все. Полное досье или только имя и номер?



Вмешалась Диана:

– Короткое досье, пожалуйста, но развернутую последнюю статью. Станция Телевид Рино, доставка пневмопочтой, G610L 400–48, с наценкой за срочность.

– Записать на его счет, когда получу номер?

– Нет, на мой. Диана, 160–398–400–48А.

– О о! А я так и подумал, что это вы.

– Это личный запрос. – Голос Дианы был холоден и резок.



Лицо мужчины на мгновение отразило негодование, затем он стал совершенно безучастным.

– Мадам, я официально занимаю должность клерка справочного бюро. Мне досконально известны сферы публичных и личных действий, равно как и пределы моих полномочий и принесенной мной присяги.



Диана тут же растаяла:

– Мне жаль. Правда. Пожалуйста, простите меня.



Мужчина расслабился и улыбнулся:

– Конечно, мисс Диана. Вы, наверное, будете настаивать на соблюдении сферы, но, если позволите, для меня было бы честью оказать вам эту услугу.

– Нет, прошу выставить обычный счет. А вот я могу оказать вам услугу? – Она склонила голову.

Клерк в ответ кивнул.

– Вероятно, фото? – спросила она.

– Если мадам позволит.

– Мое последнее стерео. Лицо или полностью.



Мужчина лишь молча кивнул.

– Я пришлю оба. Они повстречаются с вашим отчетом в пневмопочте.

– Вы очень любезны.

– Спасибо. Отключаюсь. – И экран погас. – Ну, Перри, скоро мы что то узнаем. Но я должна отправить бедняге фотографии. Я вовсе не хотела его оскорбить, но он такой чувствительный.



Через несколько секунд она вернулась с двумя тонкими листами и принялась сворачивать их. Заметив интерес Перри, она остановилась.

– Желаешь взглянуть?

– Да, конечно.

На первом изображении было лицо Дианы в цвете, подогретое легкой улыбкой. Перри так испугался, что чуть не уронил фотографию. Полностью стереоскопический портрет создавал впечатление, будто смотришь через целлофановую рамку на саму Диану, которая стоит в метре от рамки.

– Каким волшебным способом это делают?

– Я не изучаю оптику и я не фотограф, но знаю, что у стерео действительно есть глубина. Это коллоид примерно пяти миллиметров в толщину. Снимают двумя камерами, поэтому действует только вдоль одной оси. Покрути ее вокруг вертикальной оси. – Перри так и сделал. Изображение стало совершенно плоским, хотя фотографию по прежнему было видно.

– Теперь наклони под углом примерно сорок пять градусов.



Перри испытал неприятное чувство, наблюдая, как красивые черты лица Дианы плавятся и растекаются, исчезая совсем, так что от изображения остается только блеск, похожий на блеск масла на воде.

– Нужно смотреть вдоль подходящей оси, и угол обзора невелик, но, если так делаешь, два изображения сливаются в стереоиллюзию. Мозг интерпретирует странное двоящееся изображение, поступающее от глаза, как глубину, а поскольку у нас два глаза, достигается иллюзия объема.



Перри поразглядывал изображение еще немного, поворачивая и опрокидывая его. Диана наблюдала за ним с интересом и благожелательным удивлением.

– Могу я увидеть вторую фотографию?

– Вот.

Перри взглянул на фото и сглотнул. Отчасти он уже начал привыкать к наготе Дианы, а мозг его был настолько загружен, что не успевал много внимания уделять этому вопросу, но все же он постоянно помнил об этом. И все равно был потрясен, увидев на второй фотографии – столь же жизненной, как и первая, достаточно жизненной, чтобы можно было ущипнуть, – Диану во всей ее милой простоте, и ничего сверх этого.

– Ты собираешься отправить эту, мм… э э… эти фотографии человеку, с которым только что познакомилась по телефону?

– О да, он их хотел бы иметь, а я могу себе позволить. Кроме того, я вела себя немного грубо. Разумеется, некоторые люди сочтут, что с моей стороны это нахальство – дать ему нечто столь интимное, как портрет с лицом, но мне не жалко.

– Но… э э…

– Что, Перри?

– Ох, что ж, наверное, ничего. Не бери в голову.



Чуть позже, когда Диана забавлялась с приборами в нише Деметры, зеленая лампа и гонг объявили о прибытии пакета в пневмопочте.

– Перри, достань его, а? У меня руки заняты.



Перри некоторое время перебирал ручки управления, прежде чем нашел небольшой рычажок, открывающий приемный отсек. Он принес свиток Диане.

– Прочитай вслух, Перри, пока я заканчиваю с ужином.



Он развернул свиток и сразу обратил внимание на фотографию молодого человека. Он принялся читать вслух.

– «Гордон 932–016–755–82А, гены класса JM, родился 7 июля 2057 года. Поступил в арлингтонское медицинское училище в 2075 м, одобрен перевод в институт психологии им. Адлера в 2077 м. Отобран для исследования в 2080 году, когда магистр Фифилд основал Экстрасенсорную станцию. Автор работы „Исследование девиантных данных в экстрасенсорном восприятии“. В соавторстве (с Пандит Калимоной Чандрой Рой): Протей, история эго. Адрес: Пристанище (F 2), Калифорния. Неофициально сообщается о добровольном отказе от тела в августе 2083 года; по запросу Совета Пристанища деактивирован в августе 2085 года, тело находится в Пристанище. Баланс счета на момент перевода в неактивное состояние: $11 018,32. С учетом обесценивания:$9 802,09. Счет повторно открыт: $9 802,09 за вычетом комиссии в $500. Итого: $9 302,09 (чековая книжка прилагается)».



К нижнему краю свитка крепился небольшой бумажник или блокнот. Открыв его, Перри обнаружил, что листами служат деньги, обычные деньги, лишь немного отличающиеся по размерам и внешнему виду от денег 1939 года. С обратной стороны книжки обнаружились чековые листы.

– Что мне делать с этим, Диана?

– Делать? Что захочется – использовать, тратить, жить на них.

– Но это не мои деньги. Они принадлежат этому парню, Гордон… как там его.

– Ты и есть Гордон 755–82.

– Я? Черта с два.

– И все же это ты. Справочное бюро уже подтвердило этот факт и повторно открыло твой счет. Твое тело проходит под номером 932–016–755–82А. Можешь пользоваться любым именем – Перри, Гордон или Джордж Вашингтон. Бюро с удовольствием внесет поправки в твое досье, но этот номер соответствует именно этому телу и именно этому счету, и номер они менять не будут. Разумеется, ты не обязан тратить деньги, но, если их не потратишь ты, их не потратит никто, и денег просто будет становиться больше.

– Могу ли я отдать их кому нибудь?

– Разумеется, но не Гордону.

Перри почесал голову.

– Да, наверное, так. Слушай, а что это за ерунда с добровольным отказом?

– Я не смогу дать научное объяснение, но во всех прочих смыслах это самоубийство вследствие нежелания жить.

– Так Гордон мертв?

– Нет – по представлениям тех, кто этими вещами играет. Просто его не интересовала жизнь здесь, и он выбрал жизнь в другом месте.

– Как так вышло, что с его телом все в порядке?

– Если верить отчету, тело Гордона, вот это тело, – она ущипнула его за щеки, – лежало себе спокойно в состоянии приостановленной жизнедеятельности в Пристанище, по ту сторону этой горы. Так что загадка начинает постепенно разрешаться.

Его наморщенный лоб не выказывал никакой радости.

– Да, видимо, так. Только каждая загадка объясняется посредством другой загадки.

– Перри, осталась лишь одна загадка, которая беспокоит меня, а именно – каким волшебным образом тебе удалось не сломать ногу и в придачу свою новую шею, добираясь сюда. Но я рада, что ты цел.

– Я тоже. Боже!

– А теперь мне пора за работу. – Она принялась складывать тарелки.

– Какую работу?

– Оплачиваемую. Я не из тех аскетичных душ, которые довольны чеками, полученными по наследству. Мне нужны деньги на штучки и безделушки.

– Кем ты работаешь?

– Актрисой на телевиде, Перри. Я танцую и немного пою, а иногда принимаю участие в постановках.

– Ты собираешься репетировать?

– Нет, через двадцать минут выхожу в эфир.

– Ну и ну, наверное, студия здесь совсем близко, а то ведь так и опоздать можно.

– О нет. Сигнал будет транслироваться прямо отсюда. Но тебе придется вести себя хорошо, сидеть спокойно и не задавать какое то время вопросов, иначе я действительно опоздаю. Подойди. Садись здесь. Теперь повернись к приемнику.

Вверх взлетела еще одна секция стены, и Перри оказался перед плоским экраном.

– Здесь ты сможешь увидеть передачу и одновременно смотреть, как я танцую.



Она выдвинула ящик коммуникатора и подняла небольшой экран. На экране возник весьма приятный и жизнерадостный молодой человек. На нем был шлем со вздутиями в районе ушей. Из угла рта, скривленного в язвительной улыбке, свисала сигарета.

– Здорово, Ди.

– Привет, Ларри. Это что у тебя за круги под глазами?

– От тебя – и вдруг такой вопрос! Ты ведь у нас очень чувствительная, когда речь заходит о личных делах. Мне эти круги блондиночка нарисовала.

– Левый получился кривой.

– Хватит острить, принимайся за работу, девка. У тебя все настроено?

– Ага.

– Так, проверка.



В ближнем конце комнаты зажглись огни. Диана вышла в центр комнаты, дважды повернулась, прошлась во всех направлениях, после чего вернулась к коммуникатору.

– Годится, Ларри?

– В нижнем левом углу что то светит, и, как мне кажется, это не на моей стороне.

– Я погляжу.



Она вернулась с трубкой, вынутой из под досье Гордона.

– А теперь как, Ларри?

– Норма. Что это было?

– Вот это. – Она показала ему трубку.

– Типичная тетка! Ничего правильно сделать не можете. Рассеянные и без…

– Ларри, еще одна твоя шуточка, и я донесу на тебя за атавизм неандертальского характера.

– Остынь, крошка. У тебя сверхвеликолепный мозг. Обожаю тебя за твой интеллект. Время на исходе. Музыка нужна?

– Включи ка погромче. Хорошо, выключай.

– И чем сегодня будешь кормить толпу, Ди?

– Пища для избранных. Посмотри и ты – вдруг умные мысли появятся.



Ларри сверился с приборами.

– Занимай позицию, девчонка. Я отключаюсь.



Диана быстро перешла к центру комнаты, и огни погасли. Крупный экран рядом с Перри внезапно ожил. Цветное стереоизображение молодого мужчины раскланивалось и улыбалось и, наконец, произнесло:

– Друзья, мы снова в студии Ковра Самолета, ведем передачу из башни мемориала Эдисона, что у озера Мичиган. Сегодня вы увидите свою любимую исполнительницу танцев в стиле модерн, прекрасную Диану. Она представит еще одну строфу из Поэмы Жизни.



Краски на экране растеклись, затем переплавились в светло синий оттенок, и одна высокая кристально чистая нота проникла в уши Перри. Нота задрожала и разрослась в минорную мелодию. Перри почувствовал, как им овладевает печаль и ностальгия. Постепенно оркестр подхватывал тему, придавал ей насыщенности, а цвета на экране сменялись, смешивались, создавая причудливые образы. Наконец цвета растворились, экран потемнел, а гармония покинула мелодию, и осталась лишь одинокая скрипка, тягуче поющая в темноте. Тусклый луч света возник на экране и обозначил маленькую фигуру далеко на заднем плане. Она лежала ничком, вялая, беспомощная. Музыка передавала чувство боли, чувство отчаяния и всепоглощающей усталости. Но была в звучании и вторая тема, которая призывала бороться, и фигура слегка пошевелилась. Перри обернулся, и ему пришлось взять в себя руки, чтобы тут же не броситься спасать это жалкое и несчастное создание. Диане нужна помощь, подсказывало ему сердце, иди к ней! Но он сидел тихо, он смотрел и слушал. Перри мало понимал в танцах, и еще меньше в танцах как высоком искусстве. Его уровень заканчивался собственным участием в бальных танцах и наблюдением за тем, как исполняют чечетку. Погруженный в глубокую признательность, он смотрел на грациозные и с виду совершенно не требующие усилий движения девушки, совершенно не осознавая, как много для такого исполнения требовалось тренировок, учебы и гения. Постепенно он начал понимать, что ему рассказывают историю человеческого духа, историю о храбрости, о надежде и любви, преодолевающей отчаяние и физическую боль. Он вздрогнул, когда в завершение танца Диана упала на спину, лицом к небу, раскинув руки. Ее глаза сияли, она радостно улыбалась, в то время как единственный источник теплого света омывал ее лицо и грудь. Таким счастливым – счастливым и спокойным – он не чувствовал себя с момента своего прибытия.

Экран потемнел, а затем снова возник вездесущий молодой человек. Диана разорвала связь, прежде чем он успел заговорить, включила освещение в комнате и повернулась к Перри. С удивлением он увидел, что она взволнованна и как будто стесняется.

– Перри, тебе понравилось?

– Понравилось? Диана, это было невероятно, восхитительно. Я… у меня нет слов.

– Я рада. А теперь мы поедим и поболтаем еще.

– Но ты только что обедала.

– А ты не слишком внимательно смотрел на меня, когда мы обедали. Перед танцем я никогда много не ем. А вот теперь – наблюдай – я, наверное, разбросаю еду по полу и наброшусь на нее, как животное. Ты голоден?

– Нет, пока нет.

– Ты смог бы выпить чашку шоколада?

– Да, спасибо.

Несколько минут спустя они сидели на диване. Диана – поджав под себя ноги, в одной руке чашка с шоколадом и исполинский бутерброд в другой. Она ела сосредоточенно и жадно. Перри с удивлением подумал, что вот эта голодная маленькая девчонка еще несколько минут назад была тем неземным восхитительным созданием. Она доела, икнула, сама этому удивилась и тихо сказала:

– Прошу прощения. – Затем она подцепила пальцем каплю майонеза, упавшую ей на живот, и перенесла эту каплю в рот. – Итак, Перри, давай ка сверим часы. На чем мы остановились?

– Понятия не имею. Я знаю, где я и какой сейчас год, а ты говоришь мне, что знаешь и кто я. Гордон бип бип бип и шесть нулей, с таким же успехом я мог быть новорожденным, потому что все равно не знаю, что со всем этим делать.

– Все совсем не настолько плохо, Перри. У тебя теперь, помимо личности, есть и симпатичный счет. Небольшой, но адекватный, да и твой чек с наследством тебя поддержит.

– А что это за история с чеками и наследством?

– Давай сейчас об этом не будем. Изучив экономическую систему, ты сам все поймешь. Прямо сейчас считай, что у тебя есть примерно сто пятьдесят долларов каждый месяц. Можно жить с комфортом на две трети этой суммы, если ты захочешь. А мне бы хотелось обсудить момент, который ты обозначил, как «что со всем этим делать».

– С чего мы начнем?

– Не мне решать, что тебе делать с чем либо, но, на мой взгляд, прежде всего, нужно рассказать тебе, что ты пропустил, ведь ты должен стать своим в две тысячи восемьдесят шестом. Мир изменился довольно сильно. Тебе придется узнать множество новых обычаев, ознакомиться с полуторавековой историей, некоторыми новыми приемами и тому подобным. Когда ты поймешь, где оказался, сможешь сам решить, что тебе делать, и тогда сможешь делать все, что захочешь.

– Что то мне кажется, что я к тому времени буду уже слишком стар, чтобы чего нибудь хотеть.

– Нет, я так не думаю. Можешь начать прямо сейчас. У меня есть кое какие идеи. Во первых, хотя у меня здесь и не слишком много полезных книг, есть довольно точная история Соединенных Штатов и краткая мировая история. Да, и еще словарь и довольно свежая энциклопедия. О, и я чуть не забыла, краткий кодекс обычаев, он сохранился у меня с детства. Потом я позвоню в Беркли и выпишу группу записей различной тематики – их ты сможешь проигрывать на телевиде, когда тебе захочется. Это самый легкий и полезный способ быстренько обучиться.

– Как это работает?

– Очень просто. Ты видел сегодня мое выступление по телевиду. Точно так же можно поставить запись и увидеть и услышать все, что когда либо было записано и представляет для тебя интерес. Если захочешь, ты можешь увидеть, как президент Берзовский открывает Конгресс в январе 2001 года. Или, если захочешь, можешь включить запись любого из моих танцев.

– С этого я начну. К чертям историю!

– Ты не сделаешь ничего подобного. Будешь учиться, пока не приобретешь необходимые представления. Если хочешь увидеть, как я танцую, я буду для тебя танцевать.

– Хорошо, давай прямо сейчас.

Она показала ему язык.

– Давай посерьезнее. С записями понятно. Я подумаю, кто из моих друзей сможет помочь, и попрошу, чтобы они пришли поговорить с тобой и объяснили то, что не могу объяснить я.

– Почему ты так обо мне заботишься, Ди?

– Да любой сделал бы это, Перри. Ты был болен, замерз, нуждался в помощи.

– Да, но теперь ты взялась за мое образование и хочешь поставить меня на ноги.

– Да, мне этого хочется. Ты мне не позволишь?

– Ну, позволю, наверное. Но послушай, мне разве не следует убраться из твоего дома и подыскать себе другое место?

– Перри, почему? Тебе здесь рады. Тебе здесь неудобно?

– О, разумеется, удобно. Но как же твоя репутация? Что скажут люди?

– Не понимаю, как это может отразиться на моей репутации, ты ведь не танцуешь. И какое имеет значение, что подумают люди? Они могут решить лишь, что мы компаньоны, если вообще захотят об этом думать. И, кроме того, помимо моих друзей, узнают очень немногие. Этот вопрос находится строго в сфере личных интересов. Обычай на этот счет вполне однозначен.

– Какой обычай?

– Ну, как же, тот обычай, который гласит: что делается людьми вне общественной службы или не по частному найму, приватно, если не нарушает другие обычаи. Куда люди ходят, что едят, что пьют или носят, или как они развлекаются, кого они любят или как играют, – это строго личная сфера. Так что никто не может об этом писать или упоминать в трансляциях, равно как и говорить об этом в общественных местах, не имея на то конкретного разрешения.

– Сообщение для Уолтера Уинчелла!4 Что же вы тогда пишете в своих газетах?

– Много чего. Газеты сообщают о политических новостях, перемещениях кораблей, событиях общественного значения, дают объявления о развлечениях и почти все сведения о чиновниках – их личные сферы намного меньше, это исключение из обычая. Показывают всякие новые модели одежды, обсуждают новое в архитектуре, предлагают рецепты новых блюд, объявляют о научных открытиях, а также публикуют перечни записей телевида и радиотрансляций, оповещают о последних коммерческих проектах. Что за Уолтер Уинчелл?

– Уолтер Уинчелл, не думаю, что ты в это поверишь, однако он заработал много денег в основном разговорами о вещах, которые у вас входят в эту самую сферу личного.

Диана поморщила нос:

– Отвратительно!

– Люди хавали. Но послушай, а как насчет твоих друзей? Им это не покажется странным?

– С чего бы это? Вовсе не странно. Я многих из них развлекала.

– Но у нас же нет дуэньи.

– Что такое дуэнья? Это что то вроде женитьбы?

– О боже, я сдаюсь. Послушай, Ди, давай притворимся, что мы это никогда не обсуждали. Я буду крайне рад остаться, если ты хочешь, чтобы я остался.

– Разве я уже не сказала, что хочу?



Их прервало появление огромного серого кота, который вышел на середину комнаты, спокойно принял командование, сел, аккуратно обвил себя хвостом и громко мяукнул. У него было только одно ухо, и выглядел он как закоренелый преступник. Диана бросила на кота суровый взгляд.

– Ты где шлялся? По твоему, в такое время надо являться домой?



Кот снова мяукнул.

– Так тебя теперь покормить надо? Хочешь сказать, что это просто место, где рыбу хранят?



Кот подошел ближе, запрыгнул на диван и принялся тереться головой о бок Дианы, при этом громко урча.

– Ладно, ладно. Пойдем. Показывай, где она.



Кот спрыгнул и, задрав хвост, быстро засеменил в сторону Деметры, затем сел и стал выжидающе смотреть вверх. Он снова мяукнул.

– Прояви терпение. – Диана подняла блюдо с сардинами. – Покажи мне, куда поставить.



Кот прошагал к камину.

– Хорошо. Теперь ты доволен?



Кот не ответил, он уже занимался рыбой. Диана вернулась к дивану и потянулась за сигаретой.

– Капитан Кидд. Старый пират, невоспитанный и аморальный. Он здесь главный.

– Я так и понял. Как он вошел?

– Сам себе открыл. У него своя маленькая дверка, которая открывается, когда он мяукает.

– Господи ты боже! Это что, такое теперь стандартное оборудование для кошек?

– Ну что ты. Это просто игрушка. Он же не может войти через мою дверь. Она открывается только на звук моего голоса. Но я записала, как он мяукает, когда дает понять, что желает войти в дом, и отправила запись на анализ, а замок потом настроили на этот звук. И теперь этот замок отпирает его собственную маленькую дверку. Полагаю, что двери, открывающиеся на звук голоса, тебя до некоторой степени изумляют?

– Мм, и да и нет. У нас уже были такие штуки, но без коммерческого распространения. Я видел, как они действуют. Более того, я считаю, что смог бы спроектировать такое, если бы мне пришлось.

Она удивленно подняла брови.

– Правда? Я и не подозревала, что в ваше время технические достижения зашли так далеко.

– Наша культура довольно много внимания уделяла технике, но, к сожалению, большая часть этой техники не применялась. Люди не могли себе позволить платить за то, что способны были создавать инженеры, особенно если речь идет о такой роскоши, как автоматические двери, телевидение и все прочее.

– Телевидение не роскошь. Это необходимость. Как еще держать связь? Лично я была бы без него просто беспомощна.

– Да, я верю, что ты именно так думаешь. В мое время люди что то подобное начали говорить о телефоне. Но факт все же имеет место быть. Мы знали, как создать довольно качественное телевидение, но не сделали этого, поскольку не было рынка. Люди не могли себе этого позволить.

– Не понимаю, почему нет.

– Не знаю, как тебе объяснить. Наверное, я тоже не понимаю, почему нет, разве что подсознательно. Но у нас действительно было много неиспользуемых или мало используемых знаний в механике и технике. Применение любого скачка в технике или искусстве ограничивалось отсутствием людей, способных заплатить за такое применение и желающих это сделать. Я пару лет прослужил на одном из больших авианосцев. Там были пацаны – добровольно поступившие на службу, – которые работали с совершенно удивительными техническими устройствами, механическими мозгами, способными решать наиболее сложные баллистические задачи, задачи алгебры с десятками переменных, задачи, на которые у опытных математиков уходят целые дни. А машина решала их за долю секунды и применяла решение. Так вот, более половины этих ребят выросли в домах, в которых не было ванн и центрального отопления.

– Какой ужас! Каким же непостижимым образом они оставались чистыми и здоровыми, находясь в таких домах?

– Никаким. Не думаю, что смогу описать условия жизни множества людей так, чтобы ты могла себе представить такую жизнь. Мой сокурсник по флотской академии вступил во флот, потому что устал ходить за мулом и пахать. И вот он протопал пятнадцать миль до города босиком и заснул на крыльце почтового отделения. Когда утром появился почтмейстер, этот парень записался на службу. Его выбрали для учебы в академии флота, и он стал одним из самых выдающихся молодых офицеров, экспертом по применению и проектированию такого оборудования, в сравнении с которым бледнеет твоя автоматическая дверь. Но его отец, его мать, его братья и сестры по прежнему жили в однокомнатной лачуге с земляным полом, грязные, голодные, больные, страдающие от анкилостом и малокровия.

– Зачем же правительство тратило столько ресурсов на машины для авианосцев, в то время как его граждане жили в такой отвратительной нищете?

– Ну, полагаю, у нас было что то вроде ваших личных и публичных сфер действий, Ди. Жизни этих людей относились к сфере личного действия, а национальная оборона – к сфере публичного.

– Но ведь очевидно, что это одно и то же. Любой правительственный чиновник понимает, что, если люди голодают и болеют, это для всех опасно. Даже с самой эгоистичной точки зрения: если люди болеют, они могут стать очагом эпидемии, и всем известно, что голодный человек не отвечает за свои действия и может сделать что то опасное.

– У меня нет ответа, Диана. Мы во флоте, конечно, все это понимали, так что людей держали в чистоте, заботились об их здоровье, хорошо кормили, но вряд ли можно сказать, что любой правительственный чиновник естественным образом понимает такие вещи, или люди стали намного мудрее за последние сто пятьдесят лет, или же случилось что то, что изменило прежнюю точку зрения.

– Не думаю, что мы хоть на каплю умнее, чем люди в твое время. Сомневаюсь, что можно поумнеть за четыре пять поколений. Но как можно быть такими близорукими, я точно не понимаю.

– Даже согласись чиновник с твоей точкой зрения и захоти он сделать что то, ему пришлось бы спросить: а откуда мы возьмем на это деньги? И никто ему не ответил бы. Затраты правительства и без того были уже слишком высоки.

– Откуда мы возьмем на это деньги? Ох, Перри, никогда мне не приходилось слышать такие глупости. А откуда вообще берутся деньги? Когда правительство видит, что есть потребность в обмене, само собой, оно создает деньги. У вас же это было, Перри. Вот тут, в изначальной конституции, сказано: Конгресс правомочен чеканить монету и регулировать ценность оной.

– Да, я помню эту фразу. Но в мое время получалось все иначе. Деньги создавались банками – большая часть денег, самая важная их часть. Если правительству требовались деньги и оно не могло вовремя собрать их посредством налогов, правительство занимало деньги у банков.

– Не понимаю, банки ведь часть правительства.

– В мое время было иначе. Банки были частными организациями. Возможно, уместно будет сказать, что банки были правительством. В некоторых смыслах они были сильнее правительства.

– Так можно получить только полнейшую неуправляемую анархию!

– Это она и была, по преимуществу.

– Погоди, Перри. Здесь что то не сходится. Ты прибыл из 1939 года, когда президентом был Франклин Рузвельт. В истории я ориентируюсь не очень хорошо, но знаю, что он считается первопроходцем эры новой экономики. Да у нас тут в Вашингтоне памятник ему установлен – «Рузвельт кормит голодающих».

– Да, господин Рузвельт был в курсе всего этого. Но содействия получал крайне мало, даже от тех, кому пытался помочь. Моя очередь спрашивать. Скажи ка, голодных больше не осталось?

– Разумеется, нет. Во всяком случае, в Соединенных Штатах.

– Я и говорил про Штаты. А больные есть?

– О да. Но, конечно, их не много.

– Как они живут?

– Их лечат, о них заботятся, чтобы они поправились. А что еще можно сделать?

– Безработные есть?

– Безработные? Это в смысле те, кто не работает за деньги? Конечно. Подозреваю, что в любой момент времени не более половины населения работает за деньги.

– А те, кто работает, не возражают, что им приходится работать, пока другие бездельничают?

– С чего бы это? Не могут все постоянно работать, тогда ведь ни у кого не будет времени пользоваться плодами своего труда, не будет времени тратить заработанное. Каждый работает, когда у него возникает потребность пополнить свой баланс или же, независимо от потребности в деньгах, если любит свою профессию.

– И все работают, когда захочется?

– Нет. Большинство специалистов работают регулярно, потому что им это нравится. Возьми, к примеру, хирурга. Он работает сорок недель каждый год. Он известен и любит свою работу, так что в отпуске он будет столь же занят, как работая за деньги. С другой стороны, я работаю сейчас каждую неделю и уже довольно давно раз в неделю выхожу в эфир, как сегодня, а есть еще записи для постановок и песни.

– Этот эфир и есть вся твоя работа?

– Мне приходится много репетировать, и от меня ждут каждую неделю нового танца.

– А как насчет неспециалистов, различных ремесленников и разнорабочих, торговцев и тому подобных?

– Кто то работает постоянно, кто то время от времени. Очень многие люди работают несколько лет подряд, а затем уходят. Некоторые не работают вовсе – во всяком случае, за деньги. У них простейшие вкусы, их устраивает жизнь на наследство, – это, скажем, философы, математики, поэты. Правда, таких не очень много. Большинство людей работает хотя бы иногда.

– Диана, в Штатах теперь социализм?

– Никак нет, если под социализмом ты подразумеваешь, что заводы, магазины, фермы и прочее принадлежит правительству. Такое правительство в Новой Зеландии, и, на мой взгляд, оно работает довольно хорошо, но, по моему, американскому темпераменту этот строй не подойдет. Ты пойми, Перри, я не экономист. У меня есть приятель из калифорнийского университета, вот он экономист. Я попрошу его, после того как ты обновишь свои знания по истории, выбраться к нам, и он сможет ответить на все твои вопросы. И, между прочим, чтобы тебе получить записи завтра, мне бы надо их заказать. – Она шагнула к коммуникатору.



Перри слышал, как она звонит в калифорнийский университет в Беркли.

– Ты сможешь сделать заказ столь поздним вечером? – спросил он.

– Наверное, нет, не заплатив излишне много сверху. Я просто оставлю сообщение, и они займутся заказом завтра, прямо с утра.

– Как это делается?

– Есть два способа. Записываю свой голос или пишу при помощи телеавтографа. Перри, ты хочешь увидеть, как работает телеавтограф?

Он встал с ней рядом.

– Они не очень то изменились.

– Хочешь сказать, что в 1939 году вы уже умели передавать письмо на расстояние?

– Ага. Они не очень часто использовались, но я помню, как видел один в Канзас Сити, на станции Юнион. Он использовался для передачи расписания поездов.

– Хм, возможно, наши механические чудеса удивят тебя не так сильно, как я предполагала.

– Уверен, я найду много удивительного для себя. Но не забывай, Ди, я ведь был инженером, хоть и в 1939 году. А ты, прежде всего, творческая личность. Меня может не впечатлить то, что впечатляет тебя.

– Наверное, это правда.

Она медленно писала на телеавтографе, иногда останавливаясь, чтобы подумать. Наконец она поставила подпись и закрыла машину.

– Для начала сойдет. Я заказала еще и общий каталог, чтобы ты мог отобрать записи, которые заинтересуют тебя.

– А записи нужно покупать?

– Только если возникает такое желание. За их просмотр взимается небольшая плата. Если же тебе хочется оставить запись насовсем, нужно заплатить.

– У тебя есть здесь какие нибудь записи?

– О, конечно, но, если не считать моей профессиональной библиотеки, их не так много. А профессиональных записей у меня прилично, там и мои танцы, конечно, и всякие другие разного толка. А остальное – записи постановок, просто для развлечения. Хочешь увидеть некоторые из них?

– Конечно.

– Я покажу тебе, как пользоваться приемником для воспроизведения. Вот смотри. Это переключатель режима. Поворачиваешь его в положение «Воспр.». Затем вставляешь запись вот так, и крепишь край ленты к этому фиксатору. Теперь включаешь питание. Нет, погоди, не нажимай. Вот этот регулятор позволяет менять уровень громкости. Теперь включай питание.



Аппарат мягко зажужжал, большой экран ожил. Шут в пестром костюме злобно засмеялся с экрана.

– Здорово, дурачина, – заорал он, – желаешь ли ты еще одну сказочку от Тачстоуна? Тогда подходи поближе и слушай меня внимательно! Тачстоун расскажет сказку! Много много лет назад в Древней Греции жила девка с решительно чудовищным юмором. – Огромный крюк возник из за края экрана и вонзился в тело шута. Его ухмылка перешла в испуг и распалась на тысячу кусочков, которые затем собрались в надпись: «Лисистрата. Комедия манер».



Диана заметила, что Перри узнал эту вещь.

– Так ты это знаешь?

– Да. О да.

– Выключить?

– Нет, прошу.

Весь следующий час они смеялись и фыркали над нестареющим фарсом о браке и войне. Перри был особенно рад узнать Диану среди гречанок и, весь светясь, указал на свое открытие. Диана выглядела польщенной, но запротестовала, когда Перри принялся шепотом настаивать, что ей следовало отдать главную роль.

Наконец постановка подошла к своему разухабистому финалу, и машина со щелчком остановила ленту. Перри увидел, что Диана силится сдержать зевоту. Она состроила гримасу.

– Прости, я встала раньше тебя.

– Я и сам сонный.

– Готов в кроватку?

– Полагаю, что да. Где я сплю?

– Где захочешь. Можешь лечь там же, где вчера.



Перри принял предложение и удобно расположился в привычной части дивана. Девушка легла в другой части комнаты, вяло пожелала спокойной ночи, свернулась калачиком и, казалось, сразу уснула. Перри лежал на спине, закрыв глаза, и в голове его метались перепутанные впечатления и цепочки идей, каждая из которых требовала немедленного внимания. Уснуть представлялось невозможным, однако уже через несколько минут он погрузился в теплое мягкое свечение, предшествующее сну. Вскоре он уже размеренно дышал, засыпая.

Примерно через час крик ужаса прорезал комнату. Диана села и включила свет. Перри тоже сидел – побелевший, с широко раскрытыми глазами. Она подбежала к нему.

– Перри, Перри, дорогой мой, что случилось?



Он вцепился в ее руку.

– Я падал. И как будто мое падение прервалось здесь, в темноте. Я уже в порядке. Это просто плохой сон.

– Ну же, ну, все хорошо, – успокаивала его Диана. – Погоди всего минуту. Я оставлю свет. – Она отошла и быстро вернулась с чашкой той же насыщенной ароматной жидкости, которую он пил накануне. – Пей медленно.

Он прикоснулся к ее руке.

– Ди, я понимаю, что веду себя как ребенок, но не могла бы ты немного побыть со мной?

– Конечно, Перри.

Когда он допил, она легла рядом, обвила его руками и положила его голову себе на грудь.

– Теперь просто расслабься и лежи спокойно. Ты в безопасности, и я тебя не оставлю.



Через несколько минут Перри снова мирно спал. Диана, стараясь его не потревожить, отстранилась и села. Она помассировала затекшую руку, разгоняя «иголочки», и наблюдала за лицом Перри. После долгого ожидания она наклонилась и поцеловала его в губы, быстро и нежно. Он улыбнулся во сне. Затем она вернулась на свое место на диване. Теперь настала ее очередь пытаться заснуть. Почему она его поцеловала? Как глупо. Она не была влюблена в него. Разумеется, нет. Она не знала его и не испытывала к нему сильного физического влечения. В дикарей в любом случае не влюбляются. А он, по сути, был именно дикарем. Хотя не вел себя как дикарь. И все же человек, рожденный в первой половине двадцатого века, не может быть для современной девушки компаньоном. Он ведь будет наверняка эмоционально нестабилен. Он это уже продемонстрировал своим громким криком в ночи. А ведь бояться ему было нечего. «Но что, если бы я упала и разбилась насмерть?» – задумалась она. Он не был мертв, нет! Но думал, что умер. Да нет, и не думал. Все было очень запутанно. Он выглядел таким одиноким, таким болезненным! А когда потом уснул, то стал казаться таким юным, что она растаяла. Вот в чем дело, это просто была симпатия, она поцеловала его точно так же, как пушистую макушку Капитана Кидда, когда вытащила шип из его лапки. Просто симпатия. Но зачем она уговаривала его остаться, пока он обвыкнется? Для этого ведь есть специальные организации, вполне умелые и намного лучше подготовленные, чем она. Вот черт, почему она сразу не сдала Капитана Кидда, когда он впервые стал мяукать под дверью и требовать внимания? Диана, ты дурочка, и тебя из собственного дома выгонит любое животное, ребенок, мужчина или женщина, стоит им только захотеть! Разве не построила она этот дом для уединения? Разве не переехала сюда, чтобы обнажать свою душу и исследовать ее без свидетелей? И как теперь это делать? А какие у него интересные глаза! И все же он не смотрел на нее, только иногда встречал ее взгляд. Может ли быть, что он не считает ее красивой? Может быть, она уже просто стареет? Или женщины в 1939 году были более красивыми, чем теперь? Или ему так кажется? Ну и что, если кажется? Уж ей это точно не интересно!

Диана встала и сделала себе чашку успокоительного, выпила, нашла на диване новое место, свернулась в клубочек и уснула.5
следующая страница >>