Рассказу Джеральда Керша - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Рассказу Джеральда Керша - страница №1/1


«Шекспир и демон»

Виталий Максименко

Шекспир и демон

Пьеса по рассказу Джеральда Керша «Поденщик»


Историческая справка

Уильям Шекспир родился 23 апреля 1564 года в небольшом английском городке Стратфорд-на-Эйвоне. В возрасте двадцати трех лет он перебрался в Лондон и долгое время жил там. За несколько лет до смерти Шекспир вернулся в родной город. Умер 23 апреля 1616 г., похоронен в Стратфордской церкви Святой Троицы.

Все рукописи Шекспира сгорели вместе с театром «Глобус» в 1613 году; ни одного черновика, написанного рукой великого драматурга, не дошло до наших дней.

Существует гипотеза, что Шекспир не имел никакого отношения к пьесам и сонетам, опубликованным под его именем, что их написал другой человек или даже целый коллектив авторов. Если дело обстоит таким образом, то вопрос об авторстве бессмертных пьес – неразгаданная до сих пор загадка.

Пролог

Место действия: кладбище близ Стратфорда-на-Эйвоне. Раннее утро.



Действующие лица: Могильщик, Путник. Путник – пожилой горбатый мужчина в черном одеянии. Горб его не выглядит настоящим. В нем что-то постоянно попискивает и скрипит.

Могильщик (копает и напевает песенку):

Бери лопату и кирку,

И новый саван шей,

И рой могилу старику

На водворенье в ней1.

Путник: Скажи-ка, приятель, что это ты делаешь?

Могильщик: И вам доброго утречка, сэр.

Путник (в сторону): Ах, да, это же старая добрая Англия. Вежливость – первая добродетель. А сколько сейчас времени? (Смотрит на наручные часы). Шесть тридцать утра, двадцать пятое апреля тысяча шестьсот шестнадцатого года.

(Могильщику): Здравствуйте, любезный! Так всё-таки, что вы делаете?

Могильщик: Не поверите, сэр. Копаю.

Путник: Это я вижу. А для чего вы тут копаете?

Могильщик: Правильнее будет сказать не «для чего», а «для кого».

Путник: То есть? Э-э, для кого?

Могильщик: Для себя. Выкопаю – мне за это хорошо заплатят. Выходит, что для себя.

Путник: Прекрасно, прекрасно. А это там, на холме, не церковь ли Святой Троицы… э-э…города Стратфорд-на-Эйвоне?

Могильщик: Совершенно верно, сэр. Она самая.

Путник: Сегодня там должны отпевать одного человека. Его имя Уильям Шекспир. Вы были с ним знакомы? Знаете о нем что-нибудь?

Могильщик: Не уверен, сэр.

Путник: Ах, ну конечно! Вам по правилам вашей эпохи… полагается. Запамятовал. Сейчас! (Роется в карманах). Вот! (Дает Могильщику монету. Тот пробует ее на зуб, уважительно разглядывает. Затем прячет за пазуху)

Могильшик: Благодарствую, сэр! Вы очень добры, сэр! Вот если сразу бы так, мы б сэкономили кучу времени. Сегодня будет служба по одному богачу из Нью-Плэйс. А фамилия его вроде Шэксбёрд, или Шаксберри, не помню. А может и Шекспир. Он приехал к нам из Лондона, а там был не то ростовщиком, не то законником. Да все они одним миром мазаны. Прости меня, господи! И упокой его душу. Но это позже. Отпевание, то есть, будет попозже. А я копаю этому самому Шекспиру могилу.

Путник: Но зачем вы тут копаете? Ведь этого богача в церкви должны хоронить.

Могильщик: Если б я знал. Может, он будет лежать сразу в двух могилах? Или, как одна надоест, пойдет в другую?

Путник: (В сторону). А! Возможно именно это его настоящая могила! Вот она где… А тайник можно было бы устроить прямо здесь. Неплохое место. (Могильщику) Да, а почему вы решили, что это для того богача?

Могильщик: Дык, если б не для него, чего бы тогда вдова мне заказ делала? Нет уж, будьте уверены, ему, как есть ему. И тут, и в церкви. Что за человек такой?

Путник: Да ничего особенного. Пустышка. Хотя шуму он наделал немало. Вернее наделает. А я ведь верил в него. Последний, кто защищал доброе имя Шекспира. А все эти выскочки только смеялись надо мной. Говорили, как мог этот малообразованный буржуа написать все эти прекрасные вещи. Мол, писали другие, а он присвоил всю славу себе. В какую же глубокую лужу сел я с этим Шекспиром. Но ничего, еще посмотрим, кто будет смеяться последним. Главное, найти местечко понадежнее для тайника. А потом я вернусь, и они попляшут у меня, все, кто не верил в Шекспира из Стратфорда!

Могильщик (озадаченно): Чего?

Путник: Ничего-ничего. Продолжай, братец. (Уходит).

Могильщик: Странный тип, подозрительный. Никак из тайной полиции. А может, и еще кто похуже. Кто ж таков этот Уильям Шекспир? Что был за человек? Уж самому стало интересно… Эх, да черт с ними со всеми, пора заканчивать работу. (Плюет на руки, вновь принимается копать, напевая).

И рой могилу старику

На водворенье в ней…
Акт первый

Сцена первая

Место действия: Кабинет Шекспира. Значительную его часть занимает письменный стол. На столе – большая бутыль, два стакана, какие-то бумаги, перья.

Действующие лица: Уильям Шекспир и Бенджамин Джонсон.

(Входят Шекспир и Джонсон. Садятся за письменный стол).

Шекспир: (трясущимися руками наливает вино) Доктор говорит, если я и впредь буду пить по утрам шерри, долго мне не протянуть. (Передразнивая доктора) «Предупреждаю, это самоубийство, самоуничтожение!.. Известно ли вам, что самоубийцы попадают в ад?» – каркает этот ворон. А я ему и говорю: «Если я попаду в ад, то, боюсь, дьяволу от меня будет мало радости. Во мне и так всё давным-давно перегорело. «Вы прожили греховную жизнь, – бубнит этот зануда, – и теперь расплачиваетесь за нее». Каков, а?! Ты когда-нибудь такое слышал? Я – и греховная жизнь! Скажи ты, друг Бенджамин, было у меня время грешить? Да, я виновен, я не был настоящим отцом моим бедным дочуркам… и мужем моей бедной жене. Но всё это из-за… Да что тут говорить, Бенджамин, ты-то ведь знаешь, что такое театр!

Джонсон: На горьком опыте, друг мой, на горьком опыте. А вот для тебя, как хочешь, дело обернулось не так уж плохо. Тебе даже завидуют: посиживаешь, как джентльмен, в кругу семьи, в собственном доме, ни пенни за него не должен да еще отложено на черный день, и пить-есть тебе подает прислуга; а в Лондоне, между прочим, добрая половина нашей братии перебивается с хлеба на воду.

Шекспир: Бенджамин Джонсон! А ты знаешь хоть кого-нибудь, кто б еще так работал? Кто платил больше и получал меньше?! А ведь у меня тоже была мечта! Но всё обман, поверь мне, всё ложь. И знаешь, кто нас обманывает? Мы сами. Каждый человек всю жизнь сидит в темнице – в пещере своего косного разума. Мы видим только то, что хотим увидеть, а не то, что есть на самом деле. Над нашим разумом властвуют демоны! Они пленяют взор блистающими миражами и льют в уши сладкие песни сирен. Они манят нас к вершинам побед, а ведут к бездне отчаяния.

Джонсон: Да где ты этого наслушался? Уж не от того ли плюгавого коротышки, который любит отираться у «Глобуса» и болтает без умолку всякую философическую чепуху? Как его…

Шекспир: Как бы ни так. Всё наоборот. Помнится, я так и сказал ему – ну, тому типчику – наш разум пленен идолами, а он уставился на меня, разинув рот, и стоит, столб столбом. Сам как идол.

Джонсон: Бэкон его зовут, того коротышку. Точно, Френсис Бэкон.

Шекспир: Ну, может быть. Не помню. Да ну его…

(Шекспир глубоко вздыхает, Джонсон, не удержавшись, вздыхает вслед за ним).

Я вздыхаю – ты вздыхаешь тоже. Ты зевнешь – и я зевну. Однако я зевну не потому, что чувствую твою усталость, точно так же как и ты вздохнул вовсе не оттого, что знаешь мою печаль. Да, друг любезный, заразительно всё, кроме разума… Ты сам видел в театре: засмеется один – и все смеются, заплачет один – все плачут; и если какой-нибудь дурак, почуяв дым, закричит: «Пожар!» – то они, повинуясь неодолимой потребности обезьянничать, затопчут насмерть своих лучших друзей… Да, именно так: они – обезьяны! Или их ближайшие родственники. Знаешь, Бен, если бы у меня достало смелости, я бы написал комедию, в которой наш праотец согрешил бы не с Евой, а с обезьяной. Представляешь? Что все ужимки и повадки человеческие – суть отражение обезьяньей природы.

Джонсон (испуганно): Ох, не советую! Давай, старина, выкладывай, что гнетет твое сердце, что за вес – не новых ли пьес? За рифму извини, это я не нарочно. Излей мне свою душу, Уил, облегчи ее!

Шекспир: На Востоке говорят, будто душа человека – в его желудке. Я в это верю!

Джонсон: В голове душа, в голове! (Стучит себя по лбу).

Шекспир: Спокойно, спокойно. Налей себе еще. Душа… Когда-то ожидание добрых вестей я превратил в сонеты; в моем сердце жила надежда, и где как ни в сердце должна была обитать моя душа? В другой раз любовное разочарование обернулось искрометной речью; так что же, душа переметнулась в органы размножения? И опять же: сколько раз добрый кусок говядины прибавлял мне смелости и вдохновения. Выходит, душа все-таки в животе?.. Душа… она повсюду. А теперь, когда болит у меня под ложечкой, душа моя – в желудке и терпит там муки ада. А ты говоришь – в голове! Можно понять, почему ты так думаешь: однажды вечером ты лег в постель с вдохновением, а проснулся с головной болью. И будет ли обратный обмен – кто ведает.

Джонсон: Да с чего ты взял, что душа помещается в желудке? Кто тебе это сказал?

Шекспир (шепотом): Горечь.

Джонсон: Горечь?

Шекспир: Горечь, любезный Бен. Горечь мне об этом нашептала. Она вот тут (тыкает пальцем в область солнечного сплетения). Море горечи, океан желчи.

Джонсон (заинтересовано): И что же она тебе еще сказала?

Шекспир: «Ты дурак, Уильям», – вот что. «Старый дурак». И ты, Бен, тоже… Ты наливай-наливай.

Друг мой Бенджамин, ты же знаешь, для себя я пишу медленно. Оно рождается в муках неимоверных, в труде кропотливом, мое долгожданное, прекрасное дитя. Я… я пишу его всю жизнь. А тут заявляются с пьесой какого-то стихоплета Кида – или как его там, про какого-то там сумасшедшего принца – и просят, чтобы я переписал ее наново, с монологами и умными репликами для другой обезьяны, вставшей на задние лапы и вообразившей о себе невесть что. Мой сокровенный труд побоку, и снова корпи – над такой дребеденью, как «Гамлет, принц Датский».

Джонсон: Читал я и худшие пьесы.

Шекспир: Ты не только читал, но и писал худшие! А я… я мог сделать такое!.. Ты не поверишь, Бен… (Умолкает ненадолго).

Горечь. Она как душа. А может быть, моя душа как горечь. Разлита повсюду, но больше всего ее здесь. (Указывает себе на живот).

Ты доволен собой, Бен, ты пропел свою песню. Но я другой, я Уильям Шекспир, и я умираю, еще не научившись не то что петь, а даже насвистывать; умираю в… Ну попробуй, вообрази себя на моем месте. Бербеджу нужна хорошая роль – я пишу ее для него и клятвенно себе обещаю: «Как получу деньги, сразу сажусь писать для себя!». А дома ждут голодные рты, а для себя я пишу медленно, а наши актеры, Том, Дик и Гарри уже целую вечность сидят без роли. А ты знаешь, что такое – актеру сидеть без роли. Когда от голода в кишках завывают тысячи волынок, и жена кусает тебя за ухо так, словно хочет его отгрызть. Ты ведь знаешь, Бен!

Джонсон: Еще бы мне не знать, Уил! Экая мерзость, когда дома ни корки хлеба, да что хлеба, черт с ним! Ни капли вина! Это ж разве жизнь!

Шекспир: И я вновь откладываю свой замысел, свое дитя и строчу какого-нибудь «Тита Андроника» для Гарри, Тома и Дика. И как плут-должник водит за нос простофилю-кредитора, так я всё время успокаиваю себя: «Завтра, завтра, завтра». Но мой кредитор – не простофиля. Нет. От него не спрячешься. Он скоро явится и спросит меня: «Что ты, Уильям, сделал, чтобы заплатить мне?». И что я предъявлю? Горсть грошовых комедий? Полфунта слезливых историй, которые переписывал за другими?

Нет, Бен, ты не можешь влезть в мою шкуру, обуть мои башмаки, понять, как это…

Джонсон: Эх, Уил! Не убивайся ты так. Даст бог, еще напишешь свою лучшую пьесу. Да и вообще, не бери в голову. Тем более, ты говоришь, что душа не там, а в желудке.

Шекспир: Слушай, а может, ее вообще нет?

Джонсон (настороженно): Кого?

Шекспир (шепотом): Души?

Джонсон (с возмущением): Да в своем ли ты уме?

Шекспир (заговорщицки подмигивая): А в чьем, по-твоему, я уме? Именно в своем, собственном. Из него непросто выбраться.

О! Ну-ка, дай стакан.

Джонсон (подозрительно): Зачем?

Шекспир: Дай, я тебе кое-что покажу. Баловался тут на досуге…

(Джонсон пододвигает свой стакан Шекспиру. Тот накрывает стакан платком, делает пассы, дует на платок)

Хоп! (Снимает платок, вино из стакана исчезло)

Джонсон (вытаращив глаза): Ух ты! Ловко ты!.. Куда оно делось?

Шекспир (самодовольно): Сейчас мы его вернем.

(Вновь накрывает стакан, делает пассы)

Хоп!

(Стакан пуст).



Джонсон: Что?.. Где?..

Шекспир: Сейчас…

(Нахмурившись, вновь «колдует» над платком)

Вот!


(Вино так и не появляется).

Джонсон (обиженно пододвигает стакан к себе): Ну, так каждый может, выдуть у друга вино. Нет бы подлить…(Заглядывает в бутылку) Ведь только что была полна. А теперь и тут пусто.

Шекспир (угрюмо): Вот так и душа…Кажется, только что была полна, только что была… (Ставит на стол новую бутылку).

Джонсон (открывает бутылку, собирается разлить вино по бокалам, но останавливается): Может, на сегодня хватит? Цвет лица у тебя нехороший. И доктор сказал…

Шекспир: К дьяволу этого коновала! Не напоминай мне о нем! Наливай, Бен! Всё, что было – прошло. Значит, надо добавить, чтобы стало светлее, хотя бы на миг2.

(Пьют. Шекспир морщится, прикладывает руку к животу. Потом откидывается на спинку стула. Звучит музыка. Меркнет свет).

Конец первой сцены

Сцена вторая

Место действия: сцена театра «Глобус». Посреди сцены стоит стол из кабинета Шекспира, а также два стула. На сцене царит полумрак.

Действующие лица: Шекспир; женщина в сером плаще и капюшоне.

Шекспир (расхаживает по сцене. Женщина в сером следует за ним тенью. Он ее не замечает. Обращается к зрителям): Итак, на чем я остановился? Ах да.

Не пилите воздух этак вот руками, но всем пользуйтесь в меру. Даже в потоке, буре и, скажем, урагане страсти учитесь сдержанности, которая придает всему стройность. Как не возмущаться, когда здоровенный детина в саженном парике рвет перед вами страсть в куски и клочья, к восторгу стоячих мест, где ни о чем, кроме немых пантомим и пустого шума не имеют понятия. Избегайте этого. Однако и без лишней скованности, но во всем слушайтесь внутреннего голоса. Двигайтесь в согласии с диалогом, говорите, следуя движениям, с тою только оговоркой, чтобы это не выходило из границ естественности. Каждое нарушение меры отступает от назначения театра, цель которого во все времена была и будет: держать, так сказать, зеркало перед природой, показывать доблести ее истинное лицо и ее истинное - низости, и каждому веку истории - его неприкрашенный облик3.

Ах, черт! Откуда это тут? (Шекспир натыкается на стол). Уберите немедленно!

(Пытается сдвинуть стол, Женщина в сером ему помогает, но у них ничего не получается).

Шекспир: Ну и ладно.

(Садится за письменный стол, обращается к пустующему стулу).

А помнишь, Бен, эту…ну эту… «Ромео и Джульетту»? Нет? Помнишь? Неважно. Никуда не годится! Что за дешевые трюки, нелепые позы! Как перо осмелилось вывести подобное, как стерпела бумага! Ох-хо! А ведь я мог написать стоящую пьесу. Я был тогда полон вдохновения, оно переливалось через край, как пивная пена из кружек нерадивого трактирщика. Но моя старушка Энн нуждалась в деньгах, ей ведь надо было чем-то кормить наших малюток; и сам я был по горло в долгах. Поэтому пришлось взяться за первый подвернувшийся расхожий сюжетец. На нем можно было подзаработать, вгоняя в слезы торговок с набережных Темзы. И ведь не всё там плохо, согласись. Ведь были искры настоящего искусства, Бен! Ох, опять!

(Шекспир прикладывает руку себе к животу, страдальчески морщась. Женщина в сером неожиданно выглядывает из-за спины Шекспира, наклоняется, приблизив голову к его животу, словно обнюхивает; затем, подняв голову, внимательно всматривается в его лицо. Тот на секунду встречается с ней взглядом, потом отводит глаза, трясет головой так, будто ему что-то привиделось).

Только я хотел засесть за свою, понимаешь, за свою пьесу, как король – он ведь помешан на ведьмах и тому подобных бабушкиных сказках – требует пьесу про ведьм! (Вскакивает, возбужденно проходится по сцене. Женщина в сером следует за ним) Пошли их к дьяволу, скажешь ты, пошли его домой, в Шотландию, вместе с его ведьмами, призраками и научными трактатами, и занимайся своим трудом – так ведь? Брат мой Бен, я не мог: я слишком хорошо помнил холод и голод, да и в глазах актеров было что-то от голодных борзых. Опять, моё детище побоку, а вместо него на свет появляется «Макбет», жалкая, никудышная писанина.

Что ты говоришь? Ничего? А что ты все молчишь да молчишь, Бен? А? Ты как будто не здесь. Да ты со мной или…

(Согнувшись вдвое, вцепляется рукой в живот и стонет) Что вы со мной делаете?! Вот тут – в самой середине, пальца на три выше пупка, такое чувство, будто я проглотил гнездо крысят. Они растут, и с ними растет их аппетит. Я их пища! Я ваша пища! (Указывает на зрителей, затем машет рукой, будто прогоняя их). Вон! Все вон! Уходите! Уходите и не возвращайтесь!

Конец Первого Акта

Второй Акт

Действие первое

Место действия: то же.

Действующие лица: те же.


(Шекспир сидит за столом. Говорит, обращаясь к зрителям)

Душа! Можете смеяться, сколько влезет, над тем, что вместилище души желудок; по правде говоря, я не знаю, что такое душа и где ее вместилище, но одно могу сказать точно: желудок – это сердце сцены. Мне доводилось писать да и играть в холоде и голоде, доводилось видеть, как в холоде и голоде писали и играли лучшие, чем я. И мне не раз доводилось видеть зимними вечерами, как хорошие актеры забывают реплики и теряются только потому, что они не поели горячей пищи. (Наливает себе вино) Пей, Уилли, пей, пока пьется!

Женщина в сером: Пей, и дьявол тебя доведет до конца!..

Шекспир (вскочив и едва не опрокинув стул): Кто здесь?! Что?.. Кто вы, леди? (немного придя в себя) Что вы тут делаете? Женщине здесь не место.

Женщина в сером: За «леди» спасибо. Хоть я и не уверена, что ко мне применимо это обращение. А что я тут делаю? Так это вас надо спросить. Вы всех отсюда выгнали, у вас в голове теперь пусто и темно. (Движением руки обводит помещение). А меня вы прогнать не в силах. Я уже давно следую за вами по пятам. Так что можете считать меня своей самой преданной поклонницей.

Шекспир: Да кто же вы?

Женщина в сером: Вот вы сидите сейчас со своим другом, беседуете. Пьете. А врач вам запретил. Самоубийство, говорит, натуральное, если не остановитесь. А самоубийство – это тяжкий грех. Так что поберечь бы вам надо желудок. А то, как бы душу не загубить. А, впрочем, уже поздно.

Шекспир: Что «поздно»?.. Прошу вас, немедленно покиньте сцену. Скоро вернутся актеры (указывает на зрителей), мы будем репетировать новую пьесу. И вы тут совершенно…

Женщина в сером (улыбаясь): Ты думаешь, актеры любят тебя? Думаешь, любят, благодарны по гроб жизни и всё такое?.. Ошибаешься. Они тебе завидуют. Завидуют твоему успеху, твоему благополучию. Они за глаза называют тебя скрягой, пауком, который всё гребет под себя. И деньги, и славу. Может, ты надеешься, что тебя уважают в кругу знатных, образованных людей: все эти писатели, философы, поэты? И тут ты заблуждаешься. Они тебя презирают. Считают необразованным выскочкой, который сделал себе имя, играя на грубых чувствах толпы.

Шекспир (ссутулившись, опершись рукой о стол): Да что тебе от меня нужно, ведьма?!

Женщина в сером: Только что была леди и уже стала ведьмой. А я хотела всего лишь сказать тебе правду. Я вовсе не ведьма, но будущее тоже могу предсказывать. Но только ближайшее будущее. Вы, мистер Шекспир, не допишите своей лучшей пьесы. Да и дописывать-то нечего. Не брались вы за перо больше года. Потому как это давно вам не в радость. А в радость только пить шерри по утрам и с испугом прислушиваться к животу: утихнет или наоборот, разгорится в нем адское пламя.

Шекспир: А вот тут ты врешь! Врешь! Да, я не написал своей лучшей пьесы. Не написал, мне не хватает на это сил, руки дрожат, глаза слезятся. Но я… я сочинил ее. Она здесь – в голове! Зачем мне ее записывать, я помню всё наизусть. И сейчас… сейчас мы ее сыграем. (Вскакивает на стул, затем на стол). О, это поистине великая пьеса! И очень поучительная… А ты мне поможешь – подыграешь.

Женщина в сером: Но женщинам нельзя участвовать в спектаклях, а я ведь в некотором роде…

Шекспир: Отбросим условности. Сегодня мужчины на сцене изображают женщин, а завтра, быть может, всё переменится – женщины будут играть роль мужчин. И может статься, не только на сцене.

Итак, действие начинается в одном маленьком городке, не важно в каком; это может быть любой провинциальный городишко. Условно назовем его, скажем, Стратфорд. Так вот, в этом городке живет юноша – тот еще повеса и шалопай. Впрочем, ничего особенного, разве что парень отличался склонностью к пустым мечтаниям, да, воображение у него было весьма богатым. Имя его… какое угодно имя. Пусть будет… пусть будет, ну, например, Уильям. Этот Уильям любил без спросу поохотиться во владениях богатых эсквайров, был не дурак выпить. А еще не дурак приударить за хорошенькими молодыми девицами. И вот однажды он приударил, он так приударил!.. Правда, девушка была не первой свежести, да и красавицей ее не назовешь. Ну вот, примерно как ты. Но что тут поделаешь? Тут уж ничего не поделаешь. Раз так получилось. Давай, вступай!

Женщина в сером: А как ее звали?

Шекспир: Кого? А, ее! Какая разница! Ее звали… ну хотя бы Энн. (Спрыгивает на пол)

Женщина в сером (снимает капюшон, надевает шляпку): Здравствуй, Уил.

Шекспир: Здравствуй, Энн. Зачем ты меня позвала сюда, в этот сад? Разве ты не видишь, что листья давно облетели, и только голые ветви стынут под хмурым небом?

Женщина в сером: Летом эти ветви укрывали нас, и теплые звезды подмигивали нам с ясного неба. И листья шелестели, убаюкивая, и ветер приятно холодил наши тела.

Шекспир: Но лето прошло, и ветер холодит уже не так приятно. Он, скорее, пронизывает до костей… Брр! Так что ты хотела сказать мне, Энн?

Женщина в сером: Уильям, ты меня еще хоть чуточку любишь?

Шекспир: Энн, ну зачем ты опять? Не начинай, ладно? Мы уже всё обговорили. Друзья, просто друзья. Ведь так?

Женщина в сером: Значит, совсем не любишь? Ну что ж, тогда нам одна дорога…

Шекспир: Куда дорога? И кому это – «нам»?

Женщина в сером: Теперь это уже не важно. Ведь ты нас не любишь. Ты нас бросил.

Шекспир: Да кого это – вас? Говори яснее!

Женщина в сером: Да что ж тут неясного? Ведь почитай три месяца прошло с той теплой августовской ночки. Пройдет еще шесть месяцев, и ты станешь папой.

Шекспир: Что?! Не может быть!

Женщина в сером: Ну раз мы тебе не нужны, то у нас с малюткой один путь – на дно Шотеррейского пруда. Там кое-где даже очень глубоко.

Шекспир: Ну что ты такое говоришь?! Ну ты что! Я… я женюсь на тебе, Энн!

Женщина в сером: Ах, Уильям, зачем тебе это? Ты еще так молод. Ты найдешь себе милую, юную девушку. А о нас с малюткой ты вспоминай хоть иногда. Помолись за нас, как-нибудь, мой любимый. Это, наверное, даже забавно – лежать на скользком, холодном дне и смотреть, как рыбы проплывают над твоим лицом. И так целую вечность!

Шекспир: Энн! Ну, старушка моя, прекрати! Не говори так! Я, в общем-то, не то, чтобы тебя бросил. А как это… ну, мне нужно было немного подумать, взять передышку, знаешь. Я… как бы люблю тебя….

Женщина в сером: Нас.

Шекспир: Вас… И женюсь… на вас.

Женщина в сером: Правда? Мой хороший мальчик еще любит свою Энни? (Прижимается к Шекспиру) Только не называй меня старушкой, Уил. А свадьбу мы сыграем в конце месяца.

Шекспир (заходя за стол и опираясь о столешницу): Ну что сказать… нет повести печальнее на свете. Пройдет полгода, у Энн и Уильяма родится дочка. Но Уильям не изменится – видать скромная семейная жизнь не про него. Он продолжит веселиться с дружками из Стратфорда и браконьерствовать в частных владениях. Через два года Энн подарит ему близнецов: мальчика и девочку. И Уильям затоскует. «Неужели, – станет думать он, – я так и буду жить в этом захолустье, превращусь когда-нибудь в добропорядочного гражданина, буду уважаемым членом общества? И умру, оплакиваемый скорбящими родными и близкими? Это будет ужасный конец!». Так он будет думать. А ведь в Лондоне – это рукой подать – жизнь бьет ключом! Деньги текут рекой, вино хлещет фонтанами, а прекрасные незнакомки раскатывают день-деньской в каретах, восседая на шелковых подушках; и только и мечтают, чтобы какой-нибудь молодой нахал забрался к ним, повалил на эти подушки и зацеловал до обморока. Но чтобы жить в Лондоне, нужно много блестящих кружочков с изображением известного лица. А как он – Уильям может заработать такие кружочки? А так – он умеет неплохо складывать слова, подбирать рифмы. Чем он, в конце концов, хуже этих столичных ученых господ? Да он и не так еще может! И он докажет! Решено! Энн, я ухожу! Где мои новые сапоги и пояс?

Женщина в сером (снимает шляпку, надевает чепчик, берет ночной горшок): Уил, куда ты? К нам вечером приедут родители, ты разве забыл? И Хэмнет опять расхворался…

Шекспир: В Лондон!

Женщина в сером: Что? В Лондон? Не понимаю.

Шекспир: И не поймешь! Глупая женщина! Ты повисла на мне свинцовым ядром, приковала к себе стальной цепью семейных обязательств. Ты думала, что связала меня по рукам и ногам? Что я весь твой? И умру тут, вместе с тобой, в этом проклятом болоте, этом постылом Стратфорде? Нет, меня ждет иная судьба! Я никогда не вернусь!

Женщина в сером: Уил, ты сошел с ума!

Шекспир: Пусть так. Сошел с этого маленького коротенького словечка, оно мне больше ни к чему. Сошел, и вновь на него не сяду! Меня ведет судьба. Я следую за ней! (Уходит со сцены)

Женщина в сером: Уильям Шекспир, вернись! Мальчик мой, куда ты? Куда ты уходишь от меня? Почему?

Шекспир (возвращается с другой стороны сцены): Вот он – Лондон! В будущем великая столица великой империи. Он пока еще грязноват, и на улицах тут пахнет не очень. Но здесь есть театр! О, театр! Страсть и погибель! Колесо, выжимающее из своих жертв пот, слезы и кровь. И, в конце концов, – душу! Пусть в провинциального юношу никто не верит, пусть над ним потешаются. Он докажет! Он поборется с этими бесчеловечными жерновами и заставит их крутиться, куда нужно ему.

Женщина в сером (приклеивает усы, надевает мужскую шляпу, садится на стул): И что же вы умеете, молодой человек? Почему я должен взять вас в свою труппу?

Шекспир: Я всё умею! Танцевать, декламировать куплеты, изображать горе и радость, жонглировать!

Женщина в сером: Мои ребята делают это намного лучше. Прощайте!

Шекспир: Мистер Хенслоу, постойте! Я написал пьесу. Она называется «Генрих VI». Вот она.

Женщина в сером: Ну-ка. И что же тут? Так, так. Мне надо прочесть это.

(После паузы)

Ну что ж, Уильям, я могу заплатить вам за эту… хм… пьесу, ну, скажем, три шиллинга.

Шекспир: Что?! Помилуйте, я рассчитывал получить за нее никак не меньше трех фунтов! Ведь это грабеж! Я корпел над ней четыре месяца, я недоедал. И за всё вы теперь предлагаете такую ничтожную сумму?

Женщина в сером: Три шиллинга – это неплохая сумма, поверьте. Очень неплохая. Но если вы отказываетесь, то, пожалуйста, можете предложить вашу пьесу кому-нибудь еще. Не думаю, правда, что кто-либо даст больше. Ну что, вы забираете? В таком случае, не смею вас задерживать…

Шекспир: Нет, нет! Постойте. Я согласен. Но у меня условие – я хотел бы сам сыграть в свое пьесе. Вы помните, я говорил вам – я умею декламировать, танцевать…

Женщина в сером: Ну хорошо, хорошо. Посмотрим, на что вы способны.

Шекспир: Уильям будет работать по двадцать четыре часа в сутки; будет слепнуть ночами над огарком свечи и куском бумаги в какой-нибудь занюханной каморке с промерзшими углами. Будет играть на сцене: и в своих пьесах, и в чужих. Будет мерзнуть и голодать, но отсылать лишний шиллинг жене в Стратфорд.

Здравствуй, Энн! Как наши дочурки? Не болеют? Я скучаю, правда, скучаю без вас. Мне снятся ручейки и холмы близ Шоттери, представляешь? И тот сад. Ты помнишь его?

Женщина в сером (убирает усы, снимает шляпу, поправляет прическу): Ах, Уил! Того сада уж год как нет. Теперь там кладбище. После чумы потребовалось много земли под могилы. В такой же могиле лежит наш маленький Хэмнет. А девочки, хвала Господу, здоровы. Растут. Недавно Сьюзен спросила меня, правда, наш папа – богач? Мол, говорят, что он ест из серебряной посуды и ему прислуживают лакеи.

Шекспир: Нет, Энн, я не богач, и тарелки у меня оловянные. Но скоро я разбогатею! Мы разбогатеем. У меня много заказов, я тружусь как невольник, как проклятый, и даст бог, мой труд не будет напрасным. Я приеду и куплю тебе и девочкам большой красивый дом.

Женщина в сером: Уил, приезжай скорее! Приезжай ко мне, Уил. Не надо дома. Бедным, больным, но только приезжай! Заклинаю тебя!

Шекспир: Ну, ну, моя старушка. Всё в порядке. Я приеду. Заскочу на Рождество. Привезу тебе материи на новые платья девочкам.

Женщина в сером: Я же просила не называть меня старушкой. Мальчик мой, ты любишь меня еще?

Шекспир: Люблю больше, чем когда бы то ни было. Но, пойми, я не могу сейчас всё бросить. Я только-только начал вставать на ноги. Но я люблю тебя, Энн. И наших девочек. Я вернусь к вам, обещаю.


Конец первой сцены

Сцена вторая

Место: то же.

Действующие лица: те же и Путник.

Шекспир (запрыгивает на стол и усаживается на столешницу): Уильям очень не скоро исполнит свое обещание. Слишком многое держалось на нем в театре. В Лондоне он получит всё, о чем мечтал: деньги, славу, признание критиков и коллег. А в придачу он заработает несварение желудка и разочарование во всём, чего добился: в славе, богатстве, а самое главное – в творчестве. Усталый и больной он вернется к стареющей жене и взрослым дочерям в родной городишко. Изредка его будут навещать старые приятели. Они будут привозить свежие лондонские сплетни и много пить. А Уильям будет плакаться о своей загубленной жизнь и потчевать их странными небылицами.

(Женщина в сером приклеивает густые брови и бакенбарды, становясь похожа на Бенджамина Джонсона. Шекспир и Женщина в сером садятся за стол, изображают, что пьют вино)

Шекспир (заговорщицким шепотом): А знаешь, что я тебе скажу, Бен?

Женщина в сером (подозрительно): Что?

Шекспир: Я мог стать величайшим поэтом всех времен и народов! Да-да! Мне это пообещали.

Женщина в сером (изумленно): Что? Кто пообещал?

Шекспир (зловещим шепотом): Демоны.

Женщина в сером (испуганно): Уил, может, на сегодня хватит? Цвет лица у тебя нехороший. И доктор сказал…

Шекспир: К дьяволу этого коновала! Не напоминай мне о нем! Наливай, Бен! Всё, что было – прошло. Значит, надо добавить, чтобы стало светлее, хотя бы на миг… Слушай, по-моему, я уже это говорил… Ну, не важно. Давай-ка я расскажу тебе одну историю. Слушай!

Представь, молодой, провинциальный и совершенно бездарный поэт пытается завоевать столицу Англии. Он снимает жалкую каморку в Вест-Сайде и живет впроголодь. Дела у него идут хуже некуда. А возвращаться в родное захолустье ему не позволяют упрямство и гордость. А вернее редкостная тупость и совершенно необузданная гордыня. Он бы так и околел в своей конуре – от холода и голода – этот гордый глупец, этот глупый гордец. Но вышло иначе. Вмешались силы, могущество и опыт которых намного превосходят человеческие. Злая воля и коварство этих сил не имеют предела.

Демон явился за полночь. Вырос из теней, что таились в самом мрачном и холодном углу.

Вот поэт. Сидит за столом, глаза его слипаются, в брюхе урчит. Он бессмысленно водит пером по куску бумаги. Пытается сочинить что-то, начало какой-то поэмы. Но у него как всегда ничего не выходит. Получается нечто вроде: «На свечку дуло из угла… а ты опять сегодня не пришла…». (Смутившись) Ну, не важно…

Так вот, демон выступает из тьмы, и вид его мерзок, шкура черна, как мысли убийцы. И у него такой огромный, уродливый горб. Он словно бы живое, отдельное существо, этот горб. В нем непрерывно что-то хрипит и стонет. (На сцене появляется Путник).

Демон обращается к поэту с такими словами…

Путник: Ты – бездарь и неуч. Не спорь! Ты лучше меня это знаешь. Но я сделаю тебя богатым и знаменитым. Твое имя будет греметь в веках. Дети в школах будут учить строчки, подписанные твоим именем. Короче говоря, я предлагаю тебе сделку.

Шекспир: Поэт, конечно, едва помнит себя от ужаса, но всё-таки находит силы, чтобы спросить, как же демон это устроит. И какова же будет плата за такую услугу. Хотя он отлично понимает, что это за плата.

Путник: Я нашепчу тебе слова прекрасных сонетов и поэм, заставлю запомнить строки пьес, которые обессмертят твое имя. Но вспоминать ты их будешь постепенно. В течение долгих лет. Тебе даже будет казаться, что ты сочиняешь их сам. От тебя же требуется только одно…

Шекспир: Тут кровь отхлынула от лица поэта. Вот оно! Сейчас нечистый потребует бессмертную поэтову душу. И как же быть?! Что выбрать? Оставить при себе пропуск в сады вечного блаженства, но кануть при этом в безвестность на Земле? Или же обречь себя на бесконечные муки в геенне огненной, но остаться жить в сердцах благодарных потомков? Как же ему поступить?

Путник: От тебя потребуется только одно – ты должен исправно сдавать рукописи в театр, где будут ставиться эти пьесы. А черновики не выбрасывай и не показывай никому, но аккуратно собирай. Потом, когда запас чудесных слов иссякнет, а театр сгорит, ты должен спрятать черновики, все до единого, в специальный тайник. Где его сделать, я укажу тебе позже. Когда вернусь. А сейчас ответь мне, принимаешь ли ты мое предложение?

Шекспир: У поэта от волнения пересохло горло. Он хотел сказать, что никогда не примет дьявольских даров. Да пусть хоть исчадие ада предложит ему стать царем над царями! Пусть предложит все богатства мира! Никогда! Но, с другой стороны, демон не так уж много требует. Ни души, ни отступления от Бога истинного, так сущую ерунду. Так почему бы не… И поэт передумал. Он твердо сказал: «Да! Я принимаю твое предложение, сатана. Какими бы карами не грозило мне мое теперешнее решение. И каким бы идиотским не казалось твое условие». Да, он так сказал. Но только про себя. Не вслух. А из пересохшего горла вырвалось только нечленораздельное сипение. «Ы-ы! Ы-ы!».

Демон тогда презрительно взглянул на поэта, демонически хмыкнул, погладил свой горб и исчез. И не вернулся больше. (Путник уходит. Шекспир умолкает).

Женщина в сером: Ну и что дальше?

Шекспир: Где? А! Ну что. Как я сказал, демон так и не вернулся. Наверное решил, что парень – законченный идиот, и даже всей сатанинской силы не хватит, чтобы сделать из него что-то стоящее. Молодой человек, кстати, после той встречи неожиданно воспрянул духом и стал марать бумагу просто с какой-то одержимостью. Работал как проклятый. И это принесло некоторые плоды. Кое-какие его вирши опубликовали; пьески, сочиненные им, шли в театре, и даже с некоторым успехом. Но… Всё это не то. Баловство. Ни о каком бессмертии и говорить не приходится. Да если демон и нашептал что-то этакое, бессмертное, великое…у поэта все равно не было времени проверить. Он непрерывно строчил всякую унылую дребедень, чтобы прокормить себя и свою семью.

А может, демона и вовсе не было. Под утро, да еще на пустой желудок и не то привидеться могло. Нет-нет. Никакого демона не было. Нету демонов. Кроме тех, что живут в самом человеке. Идолы властвуют над нашими мечтами, над нашими помыслами и чувствами и ежечасно обманывают нас… Послушай, кажется, и это я сегодня говорил.

Но условие поэт выполнял строго – черновики никому не показывал и сохранял их все в целости. А потом для верности спрятал. Так, на всякий случай. Хоть и не знал, зачем. Кому они могут понадобиться?

Женщина в сером: И действительно, кому? Странная история.

Шекспир: Да, странная. Очень. Но, кстати сказать, поэт не очень расстраивался по поводу упущенной всемирной славы. В своем доме, в окружении близких он обрел покой и был по-настоящему счастлив. А жалобы друзьям – это всего лишь игра.

Женщина в сером (снимает брови и бакенбарды, вновь накидывает капюшон): Ну что, вот и пролетела перед глазами вся жизнь? Но в конце ты присочинил. Да попросту соврал.

Шекспир: Это про демона?

Женщина в сером: Нет. Про счастливую старость.

Шекспир: Ах, это… Что ж, пусть соврал. Иногда лучше честно соврать, чем подло сказать правду. Тем более, правда никому не нужна. Она слишком горька и беспощадна. Уж лучше капельку, стаканчик, бутылочку хорошо настоянной сладкой лжи. А почему ты так на меня смотришь? Постой, ты говоришь, вся жизнь пролетела… А ведь верно!.. Да кто же ты?!

Женщина в сером: Ну, кто?

Шекспир: Неужели… демон?

Женщина в сером: Нет. Хуже. Или лучше? Это как посмотреть, в общем.

Шекспир: Не понимаю.

Женщина в сером: Все вы не понимаете. Так, (оглядывается) с другом ты, будем считать, уже попрощался. Родных поблизости нет. Хорошо. Обойдемся без их воплей. Так что прошу, мистер Уильям Шекспир! Всё готово.

Шекспир: Что готово? Кто же ты?

Женщина в сером: Ну? Кто я? Ну ты же знаешь! Уже знаешь. Прислушайся. Прислушайся к себе.

Шекспир (приложив руку к животу): Странно. Не болит. Совершенно не болит. Боль ушла. Я ее не чувствую. Я… больше ничего не чувствую.

Женщина в сером: Ну вот и всё. Всё кончено. Не будет больше боли. Иди ко мне. Иди.

(Шекспир нерешительно приближается к Женщине в сером, затем останавливается, неуверенно шагает назад)

Шекспир: Нет, старая карга. Прочь! Прочь ступай! Проклятье! Всюду радужные сети! Я ничего не вижу. Лишь тенета, миражи. Их демоны расставили, я знаю. Чтобы ловить нас, словно мух. Повсюду идолы: безумие и страх! Лень, чванство, глупость, зависть и отчаянье! Но должен выход быть! Да где же он?!

(Натыкаясь на стол, запинаясь, путаясь в кулисах, уходит со сцены).

Женщина в сером: Куда ты, Уильям? Что же ты? Вернись, мой мальчик.

Садится, укутывается в плащ. Согнувшись, приложив руки к животу, покачивается на стуле. Свет гаснет).

Конец второй сцены


Сцена третья

Место действия: Кабинет Шекспира.

Действующие лица: Бенджамин Джонсон.

(За столом сидит пьяный Джонсон, место Шекспира пустует)

Джонсон: Что ты гришь? Я не могу влезть в башмаки своего ближнего? Не могу представить с-с… себя на твоем месте? Как бы не так. В конце концов, я актер. И неплохой актер. Я знаю, Уил, ты должен писать для Тома, Гарри и Дика, для Дика, Тома и Гарри, для… э… Гарри, Дика и Тома. Зачем, спросишь ты. То есть, я спрошу. А затем, ответишь, чтобы колесо вертелось. И колесо вертится. И ты в нем белкой… Ты, должен снабжать монологами и репликами, входами и выходами, едой и питьем всех и каждого, первых и последних. И лезть из кожи для Тома, Гарри и Дика. И этого чертова хлыща Бербеджа. А мальчику, который играет Офелию, нужны деньги для его престарелой матери, а самому тебе надо прокормить несколько ртов (помоги тебе, господи!). Да еще при этом всём, надо соблюдать видимость, пускать пыль в глаза…

«Знаешь, братец Бен (подражает Шекспиру), – скажешь ты, – что они ели и пили, собаки, с тех пор, как я везу на себе театр? Так знай, Бенджамин Джонсон, они ели мое мясо и пили мою кровь». Вот, что ты скажешь, Уил. Ну, или примерно… Видишь, я тоже могу… Давай выпьем! А где же…

(Поднимает свой стакан – он пуст, заглядывает в бутылку, разочаровано отставляет ее).

Что же… А вот мы…

(Находит платок, накрывает им свой стакан)

Ну-ка!.. (Делает пассы над платком. Снимает платок – стакан полон вина)

Ну вот! Другое дело. (Отпивает из стакана). Я ведь тоже не коров гонять приставлен. Сказать по правде, Уил, мои пьесы-то лучше твоих. И язык богаче, и сюжет стройнее. Ты не обижайся, это каждый знает. Да вот только… ты мне скажи. Почему твои пьесы нравятся мне больше собственных? И критики – хвалят мои пьесы, а народ идет валом на твои. Есть в них что-то от… (Кладет голову на стол) что-то такое… этакое, демоническое.

(Вскидывается)

Что ты сказал?.. А давай, выпьем. Что-то ты какой-то невеселый, братец. Вялый. Всё молчишь да молчишь. Тебе надо развеселиться, развеяться. Ты часом не заболел? А может, ты умер? Тогда и я умру, пожалуй… Твое здоровье…

(Пьет. Вновь ложится на стол, подкладывая под щеку ладонь. Засыпает, что-то ворча).

Эпилог
Место действия: Кладбище близ Стратфорда-на-Эйвоне. Поздний вечер. У вырытой могилы стоит гроб.

Действующие лица: Могильщик, Путник, Вдова.

Могильщик: Доброго вечера, миссис Шекспир!

Вдова: Здравствуйте.

Могильщик: Ну что, спускаем? Надо бы поскорее с этим разделаться, пока сторож спит.

Вдова: Да, да. Спускайте.

Ах, нет! Постойте. Хотя бы еще минутку. (Прижимается щекой к крышке гроба) Бедный Уильям, мальчик мой! Ну я же предупреждала – не пей вина, не пей вина! А ты ругался. Говорил, что ты не Гертруда. Не знаю, кто такая, наверно, какая-нибудь лондонская потаскуха. А бывало, отшучивался. Мол, надо залить пожар в душе. Да разве ж вином его зальешь? Вот теперь ты лежишь в этом ящике – тихий, смирный – и больше не шутишь и не ругаешься. (Всхлипывает) Да хоть бы ругался! Я знаю, верю, ты был великим человеком. А всех великих людей хоронят в Вестминстере. Но я тебя не отдам этим святошам и чинушам. Они рано или поздно позарились бы на твои косточки и перевезли бы их в Вестминстер, в Лондон. Лондон!... хочет вновь забрать тебя! О, нет! Я не допущу. Мы и после смерти должны быть вместе, душа моя! Ведь мы так мало были вместе при жизни! Я хочу лежать рядом с тобой. Покойся же здесь, в этой тайной могиле.

(Из темноты незаметно появляется Путник).

Путник (шепчет): Ага! Значит, его действительно похоронят тут. И ведь никто, на протяжении стольких веков никто так и не узнал, что тут – настоящая могила Шекспира. А ведь и вправду хорошее место для тайника. Церковь послужит надежным ориентиром. Ну что, надо возвращаться к этому чертову Шекспиру, записывать в его пустые мозги его же собрание сочинений. Очень остроумно будет спрятать его черновики тут! Хо-хо! Хм! А точно ли он здесь? (Надевает на глаз прибор, похожий на лупу часовщика. Подкручивает окуляр, смотрит через прибор на гроб). В нем нет Шекспира. Обман!

Вдова: Кто здесь?

Могильщик: Это же старый знакомый! Он утром приходил и всё вынюхивал о вашем покойном муже. Всё выспрашивал. Но я-то ему ничего не сказал!

Путник (подходит к гробу, стучит по нему – звук гулкий, словно внутри пустота. Выпрямляется): Позвольте, но этот ящик пуст!

Вдова: Да… как вы смеете! Так надругаться над усопшим! В этом скорбном месте…

Могильщик: Так он… колдун! (Осеняет себя крестом).

Вдова: Всемилостивый Боже!

(Путник пытается скрыться, однако могильщик хватает его за руку)

Путник: Ты, невежественный дикарь, немедленно отпусти меня! Я ученый!

Могильщик: Ученый, ученый. Чернокнижник, по всему видать. Вон какой горб отрастил, творя свои богопротивные дела.

(Путник, извернувшись, пинает Могильщика и вырывается из его хватки. Пытается убежать, но Могильщик хватает лопату и бьёт его из всех сил по горбу. Под черной тканью одеяния Путника что-то звенит, хлопает. Раздается негромкий взрыв. Горб выпускает струйку дыма. Вдова испуганно вскрикивает).

Могильщик: Вона как! И вправду, колдун поганый. Ишь ты, на кладбище заявился. Бей его! (Теснит со сцены).

Путник: Идиот! Машина времени! Моя машина времени!

(Путник, подгоняемый Могильщиком, скрывается. На сцене остается только вдова. Она проводит ладонью по гробу, вздыхает).

Вдова: Ах, мой Уилли. И после смерти вокруг тебя творится нечто невообразимое. И при жизни ты был не такой как все. Зачем-то спрятал у нас в саду целый ворох старых исчерканных бумажек. Бумага вроде сухая, на растопку сгодится.

КОНЕЦ


1 Строки из пьесы У. Шекспира «Гамлет. Принц датский» в переводе Б. Пастернака

2 Строчка (чуть искаженная) из песни «Безобразная Эльза» группы «Крематорий»

3 Текст из пьесы У. Шекспира «Гамлет. Принц Датский» в переводе Б. Пастернака с некоторыми сокращениями