Под Небом буддизма Мировая религия буддизм и его разные небеса - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Под Небом буддизма Мировая религия буддизм и его разные небеса - страница №1/1



Глава 35. Под Небом буддизма

Мировая религия буддизм и его разные небеса

В детективах часто используют такой пароль: разрезают купюру на две части и дают по половинке агентам, которые при встрече соединяют свои половинки. Вот так же Проектировщики нашей Истории разрезали пополам Высшее Знание. Одну половину вручили Центру, другую – Индии. Для чего это было сделано? Чтобы при встрече – а встреча эта еще только начинается – люди Востока и Центра увидели в зеркале «чужой» религии сверкающие пики «своей» и, поняв, что сокровенное у них – одно, признали друг друга.

Но сокровенное знание индуизма слишком «плотно упаковано» – так же плотно, как сокровенное Центральное знание, знание Книги, упаковано в каббале. Прочитать его в «мифе» индуизма и тем более использовать в своей повседневной жизни и работе могут лишь очень высокие люди. А таких людей очень мало. Индуизм, так же как и Центральный иудаизм, был создан для хранения Знания до того времени, когда человечество дорастет до него. А до этого доступ к сокровищам индуизма открыт только для единиц. Остальные же его последователи обречены в бездумном следовании ритуалам поддерживать среду, из которой растут хранители Истины индуизма. И понятно, что индуизм нельзя использовать как инструмент культурно-исторического строительства. Для этого нужен другой индуизм – индуизм, свернутое Знание которого способно разворачиваться, как веревочная лестница. Каждая ступень этой «лестницы» тоже сокровенна, но сокровенна для людей своего роста, которые видят одновременно и высоко Вверху цель подъема, и чуть выше своей головы ступень, которую им нужно одолеть сейчас.

Вот так и появился буддизм – Восточный кузен христианства. Буддизм так же разворачивает «свиток индуизма», как христианство и ислам разворачивают «свиток Книги». Но делает это по-Восточному. Буддизм ведет людей Туда же, куда и Центральные религии Книги, – чтобы, усовершенствовав свои души так, чтобы в них не осталось ничего грешно-кармического, они поднялись к Тому, Что Невыразимо Словами, – Кто Все и Ничто. Только Центр делает ударение на Все, а Восток – на Ничто.

Но так как люди Востока не такие, как люди Центра, то и ведет буддизм их по-другому. Человек Центра забрасывает Наверх крюк с привязанной к нему веревкой. Этот крюк с веревкой – Любовь к Богу. И эта самодвижущая Веревка сама поднимает человека Центра Вверх. И все было бы хорошо, но висящие на человеке гроздья грехов тянут его вниз и «не пускают в рай». Избавиться от этого баласта непросто – на это и уходит вся жизнь Центра. А человек Востока движется иначе. Его путь – завершать начатое (в том числе и «раскаиваться в грехах», или – на языке буддизма – «развязывать кармические узлы») и законченными, доведенными до совершенства и до конца осмысленными делами насыпать свой холм, мостить свою дорогу Наверх. «Раскаянные грехи» («развязанные кармические узлы») укладываются Восточным людям под ноги, и таким образом растет холм, на который они всходят.

И так же как христианство несет в себе программу культурно-исторического развития Центрального мира, буддизм несет в себе такую же программу, но для Востока. В буддизме скрыто так же много буддизмов для людей разного роста и разных культур, как в христианстве скрыто множество христианств. Разные буддизмы ставят перед разными людьми разные цели – соразмерно их росту и задачам развития: каждый из них натягивает над миром свое Небо. И каждое такое Небо является ступенькой лестницы, которая ведет к Небу Небес – Нирване. Вот по этой лестнице и поднимается Восток: через мир нижних духов – демонов, к миру высоких духов – богов, а оттуда еще выше. И, следуя этим путем, Восточные люди растут: от полуживотной жизни и беспомощности перед природой к бытовой культуре, здравому смыслу и совершенствованию орудий; затем – к нематериальным радостям искусства, мудрости и комфорта; а оттуда – к счастью. Но и это все еще не конец Пути, потому что выше всех этих ступеней, всех этих миров есть Высочайший Не-мир – Нирвана. Но Она так же бесконечно далеко и путь к Ней так же долог и труден, как и путь к истинному Христианству. Поэтому для практической работы о Нирване часто лучше «забыть» и видеть над собой только небо того буддизма, который тебе по росту.

Китай-III. Искусство

Изменения, которые принес в Китай буддизм, были двух родов. Во-первых, китайцы начали осознавать архетип Истории, живущий в их душах. Теперь он стал ощутим настолько, что его можно было назвать – «Путь к Нирване». Тонкую нить, которая ведет людей Востока Вверх выше любого их временного Неба и проявляет себя как над-религиозное чувство, буддизм сделал более осязаемой и натянул сильнее. Начало осознания этой нити – общая примета любой культуры-III. Хотя и по-своему, по-Восточному, но и жизни китайцев-III стали Богоцентрированными.

А во-вторых, буддизм раскинул над закончившимся Китаем-II шатер нового Неба – открыл Китаю-II новые пласты жизни. Их верхней границей, доступной только самым высоким китайцам, были состояния яркостью 70–75 люм, такие, как просветление.

Для даосизма это был выход из кризиса. Буддизм открыл даосам другой путь к бессмертию, или, точнее, путь к другому бессмертию, – не через консервацию существующего внутреннего человека, а через преобразование его в другого, лучшего внутреннего человека. Так появилось направление, в котором даосизм и буддизм соединились и которое можно было бы назвать «буддаосизмом».

А в жизнь китайцев пониже буддизм ввел эстетические чувства. Эта новая сфера жизни значительно расширила освоенные китайцами-II области яркостью от 30–40 до 60–65 люм. Так были обозначены границы третьего китайского холма – повыше и пошире, чем у его предшественника.



Из путевых заметок. В диапазоне от 30–40 до 70–75 люм и раскинулся мир буддистского искусства – художественное наследие Китая-III. Около его нижней границы расположились предметы прикладного искусства – изумительные глазури и выразительнейшие по своей пластике статуэтки. Тут же находится и «средняя» китайская поэзия. А выше мы видим и начавшуюся в это время удивительную архитектуру пагод, таких, как чарующе-гармоничная пагода Пылающих Лучей в Сучжоу, и искусство садов, и живопись, и в частности живопись фресок.

Судя по фрескам Уйгурии из Кизила (Kizil), Кучи (Kucha), Безеклика (Bezeklik) (часть из них перевезена в Берлин и выставлена в одном из музеев Дахлем), это искусство пришло в Китай с запада в общем потоке буддистской культуры. Но, как и все заимствованное извне, в Китае оно стало китайским, не утратив при этом яркости.

А вершиной буддистского искусства была скульптура. Например, высеченный в каменных гротах ансамбль статуй и скульптурных композиций Баодиншань (Baoding Shan) в Дацзу (Dazu) недалеко от Чунцина (Chongqing) – это просто эзотерическая энциклопедия в камне, рассказывающая о Мире, мирах, об их обитателях и их судьбах. Яркость этого ансамбля – около 75 люм. В Ханчжоу рядом с храмом Прибежища Души (Линьинсы, Lingyin Si) и в храме Пятисот Архатов (Хуалин, Hualin) в Кантоне мы видели очень яркие изображения Смеющегося Будды. Полулежащий и полуголый толстяк чему-то радостно смеется. Почему он Будда и почему смеется, начинаешь понимать, когда заглядываешь в Его глаза. Они лучатся особым светом, который не с чем сравнить в нашей культуре. Уносит этот свет в состояние минимум люм под 70. Конечно, такие глаза не воспроизведешь у десятков миллионов растиражированных Смеющихся Будд, которые продаются в каждом ларьке. Но они и не уникально-неповторимы – и у старой статуи из Ханчжоу, и у современной из Кантона глаза именно такие.

Искусство буддистской скульптуры перешагнуло границы Китая, и самый яркий Будда, которого мы видели в Китае, был изваян в Бирме. Это лежащий нефритовый Будда из шанхайского храма Юйфосы (Yu Fo Si). Как и ансамбль Баодиншань, тоже около 75 люм. Что-то поразительное, не описываемое словами. Два глаза – как два фонаря, два родника – только подставляй душу!

В Японии буддистские статуи очень часто бездушно воспроизводят иконографический канон. Но и среди них попадаются настоящие шедевры, такие, как Будущий Будда (Мироку-босацу, Miroku Bosatsu) из Тюгудзи (Chugu-ji) недалеко от Нары (Nara) или гигантский Великий Будда (Дайбуцу, Daibutsu) в Камакуре. Во многих дзэнских монастырях Японии есть статуи основателя монастыря. Почему-то именно они выполнены с каким-то пронзительным мастерством. Лица как живые. С каждым из них можно «общаться» часами. Садишься на пол (иначе из-за низкой завесы лица не увидеть) и начинаешь «общаться». Оторваться от этих лиц непросто – так они красноречивы и так много им есть что сказать. Особенно мне запомнились статуи из знаменитого монастырского комплекса Дайтокудзи (Daitoku-ji) в Киото.

Для буддизма искусство – это язык, который достаточно емок, чтобы выражать содержание буддизма. То, что нельзя передать обычными словами, передают скульптура или фрески. Но язык должен быть «технологичен», с тем чтобы говорить на нем и понимать его могли научиться самые разные люди. Но как сделать технологичным искусство, когда, становясь технологичным, оно перестает быть искусством? Кажется, что это совершенно невозможно. Но китайские «садовники» с этой задачей справились: создали искусство, которое технологично настолько же, насколько технологична письменность.



Из путевых заметок. Даже когда видишь своими глазами, в это трудно поверить. Что мы сказали бы о человеке, который писал бы копии Гойи или Гогена, неотличимые от оригиналов? Ничего бы не сказали – потому что не может быть такого человека. В Китае их много. Китайские художники умеют делать копии вещей яркостью 60 люм, которые не тусклее оригиналов. Но человека, который делает вещь яркостью 60 люм, в Центральном мире считают талантливым художником. Таких людей в Центре и в самом деле немного. А в Китае вещи яркостью 60 люм делают многие.

Статуя Смеющегося Будды, хотя и занимает в кантонском храме Пятисот Архатов центральное место, только одна из многих высокохудожественных статуй. И это открытие – открытие их высокой художественности – стало одним из моих самых ярких китайских впечатлений.

Вообще, храм Пятисот Архатов не очень знаменит. Даже в самом Кантоне он не относится к списку главных достопримечательностей. Мы с трудом отыскали его среди лабиринта улиц, на которых раскинулся огромный базар. Храм оказался похож на сарай. Внутри хранились какие-то ящики и мешки. А кроме них сверкали свежей позолотой ряды статуй. Не то только что вырезанных, не то недавно отреставрированных. Было их как раз около пятисот. С привычным туристским стереотипом – раз нет «пыли веков», то и смотреть не на что – мы уже собирались уходить, но все-таки решили пробежаться по этим золотым рядам. Но пробежки не получилось. Пока я машинально скользил по «шедеврам» взглядом, то одна, то другая статуя тормозила это мое небрежное скольжение – притягивала и заставляла остановиться. И очень быстро от моей машинальности ничего не осталось. Я смотрел в глаза архатов и понимал, что каждая статуя из этого сверкающего новизной «ширпотреба» – яркий шедевр. (Сейчас я оценил бы их минимум люм в 50–55.) Каждый из этих недавно сделанных будд украсил бы любой художественный музей. Каждый создавал свое особое поле. А все вместе эти поля насыщали сарай такой напряженностью, которую было трудно выдерживать, – никак не меньше 70 люм.

Позднее я еще раз встретился с пятьюстами архатами, но уже в Японии. Это было в храме Дзэнцудзи (Zentsu-ji) на родине основателя сингон-буддизма Кобо Дайси (Kobo Daishi) на острове Сикоку (Shikoku). Только здесь архаты были меньше по размеру и изваяны не из дерева, а из какого-то материала, похожего на гранит. Выставлены они были по периметру монастырской ограды. Когда идешь вдоль этого ряда (а идти нужно долго – несколько сотен метров), с одной стороны, вроде бы понимаешь, как это сделано. Видишь, как углублены (в прямом и переносном смысле) глаза, как одними и теми же приемами оживлена мимика. Иногда даже кажется, что все это великолепие чуть ли не выточено на станке: задали программу и станок начал тиражировать один и тот же тип человека, меняя только некоторые черты внешности. Так Глазунов написал сотни своих «высокодуховных» портретов. Но это все – только «с одной стороны»... А с другой... поток. Тот же поток, что и в кантонском храме, с тем же и почти таким же сильным магнетизмом.

Нам трудно понять, как искусство может быть технологичным. Для нас «технология» и «искусство» – антонимы. И тем не менее... Китайские художники владеют технологией искусства. Такое искусство Гурджиев называл «объективным» в отличие от «субъективного» Центрального искусства.

Этой удивительной способностью повторять шедевры объясняется многое, что человеку Центра понять трудно. Например, почему в Китае почти нет художественных музеев, хотя есть много прекрасных исторических музеев. Китайцы хранят старые вещи, пусть даже и картины, только как исторические свидетельства, но не как художественные ценности. Но зато они хранят другое – хранят умения, как делать такие старые вещи. В Нанкине, в храме Лингусы (Lingu Si) на Фиолетовой Горе мы видели, как это происходит. Все очень просто: обычный человек, обычное дерево, обычные инструменты – и только появляющийся у нас на глазах Будда был совсем не обычным.

Китайская «культурная революция» кажется нам варварством. И, случись она в Европе, она и была бы варварством – погубила бы бесценные сокровища блистательного искусства прошлого. А в Китае «культурная революция» была примерно таким же варварством, как смывание старой краски, перед тем как красить стены заново. Нет смысла жалеть старое, когда сосед может сделать новое не то что не хуже, а просто точно такое же (или – что за странная мысль? – лучше).

Наша Вспышка-1. Восток-IV и выше

Поднявшись в конце первого тысячелетия на ступень культуры-III, Китай перестает расти дальше. На первый взгляд кажется, что он впал в летаргический, длящийся до 20-го века сон. Но, присмотревшись, понимаешь, что это не так, – Китай просто занялся иной работой: теперь он стал расширять Восточный холм по-другому, географически – поднимать на свой уровень, в культуру-III, все новые и новые страны. Это была огромная работа. Но так уж устроен Восток. Здесь не бегут Наверх, когда соседи находятся внизу. И поэтому героями Восточной истории последнего тысячелетия кажутся уже не китайцы, а корейцы, японцы, вьетнамцы и т.д.

А в 19-м веке главная линия истории Востока смещается с расширения Восточного холма-III на подъем к новому Небу-IV, которое осветили Востоку первые всполохи нашей Вспышки. Начала этот подъем Япония.

Уже с конца 18-го века все отчетливей чувствуется, как тесно становится Японии в рамках культуры-III. Казалось бы, прошло совсем немного времени – всего лет 150–200, после того как клан Токугава завершил становление Японии-III и, очень довольный проделанной работой, поместил свое детище под плотно пригнанную крышку – изолировал от внешнего мира и «заморозил» внутреннюю жизнь. Но двухсот лет оказалось больше чем достаточно, чтобы Япония под крышкой Неба-III начала закипать. Ей все теснее в культуре-III, давление внутри растет и растет.

Из путевых заметок. Это растущее давление лучше всего чувствуется в цветных гравюрах укиё-э (ukiyo-e), и особенно у Хокусая. Чтобы он ни рисовал – петуха или «мужскую волну» – всюду в его картинах кипит жизнь.

Слетела «японская крышка» в конце шестидесятых годов 19-го века. Тогда и произошел тот взрыв, который мгновенно – за каких-то тридцать лет – забросил Японию в культуру-IV. Скорость, с которой это произошло, поражает, но факт остается фактом – к началу 20-го века на Востоке появилось первое государство-IV.



Из путевых заметок. Под Нагоей (Nagoya) есть тематический парк Мейдзи Мура (Meiji Mura), где сделана попытка воссоздать жизнь этого звездного японского времени – в японской хронологии оно называется эпохой Мейдзи. Там на площади 100 гектаров собраны сохранившиеся постройки конца 19-го и начала 20-го века: гостиницы, казармы, жилые дома, магазины, школы, фабрики, почта, церкви, вокзалы, паровозные и трамвайные депо и т.д. – со всем их внутренним убранством. Восстановлено все это так, что можно не только прокатиться по железной дороге или на трамвае, но и посидеть в тюрьме – и в старой, дореформенной – низенькой клетке с решетчатым полом, и в новой, вполне комфортабельной, «европейской». Когда гуляешь по этому парку, «кожей чувствуешь» ту энергию, с которой Япония бросилась вдогонку за Центро-Западом.

Сегодня японцев в Европе встречаешь повсюду: и на сифонических концертах, и в опере, и в музеях, и на горных курортах... И от европейцев они отличаются кроме внешности разве что большей культурой поведения – большей вежливостью, большим вниманием к одежде, большей сдержанностью в разговоре. Впрочем, и в самой Японии жизнь глубоко пропитана Центрально-Западным духом. Когда ползешь на машине по пригородам японских мегаполисов, вообще не оставляет впечатление, что ты не в Японии, а в Штатах: то же бесконечное мелькание «макдональдсов», «блокбастеров», «кентаки фрай чикенов» и «севен-елеванов», те же супермаркеты – в общем, Штаты. (Только очень тесно-скученные – территория и плотность населения в Японии совсем другие.) Но влияние Центро-Запада на Японию гораздо глубже таких внешних проявлений. Конечно, японцы засматриваются западными фильмами и заслушиваются западной музыкой. Но больше всего меня удивил, казалось бы, чисто японский театр кабуки. Представление, которое мы видели, включало две пьесы. Первая была традиционно японской. По содержанию это была простенькая пьеска с очень медленно развивающимся сюжетом. Такой же «экзотической» нам показалась и манера игры: медленные движения, безжизненная мимика застывших масок, неестественная для европейского уха протяжная и даже «повизгивающая» речь. Зато вторая пьеса была совсем другой – типичная западная драма, правда, перенесенная на японскую почву, подобно тому как Куросава в свое время «пересказывал по-японски» в своих фильмах Шекспира («Макбет» и «Король Лир»), Достоевского («Идиот») и Горького («На дне»). Но самым удивительным было то, что те же самые актеры теперь играли по-западному, – как будто они учились, скажем, в студии МХАТа. И как играли!

Я много раз видел мужчин в ролях женщин. Калягин («Здравствуйте, я ваша тетя!»), Тони Кёртис с Джеком Леммоном («В джазе только девушки»), Дастин Хоффман («Милашка») играют, правда, мужчин, переодевающихся в женщин по сюжету. Но и Табаков в роли мисс Эндрю в «Мэри Поппинс», и множество актеров в лондонском «Глобусе» с его очень крепкой актерской школой, продолжающей традицию шекспировского «театра без женщин», играли так, что при желании сразу было видно, что это мужчины. А в театре кабуки, зная, что эту гейшу играет мужчина, и старательно пытаясь отыскать в ней хоть что-то мужское, я не смог найти ничего.

Но погоня за Центро-Западом привела Японию не только к благополучию. Японцы почти догнали, а во многих отношениях и перегнали Центро-Запад, но в результате оказались на плато, откуда дальше идти некуда. И все чаще на лицах у самых догадливых из них мелькает растерянность. Конечно, всегда были японцы, не устававшие твердить об опасностях западного пути, но обычно они разделяли судьбу Кассандры – большинство не находило никаких причин отказываться от Центрально-Западного троянского коня. Но сегодня, когда вместе с благами цивилизации Японию все больше захлестывают и Центрально-Западные болезни – от экзистенциальных кризисов бессмысленности жизни до ожирения, – растет и число тех, кто начинает сожалеть о цене, уплаченной за прогресс, и тосковать по «старому доброму» времени. А вспомнить японцам есть о чем. Хотя бы о старой Восточной медицине, которая восстанавливала здоровье, в отличие от западной медицины, стремящейся замедлить течение болезни и тем самым продлить болезнь.

Но вопросы о негативных последствиях индустриализации волнуют сегодня на Востоке только тех, кто уже взошел на ступень культуры-IV. А большинство стран Востока еще только поднимаются туда. Хотя некоторые из этих «опоздавших», и прежде всего вновь ставший главным героем (и на этот раз уже не только Восточной, но и мировой) истории Китай, направляются выше: для них культура-IV только промежуточная станция долгого пути к совсем иным вершинам.

Наша Вспышка-2. Куда идет Китай?



Из путевых заметок. Одно из моих самых сильных впечатлений от Китая – просыпающийся богатырь. Страна как бы оживает после многовековой спячки. Уже в Гонконге мы увидели, какими способными учениками Центра оказались китайцы. Комфорт, который делает жизнь современного Центрально-Западного мегаполиса привлекательной, в Гонконге гораздо меньше отягощен такими «прелестями» Нью-Йорка или Лондона, как горы мусора, обилие нищих, уличная преступность и т.д. и т.п.

В «материковом» Китае лидерами движения в культуру-IV стали традиционно наиболее открытые, приморские, юго-восточные районы (от Кантона до Шанхая). Чем дальше на северо-запад, тем эта «модернистская» тенденция выражена слабее, но, тем не менее, ощутима она всюду. В Чунцине (китайский Нижний Новгород или Сент-Луис – самый большой город в верхнем течении главной реки) наш номер находился на 28-м этаже. Гостиница стояла на возвышении. Но из окон не было обзора! Соседние дома, построенные и строящиеся, закрывали вид.

Но в движении Китая интересней другое. «Европейское» Небо – это только самый нижний из куполов мира, которые постепенно открывает Востоку наша Вспышка. А для Китая Она натянула над миром следующий купол, повыше. Если японская жизнь сосредоточилась на подъеме в культуру-IV через индустриализацию и, улучшая Центрально-Западные изобретения, японцы уже сделали все или почти все, что могли, то китайцы (и некоторые другие Восточные народы, например вьетнамцы) взяли из сегодняшней Вспышки больше Света и включились в работу иного масштаба. И это «больше Света» создает для китайцев ту жизненную перспективу, недостаток которой так сильно чувствуется в Японии. Оттого-то и глаза их горят куда как ярче, и вообще они кажутся гораздо живее и энергичнее японцев.

Что же это за китайское Небо и чем оно отличается от японского? Японцы совершенствуют отдельные Центрально-Западные производства – технологии и предприятия, а Китай, который как будто бы просто следует за Японией – также развивает экономику, на самом деле занят «доведением до ума» гораздо более крупного и уже не технического, а социального изобретения Центра. Китайцы оптимизируют работу не отдельных корпораций (пусть даже и гигантских), а общества в целом. То, что было вдохновенно придумано немцами и русскими, а затем бездарно реализовано в СССР и «растаскано по мелочам» в Европе, Китай налаживает и заставляет работать как цельный и очень эффективный механизм. Вот где пригодилась конфуцианская «социальная механика». Уже после того, как идея социализма, казалось бы, была полностью дискредитирована и «коммунистическая» система рассыпалась в пыль, вдруг выяснилось, что погибла не вся эта идея, а только ее «советская версия». А «китайская версия», к которой несколько десятилетий никто серьезно не относился, вдруг оказалась не просто жизнеспособной, но и неслыханно мощной. И произошел этот рывок так быстро, что у нас даже не было времени его осмыслить.

Идея социализма и образует Небо сегодняшнего Китая. В китайской версии она стала идеей баланса индивидуальных, групповых и общенародных («государственных») интересов.

Небо-V


Но и идея социализма только часть гораздо более крупной идеи, которую несет наша Вспышка. Марксисты попробовали ухватить ее и упрятать в клетку формальной системы, но в итоге вырвали из хвоста Синей Птицы только одно перо (и не самое яркое). А вся идея так и осталась, выражаясь по-булгаковски, «неразъясненной». А «разъяснить» ее нам совершенно необходимо. Потому что она главная идея наших жизней, «наше все». Что же это за идея? Мы хорошо знаем ее «мать», идею Истории: Да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Вот эту гигантскую Идею и «адаптирует» под наш рост сегодняшняя Вспышка. (Точно так же, как все предыдущие Вспышки «адаптировали» ту же Идею под рост своих людей – наших предшественников.) В результате такой «адаптации» идея Истории сегодня превращается в идею счастья – дразня нас недостижимостью счастья и вместе с тем невозможностью от него отказаться, наша Вспышка велит нам быть счастливыми.

Очередным Небом Востока, Небом-V, становится мир счастливых существ, который известен в буддизме как «мир богов». Но, естественно, и это Небо тоже только очередной шаг к Нирване, а не сама Нирвана.

Конечно, мы взрослые люди и прекрасно знаем, что счастье возможно лишь как редкое и очень краткосрочное состояние отдельных счастливчиков, а ни о каком счастье всех или даже просто многих людей, да еще и продолжающемся долго (и тем более всегда), говорить не приходится. Конечно. Но скептики не замечают, что утопична идея счастья только для современного человека. Исторический взгляд и здесь помогает нам видеть то, что без него кажется данностью – извечно существующей и никогда не меняющейся. Но идея счастья не есть что-то неподвижное. Она и утопией-то стала не так давно, да и родилась относительно недавно. Люди-II о счастье не знали. Сама эта идея появляется только в мире-III и только в мире-IV становится мечтой. Но это еще не конец ее жизни. Более того, это только предисловие: ей еще только предстоит превратиться из мечты в цель и пройти через целый ряд попыток воплощения. Конечно, скептики правы в том, что для человека-IV, погрязшего в трясине собственной жизни и собственной души, никакого счастья быть не может. Но оно возможно для выросших людей. Поэтому-то приказ быть счастливыми и приказ расти – это просто два «параграфа» из одного приказа, а точнее, два «прочтения» одного приказа – Приказа нашей Вспышки

Новый мир

В сегодняшнем Свете видно, как сходятся пути Центра и Востока. Неслучайно мы слышим сейчас такую странную перекличку Центральных и Восточных идей, когда, например, центральная идея коммунизма оказывается созвучной идее буддизма о возможности достичь Нирваны только после того, как поможешь достичь Ее всем живым существам. Но ничего странного в такой перекличке нет – она естественна для того нового состояния человечества, когда границы между мирами из географических и этнических все больше смещаются внутрь души. Там, внутри отдельных душ, смешиваются сегодня разные архетипы, разные мирочувствования, разные способы мировосприятия. И в результате, точно так же как мы заразились Западом, мы все больше заражаемся Востоком.

«Европейские шовинисты» видят сближение Востока и Центра как «вестернизацию» Востока. Но это только от близорукости: сколько японцы ни «европеизируются», они не только остаются японцами сами, но и «делают японцами» людей Центро-Запада. Американские буддисты, несмотря на отсутствие широкоскулости и узкоглазости, уже во многом люди Востока.

Но хотя сегодня границы между мирами и начали превращаться из географических в психологические – три архетипа уже не так жестко привязаны к этническим корням и стране проживания и могут даже сосуществовать в душе одного человека, но сами эти три архетипа не сливаются в один – на площадке остаются все те же три игрока. Поэтому-то и возникает вопрос о сотрудничестве разных миров (а точнее, разных архетипов): в общем строительстве нового мира каждый из нас может работать только по-своему, и нам необходимо сорганизоваться так, чтобы каждый делал то, что у него получается хорошо, и не мешал другим делать то, что хорошо получается у них.

В том международном «разделении труда», которое стихийно складывается сегодня, так получается не всегда. Например, когда Западный мастер придумывает все новые и новые модели конных экипажей и сердится на Центрального подмастерье за то, что тот, вместо того чтобы помогать ему, мечтает о каких-то фантастических самодвижущихся повозках, ничего хорошего не выходит. А в геополитике, где Центро-Запад в качестве идеи нового мирового устройства не устает навязывать своим партнерам старые принципы собственной государственной организации, мы видим это постоянно.

Другой пример неудачного «разделения труда» между культурно-историческими мирами связан с определением роли, которую должен играть в нашей жизни сам буддизм. Сегодня многие видят в нем духовного лидера человечества. И действительно, буддизм сильно притягивает Центрально-Западные души. Притягивает, потому что Восточный архетип, распространяясь по миру, постепенно превращает Центро-Запад в Востоко-Центро-Запад, а «Восточная составляющая» душ современных людей резонирует именно с буддизмом. Притягивает и потому, что спиритуальным искателям часто кажется, что в буддизме с его склоненной книзу головой легче найти ответы на волнующие их вопросы, чем в Центральных религиях, чья голова устремлена Вверх.

Есть и еще одна немаловажная причина притягательности буддизма: по сравнению и с христианством, и с исламом буддизм лучше сохранился и самые высокие буддисты сегодня гораздо выше высоких христиан. Среди христиан сейчас трудно встретить даже человека ростом 40 люм. Именно в отсутствие таких людей возможны споры о гомосексуальных браках или расспросы космонавтов, видели ли они Бога. А среди буддистских ринпоче («алмазных учителей») я лично видел двоих, чей рост был гораздо выше 50 люм. Искатели Пути эту разницу чувствуют очень остро. Поэтому они и летят на огонь душ буддистских наставников, часто вызывая тем самым у руководителей «собственных» конфессий бешеную зависть.

Но распространение буддизма в мире – это не победа Востока над Центром, а подготовка к слиянию и буддизма, и христианства, и ислама в одну общую религию единого мира Востоко-Центро-Запад. «Репетиции» такого слияния идут и сегодня, но реальным оно может стать только для людей, которые высоки настолько, чтобы видеть и истину ислама, и истину христианства, и истину буддизма как одну Истину. А это означает, что религия Мира не скоро поглотит старые религии. А вне религии Мира, «сам по себе» буддизм духовным лидером мира быть не может. Хотя бы потому, что для людей Центра духовный лидер – это тот, кто ведет их к новому, а буддизм к новому не рвется. Новое отягощает карму, и поэтому буддизм стремится не завязывать кармические узлы, а только развязывать те, которые уже были завязаны раньше.

Но, чтобы развязать кармический узел, его нужно сначала завязать, – чтобы закончить дело, его нужно начать. Поэтому на практике буддисты вынуждены заниматься тем, что так противно их теории. Оттого-то буддизм и открывает Востоку такие, казалось бы, совсем «не-буддистские» небеса, как идея счастья, и еще более «земные» идеи социальной гармонии или научно-технического прогресса. Казалось бы, цель буддизма – преодоление всего «земного», как приятного, так и неприятного. Но преодоление возможно только тогда, когда есть что преодолевать. Человек с неразвитым «я» не может преодолеть «я-шность», человек, не прельщавшийся красотой, не может преодолеть эстетизм, а человек, лишенный радости, не может преодолеть «обольщение счастьем». Так что преодоление «земного» – это не цель буддизма, а главное (или объявленное главным) средство. А цель буддизма, как и цель любой религии, – растить человека. Но для этого необходимо провести его через определенные ступени. Человек, не знающий состояний ярче 30–40 люм, не может узнать состояния 70 люм. Это невозможно точно так же, как невозможно подняться на лифте на десятый этаж, не проехав через шестой или девятый. Поэтому-то, насыпая свой холм до Неба, люди Востока и проходят через те же самые ступени Центральной башни, которые люди Центра складывают из обожженной Солнцем земли.

А завязывать кармические узлы, начинать новое – дело Центра. Этим Центр и отличается от Востока: Центр начинает охотно, а завершает начатое только «по необходимости» – потому что без этого никак нельзя, а Восток «по необходимости» начинает дела. Отсюда и понятно, что «разделение труда» между тремя мирами должно строиться по примеру кооперации Европы, США и Японии в научно-технической революции. Здесь Европа работала как изобретатель, которому неинтересно возиться со своим изобретениями, а интересно придумать еще что-то новое. США – как рационализатор, который улучшает уже известное, делает сотни разных вариантов одного и того же (в принципе) устройства. Но доводить свои находки до совершенства ему тоже неинтересно. А Японии, как раз наоборот, неинтересно изобретать, но зато из уже известного она делает замечательные в своей законченности вещи. Так же и в работе над Приказом сегодняшней Вспышки работой Центра (не важно, кто ее будет делать – немцы, русские, буряты или негры; важно, что в их душах будет преобладать архетип Центра) останется озвучание самого высокого содержания Света, так чтобы пойманный зеркалом Центра Свет осветил горизонт для Запада и небо для Востока; люди Запада (не важно, будут ли это славяне, индейцы или евреи) разработают эту тему в десятках вариантов, а люди Востока (не важно, китайцы, или пуштуны, или болгары, или перуанцы) доведут эти варианты до совершенства.

Вверхсмотрящие – кто они?

Вся история Центрального мира была сделана Поиском Бога. Но раньше Центральные души были устремлены Вверх и отражали (конечно, в меру своей собственной чистоты) прямой Свет. А превращение значительной части Центра в Центро-Запад привело к тому, что души множества жителей географического Центра превратились в зеркальные шары, одной гранью направленные Вверх, а другими ловящие отраженный Свет, идущий сбоку (а то и снизу).

Обладатели таких душ слышат разные «голоса», но не понимают, что каждый «голос» только эхо Голоса, и, поспешая без Компаса то на один «голос», то на другой, кружат на месте. Поэтому они тоже не годятся в лидеры. Даже когда спиритуалисты перетряхивают бабушкины сундуки – учения, созданные Поиском Бога, такие, как суфизм или индуизм, – из-за «Западности» своей психической конституции они не видят хранящейся там главной фамильной драгоценности.

Вот так и получилось, что сегодня в разноголосье, которым приветствуют Солнце нового мира европейские соловьи, китайские журавли и американские колибри, не слышно главной темы будущей Симфонии – темы «К Богу!». Вернуть нам эту Тему, принять подачу Света и, обработав, передать ее партнерам по команде могут только Вверхсмотрящие – люди, в душах которых Центрального настолько больше, чем Западного и Восточного, что их зеркала направлены практически прямо на Источник Света. Сегодня такие «самые Центральные» души – это русские души.

О чем я говорю? О том, что рупором Света являются те, кто втоптал себя в грязь так, что их самих уже почти не видно за этой грязью? Те, кто создал своими руками и жил под властью монстра, смерть которого стала праздником для всего человечества? Те, кто не в состоянии обустроить не то что общечеловеческую, а свою собственную жизнь? Кто, сидя на сокровищах, умудряется влачить самое жалкое существование? Да в своем ли я уме?!



В своем. Я же сказал – «души». А в русских душах архетипически заложена устремленность Вверх – они особенно чувствительны к прямому Свету. За эту чувствительность русским приходится платить очень дорогую цену – платить неустроенностью своей жизни. Но вся русская история показывает (и этим только она и интересна по-настоящему), как более тысячи лет, ступень за ступенью русские отливали в своей душе из застывшего Света ту лестницу, на верхней площадке которой Свет нашей Вспышки зажигает свой Огонь. Этот Огонь скрыт пока таким толстым слоем золы, что не то что посторонние, но и сами обладатели душ не всегда о Нем догадываются. Но это не мешает Ему разгораться, с тем чтобы в конце концов стать путеводным для всего человечества.