Перевод с французского Л. Зониной и Л - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Перевод с французского Ирины Олеховой 1 420.38kb.
Анатоль Франс. Восстание Ангелов (с) М. Богословская, Н. Рыкова перевод... 13 2373.54kb.
Эрик Эммануэль шмитт маленькие супружеские преступления перевод с... 2 591.38kb.
Перевод с французского иеромонаха Саввы (Тутунова) и Ольги Пильщиковой... 5 1909.5kb.
Дочки-матери 10 4416.37kb.
Рене Давид Основные правовые системы современности Перевод с французского... 14 7863.74kb.
Марк Камолетти боинг-боинг комедия в трех действиях Перевод с французского... 2 741.51kb.
Театр-студия Аквариум Эрик-Эмманюэль Шмитт гость перевод с французского... 2 727.26kb.
Швейцария: каникулы класса «люкс» – международный летний лагерь с... 1 60.73kb.
Художественный перевод заголовков Валиуллина Виктория Андреевна специальность... 1 159.66kb.
Протоиерей Иоанн Мейендорф византийское богословие исторические тенденции... 23 3781.7kb.
Библиография. Византийская империя 1 145.76kb.
- 4 1234.94kb.
Перевод с французского Л. Зониной и Л - страница №1/24

Ф.Грандель.

Бомарше


Frederic Grendel BEAUMARCHAIS OU LA CALOMNIE FLAMMARION PARIS 1973

Перевод с французского Л. Зониной и Л. Лунгиной

М., "Книга", 1985

Предисловие С. Козлова

OCR Бычков М.Н.

БОМАРШЕ ГЛАЗАМИ ПОТОМКОВ


В 1800 г. Жан-Франсуа де Лагарп заявил на страницах своего знаменитого

курса древней и новой литературы "Лицей": "Мне всегда казалось, что

Бомарше-человек превосходит Бомарше-писателя и заслуживает особенного

внимания". В 1890 г. французский критик Гюстав Ларруме заключал свой очерк о

Бомарше словами: "Как человек, Бомарше стоит во втором ряду, зато его

творчество - в первом". Интересна не столько изменчивость оценок (явление

обычное в любой "истории восприятия"), сколько общность подхода, оттеняемая

разногласиями. Соизмеряют человека и писателя, жизнь и творчество, но

соизмерять можно лишь вещи соизмеримые.

С 1800 г. и до сих пор одни смотрят на Бомарше "глазами Лагарпа",

другие - "глазами Ларруме", но чем дальше, тем настойчивее взгляд отмечает

саму эту соизмеримость двух сфер самовыявления Бомарше. Ощущение

современного исследователя ясно выразил Рене Помо в своей книге "Бомарше.

Жизнь и творчество" (1955): "Он оставил нам главное свое произведение,

которое можно рассматривать как его шедевр: свою жизнь".

Бомарше представляет предельный случай "писателя с биографией", если

воспользоваться старой формулой Б. В. Томашевского. Для биографической

легенды бывает достаточно двух-трех эпизодов - "легенда о Бомарше" их

насчитывает около полутора десятков. Эпизоды эти складываются в непрерывную

цепочку, образуя готовый сюжет, близкий к канонам художественного

повествования. Литературные занятия героя не выпадают из этого жизненного

сюжета, а, напротив, большей частью входят в него на правах кульминационных

пунктов. Написать биографию Бомарше легко; именно поэтому писать ее трудно.

Такую задачу должен был решать Фредерик Грандель (род. в 1924 г.),

французский журналист и киносценарист, автор семи философско-психологических

романов, когда приступил к работе над книгой, изданной в Париже в 1973 г.

под названием "Бомарше, или Клевета". Чтобы встать на место, Гранделя,

обратимся к прошлому.

История посмертного осмысления личности Бомарше явственно делится на

три больших периода.

Первый - 1800-1840-е годы. В это время облик Бомарше определяют

непосредственные впечатления очевидцев, младших современников. С начала и до

конца периода главными печатными источниками сведений о Бомарше остаются два

текста: уже упомянутый очерк Лагарпа в "Лицее" и книга Ш.-И. Кузен

д'Аваллона "Частная, политическая и литературная жизнь Бомарше..." (1802).

Работа Кузен д'Аваллона надолго стала чуть ли не единственной книгой,

посвященной Бомарше; в целом для людей той эпохи Бомарше - либо

эпизодический герой чьих-то мемуаров, либо рядовой персонаж

историко-литературных обзоров.

Второй период - 1850-1910-е годы. В его основе - новые факты и новые

взгляды. На смену непосредственным впечатлениям и оценкам постепенно

приходит ощущение дистанции, на смену сдержанному доброжелательству и

открытому недоброжелательству - любопытство и тяга к пониманию. Но главное -

масса новой информации, обрушившейся на читателя в работе Луи де Ломени

"Бомарше и его время" (1856). Ломени первый получил доступ к хранившемуся у

родственников личному архиву Бомарше и, вопреки французским литературным

привычкам, ввел в свою книгу обширные выдержки из документов со ссылкой на

источники. Потому его работа и сохранила основополагающее значение до наших

дней. Как в первой половине века знания о Бомарше восходили к очерку Лагарпа

и книге Кузен д'Аваллона, так вторая половина века будет использовать книгу

Ломени и очерк Ш.-О. Сент-Бева о Бомарше (1852; серия "Беседы по

понедельникам"). Впрочем, изучение Бомарше в эти пятьдесят лет не стоит на

месте (следует вспомнить, что на эти годы во Франции приходится своеобразный

"бум XVIII века"). В середине периода один за другим появляются еще три

ключевых текста: работа А. Беттельхайма "Бомарше. Опыт биографии"

(Франкфурт, 1886), книга Э. Лентилака "Бомарше и его сочинения" (1887)

мемуары ближайшего друга Бомарше П. Гюдена де ла Бренельри, опубликованные

Морисом Турне под заглавием "История Бомарше" (1888). Эти публикации

завершают создание некоего основного фонда сведений о Бомарше - основного,

но отнюдь не исчерпывающего!

Начало третьего периода в истории осмысления Бомарше как раз можно

связать с важным пополнением этого фонда - четырьмя взаимодополняющими

публикациями писем Бомарше в 19191929 гг. Среди них - и письма к г-же де

Годвиль (1928), более бледный эпистолярный цикл из тех двух, которые,

видимо, подразумевал Сент-Бев, говоря: "У Бомарше сохранится тайный кабинет,

который никогда не допустят публику". Новые данные будут прибавляться и

позднее (резерв их не исчерпан еще сегодня), но главное в этот период -

освоение уже накопленных фактов в их взаимосвязи. Книга Дж. Риверса "Фигаро.

Жизнь Бомарше" (Лондон, 1922) открывает длинную вереницу биографических

повествований, колеблющихся между наукой и беллетристикой. Появляются и

опыты анализа личности Бомарше - наиболее известна работа Ф.Ван Тигема

"Портрет Бомарше" (1960). В общем ряду этих сочинений книга Гранделя стала

как минимум двадцать третьей - и пока что, кажется, последней.

Гранлель в своей книге избегает сносок ссылаясь на вкусы Бомарше

который заявлял себя недругом обильных примечаний. Но в том же письме от 20

марта 1798 г., строчкой ниже, Бомарше особо похвалил стремление своего

адресата "изучить на всех языках Европы великих авторов", которые до него

трактовали о предмете. Конечно, Грандель хорошо помнил и эти слова. Взяться

за тему в двадцать третий раз - выбор не менее обязывающий, чем решение

выступить первый и единственный раз в биографическом жанре. Не зная

предшественников, нельзя было достичь цели: продуманной и новой позиции.

Подобная цель всегда достигается с усилием. Можно стремиться к

продуманности и можно стремиться к новизне; соединить же обе установки и

заманчиво, и нелегко. Сложно соотносятся эти два стремления и в книге

Гранделя. Начать с того, что элементы новизны возникают у Гранделя на фоне

вполне традиционных идей, продуманных и принятых автором. Самая очевидная из

них - общая схема жизненного пути Бомарше. Это схема трехчленная: "заря -

зенит - сумерки", как назвал три части своей "Жизни Бомарше" (1928) Рене

Дальсем. И для Гранделя, и для его предшественников "время зенита" Бомарше -

годы 1773-1784, от "дела Гезманов" (см. главу "Дьявол") до триумфа "Женитьбы

Фигаро". Схема традиционна потому, что естественна; многие другие авторские

ходы традиционны потому, что круг источников остается един для всех. Отсюда

- устойчивые характеристики персонажей, устойчивый ряд опорных цитат.

Наверное, ни один биограф не может не процитировать ультиматум отца Бомарше,

мадридское письмо Бомарше отцу и монолог Фигаро из пятого акта "Женитьбы..."

- монолог, о неизменной значимости которого Грандель говорит в первых же

строках своей книги.

Новизна работы Гранделя - не в отборе материала и не в компоновке его,

хотя и на этих уровнях заметны достаточно важные индивидуальные акценты. Но

акценты эти, о которых скажем ниже, объясняются решающим сдвигом на ином

уровне, в иной сфере. Источником новизны у Гранделя стало отношение автора к

герою.


Отношение автора к герою - одна из центральных проблем биографического

жанра. Во французской традиции эту проблему остро поставил Андре Моруа на

страницах своей книги "Аспекты биографии" (1928). Рассуждая (преимущественно

на английских примерах) о различных типах биографий, Моруа отмечал, что для

современной биографии, возникновение которой он связывал с творчеством

английского писателя Литтона Стрэчи (1880-1932), автора книги "Знаменитые

викторианцы" (1918) и других биографических очерков, характерна большая или

меньшая отстраненность автора от героя, тогда как прежде, в чопорную и

респектабельную эпоху королевы Виктории, в биографиях господствовало

безусловное преклонение перед героем. Позднейший литературный опыт (в

частности, опыт самого Моруа) показал, что возможное в современных

биографиях отношение автора к герою не исчерпывается иронией в духе Л.

Стрэчи, но может включать и лирическое сопереживание, выраженное с разной

степенью прямоты. Однако при всех различиях определенная отстраненность

автора от героя стала законом постольку, поскольку сам герой стал проблемой,

подлежащей кропотливому решению. Бестревожная почтительность "викторианских

биографий" действительно отошла в прошлое.

Все эти старые вопросы по-новому ставит история жизнеописаний Бомарше.

И здесь положение оказывается непохожим на то, которое разбирал Моруа. Даже

в век "почтительных" жизнеописаний биографы относились к Бомарше без особого

почтения. Он всегда был проблемой, которую надо решать, а не монументом,

которому надо поклоняться. Он мог претендовать на безоговорочность лишь

одного рода: на безоговорочность неприятия. Тот, кто не отвергал Бомарше

безоговорочно, тот сохранял либо дистанцию снисходительного

доброжелательства, либо дистанцию научного бесстрастия. Прослеживая истоки

подобного отношения, Грандель закономерно приходит к прижизненной репутации

Бомарше, на которую начиная с 1760-х гг. постоянно влияли

недоброжелательство и клевета.

Злоязычие современников и отчужденность потомков предстали Гранделю как

звенья одной порочной цепи. Книга Гранделя - попытка разорвать эту цепь.

Перед нами - редкий по своей последовательности опыт "биографического

похвального слова".

Гранделевское "похвальное слово" насквозь полемично. Но, хотя автор

постепенно соединяет всех своих оппонентов в некую собирательную фигуру,

которую именует "Базиль", - мы должны ясно видеть: на самом деле таких

собирательных оппонентов два. Первый - это клеветник из числа современников,

рисующий Бомарше опасным субъектом, повинным чуть ли не во всех мыслимых

грехах ("кого-то отравил" и т.д.). Подобный образ Бомарше-злодея давно

утратил всякую актуальность из-за полной несостоятельности. По-настоящему

интересен лишь второй собирательный оппонент Гранделя. Это - сегодняшний

историк, создатель того образа Бомарше, к которому привыкли все мы.

Этот образ Бомарше по-своему преломляется в самых разных работах.

Авторы современного французского школьного учебника литературы А. Лагард и

Л. Мишар пишут: "Беспокойный и неудобный персонаж, Бомарше являет нам почти

все неприятные качества парвеню - дерзость, наглость, самодовольство; ему

недостает чувства меры и чувства такта; он склонен к интриганству и даже

обнаруживает некоторые черты крупного авантюриста".

Сравним с этим мнение советской исследовательницы Е. Л. Финкельштейн:

"Человеческий и гражданский облик Бомарше сложен и противоречив. В своей

борьбе за овладение жизненными благами он нередко отходил от высоких

моральных принципов, провозглашенных просветителями. В его бурной биографии

отчетливо проступают черты буржуазного дельца, карьериста и прожектера, не

брезгующего иной раз темными махинациями, вылавливающего в мутной воде

придворных интриг крупицы удачи и выгоды". Конечно, разные авторы по-разному

нюансируют этот образ, но суть его неизменна: противоречивое "сочетание

благородных принципов и наивного практицизма", говоря словами другой

советской исследовательницы, Л А Зониной. Таким представал Бомарше во всех

работах последнего столетия, таким изобразил его Лион Фейхтвангер в своем

романе "Лисы в винограднике".

Этот неоднозначный образ не устраивает Гранделя. Его взгляд иной: "Из

всех деятелей литературы, о которых мы сохранили память, Бомарше достоин

наибольшего уважения". Бомарше для него _ это человек, который несколько

десятилетий подряд, вопреки постоянным ударам судьбы, не смиряясь с

безнадежностью, героически борется за свои идеалы. Идеалы эти - человеческая

свобода и национальные интересы родины. Во имя этих идеалов, по Гранделю,

Бомарше был готов рискнуть и своим состоянием (история с оружием для Америки

- см. главу "Гордый Родриго"), и своей жизнью (история с Гезманом).

Отношение автора к герою однозначно: восхищенное сочувствие.

Читатель сам оценит настойчивость и темперамент, с какими Грандель

утверждает свое понимание личности Бомарше. Но, кроме этого, важно увидеть,

как воздействует позиция Гранделя на осмысление конкретных фактов биографии

Бомарше.


Подход Гранделя позволил по-новому решить ряд вопросов. Первый, из них.

и очень непростой: как начать книгу? В любой биографической концепции крайне

значим исходный пункт, с которого автор начинает разматывать нить жизни

героя. Грандель находит здесь нешаблонную и плодотворную возможность. За

исходную точку взято отречение отца Бомарше от кальвинизма. Так вводятся

тема несвободы и несправедливости, тема затруднительного положения и поисков

выхода - сквозные темы жизни Бомарше.

Другой момент, по-новому увиденный Гранделем, - переход Бомарше от

первого этапа жизни ко второму, от "зари" к "зениту". Автор усматривает

здесь некий перелом, недостаточно оцененный предшествующими биографами.

Грандель доказывает, что практической необходимости затевать скандал с

Гезманами у Бомарше не было. Письмо же к мадам Гезман с требованием вернуть

15 луидоров (последнюю мзду за право встречи с ее мужем - советником

парламента) Грандель воспринимает как сознательный вызов Бомарше,

захотевшего вступить в бой с системой. Такая оценка не бесспорна: человек

решительный и пылкий, Бомарше мог потребовать возврата украденных луидоров,

не думая о далеких последствиях. Счет деньгам он знал, а в дни финансового

краха, после проигрыша тяжбы с Лаблашем, тем более странно было бы бросать

на ветер 360 франков. Если бы между 21 апреля и 6 мая 1773 г. (то есть

довыхода Бомарше из заключения) мадам Гезман вернула эти деньги, как она

ранее, вернула прочие подношения, - скандала могло бы и не быть. Так или

иначе идея Гранделя о внутреннем переломе, пережитом Бомарше весной. 1773

г., остается интересной гипотезой.

И еще одна нетрадиционная трактовка, прямо обусловленная исходной

позицией автора. Речь идет о самом загадочном из известных нам эпизодов

жизни Бомарше: поездке в Англию, Голландию. Герма10

нию и Австрию в июле - августе 1774 г. с целью предотвратить публикацию

памфлета "Предуведомление испанской ветви...", направленного против молодой

французской королевы Марии-Антуанетты (глава "Господин де Ронак").

Документальные данные об этой поездке настолько противоречат друг другу, что

каждый биограф вынужден довольствоваться гипотезами. Если отвлечься от

деталей, все версии сведутся к трем: 1) начиная с самого возникновения

памфлета вся история была спланирована и разыграна Бомарше, чтобы

выслужиться перед Людовиком XVI и добиться реабилитации; 2) выдумка Бомарше

начинается с сообщения о "бегстве" издателя памфлета из Амстердама в

Нюрнберг; 3) выдумка Бомарше - встреча с разбойниками в лесу Лейхтенгольц

под Нейштадтом, а все остальное - правда.

В любой из трех версий эта история остается главной статьей обвинения

Бомарше вплоть до наших дней. Естественно, позиция Гранделя требовала здесь

пересмотра устоявшихся взглядов. Грандель стал, кажется, первым после Гюдена

де ла Бренельри биографом Бомарше, склонным до конца верить рассказам своего

героя. Решающих доказательств нет, поэтому и мнение Гранделя оказывается

гипотезой среди прочих, однако автор должен был как-то обосновать свой отказ

учитывать документы, ставящие искренность Бомарше под сомнение. Такие

документы известны лишь для случая с пресловутым "нападением разбойников".

Это показания ехавшего вместе с Бомарше почтаря Драца и показания самого

Бомарше, данные им чиновнику нюрнбергской почтовой службы фон Фецеру. В них

Бомарше первый и единственный раз отождествляет разбойников с издателями

искомого памфлета, причем человек, неизменно выступавший до сих пор как одно

лицо с двумя фамилиями (Анжелуччи и Аткинсон), внезапно превращается в двух

разных людей, приметы которых Бомарше перечисляет с немыслимой детальностью.

Странности в показаниях Бомарше Грандель объясняет языковым барьером, а

показания Драца отвергает из-за явной личной заинтересованности свидетеля.

Следует, однако, заметить: хотя Грандель и обещает не умалчивать о

компрометирующих Бомарше обстоятельствах, он фактически обходит молчанием

рассказ Драца, тем самым несколько затемняя картину в глазах читателя. Ведь

почтарь не просто сказал: "Может, он и порезался-то собственной бритвой",

как это выглядит в пересказе Гранделя. Драц утверждал, что в лесу Бомарше

вылез из коляски, захватив с собой бритву. Драц решил, что путешественник

захотел побриться на дороге; но почтарь был готов к любым причудам,

поскольку считал Бомарше англичанином. Бомарше якобы скрылся в лесу, а через

полчаса появился окровавленный и заявил, что стал жертвой разбойников, ни

одного из которых Драц не видел и не слышал. Сам же Бомарше в своих

рассказах никогда не упоминал ни о какой бритве и утверждал, что один из

разбойников перебежал дорогу рядом с коляской. Несовпадение версий Бомарше и

Драца; полная беззвучность происшествия (ни криков, ни выстрелов); странные

показания Бомарше в Нюрнберге; наконец, неправдоподобный рассказ Гюдена в

мемуарах (подкрепляемый, кажется, словами Бомарше в рапорте Сартину) о двух

столкновениях Бомарше в Нейштадтском лесу, сперва с Анжелуччи, а потом с

разбойниками, - все эти несообразности заставляют и сегодня подавляющее

большинство историков считать эпизод с разбойниками выдумкой Бомарше,

направленной на то, чтобы завоевать симпатию и признательность австрийской

императрицы Марии-Терезии, а через нее и французской королевской четы.

Приврать монархам Бомарше был в принципе способен - об этом свидетельствуют

хотя бы две его достаточно невинные "ошибки в хронологии": в 1762 г.,

домогаясь места главного лесничего, он писал Людовику XV, что Карон-старший

полностью оставил ремесло часовщика шесть лет тому назад (на самом же деле

не прошло еще и года), а в 1774 г. он писал Людовику XVI, что австрийцы

продержали его под арестом "31 день, или 44 640 минут" (на самом деле - 26

дней).


Как видим, гранделевское понимание Бомарше обеспечивает новизну

освещения многих важных эпизодов жизни героя, но в последнем из разобранных

случаев интерпретация уже балансирует на грани возможного. Мы начали с того,

что автор иногда отказывается от новизны во имя продуманности, но случается

и так, что он жертвует продуманностью ради новизны. Так бывает, например,

когда Грандель стремится оградить Бомарше от традиционных упреков. Главный

упрек (связанный с нейштадтским приключением) Грандель попытался снять,

закрыв глаза (свои и читателя) на показания почтальона и на сбивчивость

рассказов Бомарше о последней встрече с Анжелуччи (ссылка на языковой

барьер, конечно, не может объяснить всего). Другой традиционный упрек - в

некорректных методах ведения полемики - был предъявлен Бомарше в связи с

делом Гезмана; этот упрек высказывал даже доброжелательный Лагарп. Тут

Грандель оправдывает своего героя с помощью смелого афоризма: "Истинное

мерило благородства - чувство неловкости, которое человек испытывает,

совершая неблаговидный поступок".

Чрезмерная увлеченность новой идеей сказывается и в попытках Гранделя

повысить политическую значимость Бомарше как правительственного агента. По

мнению автора, все заграничные поездки Бомарше имели "двойное дно", о

котором мы ничего не знаем. Успех этих тайных миссий и определял, как

кажется Гранделю, неизменное доверие правительственных верхов к Бомарше.

Разумеется, автор имеет право на гипотезу, но в увлечении своем не должен

пренебрегать фактами. Между тем Грандель словно забывает некоторые факты

биографии Бомарше - прежде всего, итоги его испанского путешествия 1764-1765

гг. Грандель высказывает предположение, что "все началось в Испании". "К

моменту возвращения в Париж положение нашего героя не только не пошатнулось,

но, напротив, упрочилось - как в глазах Пари-Дюверне, так и в глазах

правительства", - пишет он в другом месте. Этот тезис, вопреки прямому

обещанию автора, так и не получает ни одного конкретного подтверждения. Зато

Грандель считает несущественным провал всех известных нам испанских

начинаний Бомарше и вовсе не упоминает резолюцию, которую наложил на рапорт

Бомарше министр иностранных дел герцог де Шуазель, изображаемый автором как

покровитель Бомарше. Резолюция гласила: "Никогда не использовать этого

человека, особенно в Испании".

Вообще, 1760-е годы - наименее удавшаяся Гранделю часть биографии

Бомарше. Это также связано с позицией автора. Для Гранделя Бомарше - бунтарь

и герой, а в 60-е годы он таковым не предстает. "Бомарше создали Гезманы", -

пишет Грандель; то, что было до Гезманов, ему не столь интересно. 1760-е

годы в его книге - это живо написанная хроника, отражающая в большей мере

внешнюю канву событий, чем их внутреннюю соотнесенность. Здесь появляются

легкие, но необязательные формулировки, например: "Чтобы забыть об этой

обиде Бомарше стал лесником". На самом деле Бомарше купил

Шинонский лес, конечно, не затем, чтобы забыть о неверности возлюбленной, а

затем, чтобы обрести для себя и для семьи надежный источник дохода после

ряда коммерческих неудач.

Между тем 1760-е годы - важнейший период становления личности Бомарше.

Именно в этот период определяются все пути, которыми пойдет его дальнейшая

жизнь, окончательно обрисовываются мироотношение и система ценностей. Каждый

биограф понимает, что знакомство с банкиром Пари-Дюверне, будущим

компаньоном и наставником, поездка в Испанию, вхождение в литературу были

событиями первостепенной важности в жизни Бомарше, но глубокая реконструкция

внутреннего смысла этих событий по-прежнему остается задачей будущего. И

дело здесь не только в скудости источников, но и в направленности интересов

биографа. Для Гранделя, например, куда важнее проанализировать итоговые,

вершинные самопроявления своего героя, чем устанавливать их связь со нсеми

прочими фактами его жизни, зачастую гораздо менее значительными, а то и

вовсе несоотносимыми (по видимости) с его подлинной сутью. На уровне хроники

в книге Гранделя присутствует почти вся жизнь Бомарше, на уровне концепции -

далеко не вся. Но это обусловлено не творческой слабостью автора (которую

Грандель признает возможной), а уязвимостью избранной им позиции (чего

Грандель не признает).

Скрытый драматизм книги Гранделя как раз и состоит в том, что автор,

стремясь пробиться к более глубокому пониманию личности героя, отвергая

предрассудки и шаблоны восприятия, сам в какую-то минуту преграждает себе

путь к цели. Причина - чрезмерная зависимость авторского взгляда от антитезы

"клевета-реабилитация". Поскольку отстраненность от Бомарше и клевета на

Бомарше почти равны для Гранделя, непредвзято-аналитическое отношение к

герою крайне затруднено. Борьба с клеветой заставляет усматривать в любой

неоднозначности героя компрометирующий материал, который может быть

использован клеветниками. Поэтому психологическая сложность героя либо

признается скороговоркой, либо отрицается как злонамеренный домысел, но

редко анализируется с должной исторической глубиной. Из самых благих

побуждений Грандель хочет превратить Бомарше в предмет безоговорочного

почитания, парадоксальным образом воскрешая в сегодняшних условиях позицию

"викторианского биографа". Желая противостоять клевете, автор на деле порой

противоречит самой природе современной биографии как жанра, основой которого

является, конечно, не клевета, но проблемность.

Никто не запрещает нам помечтать и представить себе некую новую

биографию Бомарше, основанную на сопоставлении жизненного пути Бомарше со

всем спектром вариантов построения жизни в ту эпоху, привлекающую новый

материал для историко-психологических реконструкций, выясняющую характер

воздействия на жизнь Бомарше некоторых художественных образцов (например,

романов Лесажа, Мариво и Ричардсона), подробно прослеживающую все сквозные

темы и мотивы жизни Бомарше - как социально-типические, так и

индивидуально-неповторимые...

Но, в ожидании такой биографии, останемся благодарны Фредерику

Гранделю. Его книга позволяет нам соприкоснуться с жизнью Бомарше и

задуматься об этой жизни. Что же касается авторской позиции, то в ней есть

одно неоценимое качество, сближающее автора с героем: Грандель идет против

течения. На этом пути почетны как успехи, так и неудачи. Пройдя до конца

путь "реабилитации Бомарше", Грандель приближает нас к новому взгляду на

героя. Пройдя до конца путь "похвального жизнеописания", он приближает нас к

лучшему пониманию границ и возможностей современней биографии.

С. Козлов
Посвящается Эрве Бромберже

Вот необычайное стечение обстоятельств!

Как все это произошло? {*}
{* Все цитаты из, трилогии Бомарше даются в переводе Н. Любимова по

изданию: Бомарше. Драматические произведения: Мемуары. М., 1971.}


^TПРЕДИСЛОВИЕ^U
"...Вот необычайное стечение обстоятельств! Как все это произошло?

Почему случилось именно это, а не что-нибудь другое? Кто обрушил все эти

события на мою голову? Я должен был идти дорогой, на которую я вступил, сам

того не желая, и я усыпал ее цветами настолько, насколько мне это позволяла

моя веселость. Я говорю: моя веселость, а между тем в точности мне

неизвестно, больше ли она моя, чем все остальное, и что такое, наконец, "я",

которому уделяется мною так много внимания..." (в первой редакции Бомарше

написал: "...которому уделяется мною так много _пренебрежительного_

внимания").

Все биографы Бомарше - а я не последний, кто завербуется в этот легион,

- с полным основанием видят в монологе Фигаро поразительное резюме жизни его

создателя. Мы позволили себе пространную цитату и не преминем вернуться к

этому тексту еще не раз, поскольку он представляется нам чрезвычайно важным.

Но мало процитировать, нужно еще прочесть.

Из всех французских писателей у Бомарше, пожалуй, самая дурная слава.

Не так давно один известный университетский профессор, с которым я поделился

своим замыслом, сказал мне примерно следующее: "Напрасно вы интересуетесь

этим субъектом, он - низкий человек".

Что до клеветы, у нас во Франции "по этой части есть такие ловкачи..."

Странней всего, что биографам Бомарше, в том числе и тем, которые его

действительно любили, так и не удалось разрушить легенду, а может, они и не

отважились положить ей конец. Или легенда упрямей фактов? Инстинктивно -

такова уж черта нашего национального характера - мы ищем дерево, за которым

не видно леса, а если такое не находится, мы его сажаем и ревностно

заботимся, чтобы оно выросло и изменило пейзаж. На малой земле французской

литературы нет недостатка в отменных садовниках такого рода. Интерес,

который клеветники не устают питать к Бомарше, пропорционален, возможно, его

презрению к ним. Ничто не меняется под солнцем в мире литературы, нравы

этого сераля установлены раз и навсегда.

В чем только не обвиняли Бомарше! Каких только преступлений ему не

приписывали, пусть он даже и не отравил своих жен. Кого только он не

обворовал? Или не предал? И чем, скажите, он занимался в то время, когда

бедняга Гюден, его верный "негр", писал за него "Севильского цирюльника"?

Поищем же хорошую сторону этой мерзкой натуры, иголку в стоге сена, короче,

грех, в котором он неповинен. Я уже приготовился, довольный собой, написать

слово "содомия", да вовремя припомнил шевалье д'Эона.

Все ложь, но подозрение остается. Неприятный душок. Я ощутил его во

всех книгах, посвященных, если можно так выразиться, Бомарше. Да,

разумеется, в основном справедливость по отношению к нему восстановлена. Но

некоторым адвокатам дело Бомарше, должно быть, показалось слишком

изнурительным, коль скоро они не довели его защиту до конца. Смыв основную

грязь, они сочли за благо не касаться мелких пятнышек, уж не для того ли,

чтобы все выглядело "более естественно", как знать? Например, хищничество

Бомарше, его неуемное стяжательство. В этом конкретном - капитальном, как

следовало бы выразиться - пункте позиция всех исследователей Бомарше,

похоже, не подлежит пересмотру. Разве он не был крупным дельцом? И т. д.

Остановимся на минуту. Отрицая эту очевидность, уж не теряю ли я с места в

карьер всякую объективность, не пишу ли как автор, влюбленный в своего

героя? И, следовательно, ослепленный! Не пойду ли я на уступки хоть в этом

пустяке, не признаю ли, что прибыль и вправду была его главной целью, деньги

- его страстью? Нет. Поскольку, согласившись с этим, я вынужден был бы

обойти молчанием дело его жизни - борьбу за независимость Соединенных Штатов

Америки.

Ведь именно тут он якобы показал себя человеком корыстолюбивым, можно

сказать, опьяненным возможностью ворочать миллионами. Но что им руководило -

жажда наживы или глубокое убеждение? Или же - посмотрим трезво -

необходимость заработать на жизнь? И защитить свои идеи? Вот - не так ли? -

главный вопрос. Я выбрал этот пример - есть и другие, но преимущество этого

в его наглядности. Если вести этот процесс честно, ответ должен быть ясен.

Существуют три возможных приговора, четвертого не дано: невиновен, виновен

или виновен, но со смягчающими обстоятельствами. Так вот, насколько мне

известно, ни один суд еще не вынес оправдательного приговора. Удивлю ли я

кого-нибудь, добавив, что большинство склонялось к смягчающим

обстоятельствам? Мы же понимаем! Всякому, кто старше пяти лет, известно, что

человек двойствен, что в металле, из которого он отлит, есть всякие примеси.

Прекрасно. Но действительно ли двойственность - ключ ко всем нашим

поступкам? Неужели мы так уж никогда и не монолитны, так уж никогда не

невинны? Полно! Вернемся к фактам. В данном случае они сокрушающи. Для

обвинения. Все непреложно подтверждает, что в этом существеннейшем для его

жизни деле Бомарше ни одного дня не руководствовался собственными интересами

и, напротив, пожертвовал своим состоянием, довольно солидным, во имя своих

идей. И все же, повторяю: только смягчающие обстоятельства, которые не

снимают сомнений. Думаете, я преувеличиваю? Возьмем Андре Moруа, человека по

натуре мягкого и умеренного, о котором мне никогда не доводилось слышать,

чтоб он выступил как лжесвидетель или проявил склонность к доносительству.

Что же пишет он в своей "Истории Соединенных Штатов"? "В Лондоне Бомарше

познакомился с одним американцем, Артуром Ли, который рассказал ему о нуждах

своих соотечественников и о том, с какой легкостью эта страна может оплатить

табаком и другими товарами то, что она закупит. Артур Ли был любитель

приврать, но Бомарше, не знавший этого, тотчас углядел возможность

комбинаций, которые принесут ему славу и доход". Пожалуйста - материал для

обвинения! Десятью строками дальше Андре Моруа пишет как ни в чем не бывало:

"... [Бомарше] проявил невиданную активность, он поставил американцам

военное снаряжение, достаточное для экипировки двадцати пяти тысяч человек,

за что ему так никогда и не было уплачено. Недоразумение так и не

разъяснилось при жизни Бомарше, он умер в нищете..." Вот - смягчающие

обстоятельства! Я докажу с помощью документов, давно опубликованных и вполне

доступных любому историку, что действия Бомарше были продиктованы

исключительно политическими мотивами и что он как человек истинно

благородный всегда ставил честь выше прибыли. Ну и что?

А то, что Фигаро - лакей! А то, что Бомарше - драматург, вдобавок

драматург, который смешит! А то, что он повсюду сует свой нос! Так мы, во

Франции, говорим о людях многосторонних. Лакей, комический писатель, суется

во все - тут попахивает шельмой! Великое дело, что этот шельма противостоял

королям и министрам, не опустил головы перед Комитетом общественного

спасения, решившим его обезглавить, великое дело, что этот лакей послужил

Франции не хуже Верженна, великое дело, что этот комик шесть раз попадал в

тюрьму за свою любовь к истине, великое дело, что этот человек, повсюду

совавший свой нос, совался в некоторые вещи не менее успешно, чем Леонардо

да Винчи, он ведь "авантюрист", "низкий человек"!

Я не уверен, что смогу вас убедить. Это дело везения или таланта. Но

если даже меня постигнет неудача, поверьте, можно написать прекраснейшую

книгу о Бомарше, который был отнюдь не таким, как о нем говорят. И не таким,

как он говорил о себе сам, поскольку был человеком веселым и не принимает

себя всерьез.
^T1^U

^TНЕИЗВЕСТНО ЧЕЙ СЫН^U


Какая у меня, однако, необыкновенная судьба!

Неизвестно чей сын...


Со времени отмены Нантского эдикта протестанты были во Франции вне

закона. Они не имели права вступать в брак, и дети, произведенные ими на

свет, жили и умирали незаконными. Им был закрыт доступ к большинству

ремесел, в частности к тем, которые зависели от цехов. К примеру, протестант

не мог быть часовщиком.

Чтобы обеспечить себе права гражданского состояния, основать семью,

спокойно заниматься ремеслом, кальвинисту приходилось подчиниться закону и,

следовательно, отречься от своей веры. Эмигрировать, погибнуть или

притворяться - таков был выбор. Если для того чтобы покинуть родину,

требовались материальные средства, чтобы покончить с собой - душевные силы,

то притворство или приспособление были доступны большинству. Когда нужно

накормить детей и дать им имя, иными словами, обеспечить им возможность

выжить, отец, поверьте, редко колеблется.

"7 марта 1721 года я дал клятву отринуть кальвинистскую ересь. Париж,

церковь Новых Католиков.

Андре-Шарль Каран".


С этой бумагой в кармане отец Бомарше, которому было двадцать три года,

получил возможность оставить армию - он был драгуном, - обвенчаться с некой

девицей Пишон, произвести на свет законных детей и открыть на улице Сен-Дени

мастерскую, где в дальнейшем он проявил свои дарования и делал часы, как был

научен своим отцом, владельцем часовой мастерской в Лизи-сюр-Урк, неподалеку

от Mo.


Все это кажется куда как просто и легко - на бумаге. Но кто и когда

отрекался под угрозой от своей веры или убеждений не притворно? За личиной,

навязанной извне, лицо нередко остается прежним.

7 марта 1721 года Андре-Шарль Карон сознательно смошенничал. Это было

известно ему и станет известно его детям, как только они достигнут возраста,

когда человек способен понять и возмутиться. К чему же в таком случае

соблюдать законность? И стоит ли придавать цену гражданскому состоянию,

полученному подобной ценой? Стоит ли держаться за имя Карон? Чем оно лучше

Ронака? Или Бомарше?

Можно ли уважать, принимать всерьез такое общество, такую систему,

которая вынуждает разумных людей жить во лжи? И раз уж все равно приходится

лавировать, разве не соблазнительно поставить на карту самою жизнь, не теряя

ни на минуту душевного веселья, иными словами - не позволить себя провести?

Бомарше, как мы увидим, понял это очень рано. Он носил маску, но

необходимость кем-то казаться никогда не мешала ему оставаться самим собой,

даже напротив. Среди писателей XVIII века Бомарше, вне всяких сомнений,

протестовал больше всех. Будем справедливы, одарен для этого он был щедро.

Я считаю необходимым с самого начала заверить читателя, что отнюдь не

выдумываю некоего Бомарше, удобного для моих целей, и именно поэтому должен

уточнить: на рабочем столе нашего героя всегда лежала папка с документами о

"Гражданском состоянии протестантов во Франции", и на протяжении всей своей

жизни он не переставал бороться за смягчение судьбы меньшинств, как

религиозных, так и расовых. Бомарше никогда не забывал, что, не слукавь его

отец, он родился бы неизвестно чьим сыном.

И если на его счет обманывались и продолжают обманываться по сей день,

причина в том, что ему никогда не изменяло веселье. Но разве веселье не

извечное прибежище угнетенных? Когда опускалась ночь, немецкую солдатню

поражали смех и пенье за закрытыми ставнями варшавского гетто. Невзгоды учат

ценить комизм, и юмор. Тому, - кому лишь случайно, вопреки норме, удалось

выжить, проскользнув сквозь сеть или отрекшись от веры, поневоле приходится,

если он задумается, увидеть смехотворность жизни. Чтобы принимать себя

всерьез, нужно, вероятно, не пережить ничего серьезного.


Пьер-Огюстен Карон родился 24 января 1732 года, если не ошибаюсь, под

знаком Водолея, в самом жизнерадостном из домов на улице Сен-Дени.

Андре-Шарль, отец мальчика, был человеком незаурядным. По письмам можно

судить о его уме, широте знаний и неунывающем характере. Родись он

дворянином, карьера была бы ему обеспечена. Одаренный от природы, он был

любознателен, как позднее его сын, и интересовался вещами самыми

неожиданными, например, драгами. Нам известно, что он направил записку о чих

мадридскому губернатору, своему другу. У этого скромного часовщика были

связи в высших слоях общества, хотя он и не искал их. Кароны никогда не

проходили незамеченными. Таких не часто встретишь. В вечерние часы, после

закрытия лавки, в доме на улице Сен-Дени читают вслух стихи, упиваются

новыми английскими романами, музицируют. Семья Каронов - театральная труппа,

камерный оркестр. Так будет всегда. Я убежден, что удивительная спаянность,

единство этой семьи уходят корнями в те концерты и спектакли, которые вечер

за вечером разыгрывались в домашнем кругу над часовой мастерской. Для

истории семьи общность вкусов важнее, чем кровные связи. Впрочем, XVIII век

чтит семью - и на полотнах Греза и в книгах Дидро. Людям, которые судят о

веке Просвещения поспешно и знают, что такое семья в наши дни, тут есть чему

подивиться! Приходится признать, что в эпоху энциклопедистов семья играла

подрывную роль. Революция 1789 года родилась не на улице, но в буржуазных

салонах, в долгие послеполуденные часы. Не будем выносить окончательных

суждений, глядя на все нашими сегодняшними глазами или исходя из внушенных

нам идей. Молодежь, которой предстоит совершить революцию, пока еще не

читает Маркса или Энгельса в квартирах Санкт-Петербурга, она готовится

изменить мир, играя на виоле или открывая для себя последнее произведение

Ричардсона, к примеру, в доме на улице Сен-Дени.

В "труппе" Каронов было восемь человек. Не считая отца, который был ее

вдохновителем, и матери, Марии-Луизы, о которой скажем только, что она умно

исполняла роль статистки, в эту труппу входило шестеро детей - пять дочерей

и Пьер-Огюстен. Четверо других умерло во младенчестве, дабы соблюсти обычную

для этой эпохи пропорцию. Сестры, пусть и не в равной мере каждая из пяти,

сыграли в жизни Бомарше роль ничуть не менее значительную, чем" его

возлюбленные, как законные жены, так и героини мимолетных увлечений. Поэтому

нам следует назвать их, соблюдая порядок старшинства: Мария-Жозефа,

Мария-Луиза, Мадлена-Франсуаза, МарияЖюли - по духу самая близкая

Пьеру-Огюстену - и Жанна-Маргарита - все имена как нельзя более

католические; после своего отречения от ереси папаша Карон, если мне будет

позволено так выразиться, удвоил пыл. Но в семейном обиходе все эти Марии

именовались куда короче - дама Гильберт, Лизетта, Фаншон, Бекасе и Тонтон.

Иногда случается, что мальчики, выросшие в женском окружении

многочисленных сестер, кузин и служанок, созрев, отворачиваются от слабого

пола. С Пьером-Огюстеном этого не произошло. Уже тринадцати лет он

записывает с неподражаемой серьезностью: "Мне кажется, что друг иного пола

никогда не перестанет наполнять очарованием мою частную жизнь". В тот же год

наш Керубино находит желанного друга, но его "безумная любовь", посмеиваясь

над "молокососом", бросает Пьера-Огюстена, чтобы разумно и благопристойно

вступить в брак. Пьер-Огюстен в отчаянии сделает даже попытку покончить с

собой. Этот опыт безответной и ранней любви, о котором он вспомнит перед

смертью, наложит отпечаток на Бомарше и закалит его сердце. Отныне он уже не

потерпит над собой власти женщин. Конечно, он будет сходить по ним с ума, но

его душой им уже никогда не завладеть. Впрочем, как мы только что намекнули,

всего сильней он будет любить свою сестру Жюли. Любовь взаимная, до гроба, и

ее благородство, чистота, я бы даже сказал - естественность, глубоко

волнующи. Жюли так и не выйдет замуж, отвергая самых завидных претендентов,

хотя отнюдь не отказываясь от связей; Пьер-Огюстен даст ей свое имя. Для

мира она всегда останется девицей де Бомарше. Но я забегаю вперед, вернемся

к началу.

С шести до тринадцати лет Пьер-Огюстен обучался французскому, истории и

латыни в коллеже Альфора. Он принял первое причастие, похоже, против своего

желания, подчинясь отцу, который знал цену соблюдению внешнего декорума. Был

ли Пьер-Огюстен агностиком? Конечно. Но широта взглядов уже тогда побуждала

его взвешивать все "за" и "против" в этой области, как и во всех остальных.

И нередко он удирал на целый день с улицы Сен-Дени, чтобы заниматься со

старым монахом, у которого хватало ума подслащать свою науку пирожными и

шоколадом. "Я бегал к нему, - пишет Бомарше, - каждый свободный день".

В остальные он работал в отцовской мастерской. Господин Карон, отличный

часовщик, известность которого все возрастала, разумеется, полагал, что сын

продолжит семейную традицию. Сочтя, что к тринадцати годам Пьер-Огюстен

достаточно понаторел в латыни и что держать в узде этого и впрямь слишком

прыткого жеребенка будет удобнее, если тот окажется у него под рукой, отец

сделал мальчика своим подмастерьем. Несколько лет Бомарше учился измерять

время, тем самым учась точности, терпению и механике. Об этом периоде его

жизни, вне всякого сомнения определяющем, нам известно очень мало, всего

несколько анекдотов, не свидетельствующих ни об усидчивости, ни об усердии в

работе. Мелкие кражи, шалопайство, случайные связи и, как говорится, дурное

общество. Не считая страсти к музыке, до того им овладевшей, что отец, желая

отвратить Пьера-Огюстена от столь легкомысленных занятий, принял самые

суровые меры. Учитывая все эти похождения, в подлинности которых не

приходится усомниться, мы склонны заключить, что в юности Бомарше вел весьма

рассеянный образ жизни. Однако поразительный договор, заключенный между

отцом и сыном, в то время четырнадцатилетним, напротив, показывает, сколько

строги были правила, которым он подчинился:

"1. Вы ничего не изготовите, не продадите, не поручите изготовить или

продать, прямо или через посредников, не занеся этого в мои книги, не

поддадитесь отныне соблазну присвоить какую-либо, пусть даже самую

ничтожную, вещь из мне принадлежащих, кроме тех, что я вам дам самолично; ни

под каким предлогом и ни для какого друга вы не примете без моего ведома в

отделку или для иных работ никаких часов; не получите платы ни за какую

работу без моего особого разрешения, не продадите даже старого ключа от

часов, не отчитавшись передо мой. Эта статья столь важна, и я так дорожу ее

неукоснительным исполнением, что предупреждаю - при малейшем ее нарушении, в

каком бы состоянии вы ни были, в каком бы часу это ни приключилось, вы

будете изгнаны из дому без всякой надежды на возвращение, пока я жив.

2. Летом вы будете вставать в шесть часов, зимой - в семь; работать до

ужина, не выказывая отвращения к тому, что я вам поручу; под этим я понимаю,

что вы употребите таланты, данные вам богом, исключительно на то, чтобы

прославиться в вашем ремесле. Помните, вам стыдно и бесчестно ползти в нашем

деле, и если вы не станете в нем первым, вы недостойны уважения; любовь к

этому столь прекрасному ремеслу должна войти в ваше сердце и безраздельно

поглотить ваш ум.

3. Отныне вы не станете ужинать вне дома и по вечерам ходить в гости;

ужины и прогулки для вас слишком опасны; но я дозволяю вам обедать у друзей

по воскресеньям и праздничным дням, при условии, однако, что всегда буду

поставлен в известность, к кому именно вы пошли, и не позднее девяти часов

вы неукоснительно будете дома. Отныне я запрещаю вам даже обращаться ко мне

за разрешением, идущим вразрез с этой статьей, и не рекомендовал бы вам

принимать подобные решения самовольно.

4. Вы полностью прекратите ваши злосчастные занятия музыкой и, главное,

общение с молодыми людьми, этого я совершенно не потерплю. То и другое вас

загубило. Однако из снисхождения к вашей слабости я разрешаю вам играть на

виоле и флейте при непременном условии, что вы воспользуетесь моим

дозволением лишь после ужина по будним дням и никоим образом не в рабочие

часы, причем ваша игра не должна мешать отдыху соседей или моему.

5. Я постараюсь по возможности не давать вам поручений в город, но,

буде я окажусь вынужден к тому моими делами, запомните хорошенько, что

никаких лживых извинений за опоздание я не приму: вам уже известно, как

гневаюсь я в таком случае.

6. Вы будете получать от меня стол и восемнадцать ливров в месяц, кои

пойдут на ваше содержание, а также, как это уже было мною заведено, на

мелкие расходы по покупке недорогого инструмента, которые я не намерен

входить, и, наконец, на то, чтобы постепенно выплатить ваши долги; было бы


следующая страница >>