Очерки материалистического понимания истории - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Очерки материалистического понимания истории - страница №8/9

Этим определением, кроме того, подчеркивается наличие неизбежной взаимосвязи, в силу которой все, что относится к области искусства и религии, является духовным, чувственным или иным производным выражением определенных социальных условий. Если я говорю — во-вторых, то делаю это для того, чтобы подчеркнуть различие между указанными явлениями и явлениями политико-юридического порядка, представляющими собой прямое выражение экономических отношений. И если я говорю — в значительной степени и косвенно, когда речь идет об объектах этого вида созидания, то делаю это для того, чтобы выявить два обстоятельства, а именно: в созидании, относящемся к области религии пли искусства, взаимосвязь между экономическими условиями и продуктами творчества очень сложна — это первое; второе — люди, хоть они и живут в обществе, продолжают в то же время жить среди природы и черпают в ней материал для своей любознательности и воображения.

В конечном счете все это сводится к более общей формуле: человечество не творит одновременно несколько историй, а все эти мнимые разнообразные истории (искусство, религия и т. п.) представляют собой одну единую историю.

Явственно увидеть и понять это можно лишь в поворотные знаменательные моменты созидания нового, т. е. в такие периоды, которые я назвал бы революционными.

Позднее, в силу привычки к уже созданным вещам и в результате традиционного повторения определенного типа, стирается воспоминание об их истоках.

Пусть попытается кто-нибудь отделить идейное содержание басен, положенных в основу поэм Гомера, от того момента исторической эволюции, когда занялась заря арийской цивилизации в средиземноморском бассейне, т. е. от той фазы высшего этапа развития варварства, когда в Греции и в других странах зародился подлинный эпос. Пусть другие тешат себя иллюзиями, будто христианство возникло и получило развитие вне римского космополитизма, и что оно не явилось делом рук тех пролетариев, рабов, обездоленных и отчаявшихся людей, которые испытывали необходимость в искуплении, в апокалипсисе и в обещании царствия небесного. Пусть попытается кто-нибудь доказать, что в самый разгар Возрождения возник романтизм, первые признаки которого едва-едва обнаруживаются в творчестве Торквато Тассо; или пусть кто хочет присваивает Ричардсону или Дидро романы Бальзака, который, будучи современником первого поколения социалистов и социологов, показал в своих произведениях психологию классов.

Углубляясь все дальше в века, к первоистокам мифических понятий, мы явственно видим, что Зевс обрел характерные черты отца людей и богов лишь тогда, когда была установлена patria potesta (отцовская власть) и начался тот процесс развития, который привел впоследствии к образованию государства. Так Зевс перестал быть тем, кем он был сначала, т. е. простым divo (или сверкающим), или громовержцем. И вот наконец на противоположной точке исторической эволюции многие из мыслителей прошлого века решили свести всю совокупность, все многообразие непознанного и трансцендентального, нашедшего свое выражение во множестве мифологических, христианских или языческих творений, к единому абстрактном;/ богу, являющемуся просто управителем мира. Человек благодаря приобретенному опыту почувствовал себя гораздо привольнее в мире природы, почувствовал, что способен разобраться в сложном механизме человеческого общества, знанием которого он частично обладал. Он развенчивал постепенно элемент чудесного в сознании настолько, что материализму и критицизму удалось в дальнейшем ликвидировать последние остатки трансцендентности, не вступая в борьбу с богами.

Существует, конечно, история идей, но история эта отнюдь не замыкается в порочном кругу тех идей, которые поясняют сами себя. Речь идет о том, чтобы восходить от вещей к идеям. Это целая проблема; более того: в этом заключается множество проблем, настолько разнообразны, сложны, разнохарактерны и запутанны представления людей о самих себе а о социально-экономических условиях своего существования, а следовательно, и о своих чаяниях, опасениях, надеждах и разочарованиях, нашедших выражение в искусстве и религии. Метод найден, но уметь применить его в каждом отдельном случае нелегко. Особенно надлежит остерегаться схоластического искушения дедуктивно выводить продукты исторической деятельности, которая отражается в искусстве и религии. Надо надеяться, что философы типа Круга, строившего диалектическим путем умозаключения касательно пера, которым он писал, навсегда останутся похороненными в примеча ниях Гегеля к «Логике», где указывается на эту нелепую причуду.

* * *


Тут следует указать на ряд трудностей.

Во-первых, прежде чем пытаться вывести вторичные продукты (например, искусство и религию) из тех социальных условий, идейным выражением которых они являются, необходимо обладать большим опытом и навыками к исследовании психологии того или иного общества, претерпевающего определенные изменения. Именно в этом и заключается суть, т. е. совокупность отношений, которые именуются, к примеру — применяя иную терминологию,— египетским .чиром, греческим сознанием, духом Возрождения, господствующими идеями, психологией народов, общества или классов.

После того как указанные отношения были сформулированы и люди свыкались с определенными понятиями и с определенными верованиями или характером воображения, идеологии, перешедшие к ним в силу традиции, обнаруживали тенденцию к кристаллизации.

Потому-то они и предстают как некая сила, оказывающая противодействие новому, а поскольку противодействие это выражается посредством слова, письма, нетерпимости, полемики, преследований и т. д., то борьба между новыми и старыми социальными условиями приобретет характер борьбы за идеи.

Во-вторых, на протяжении многовекового развития собственно истории, как в силу наследия, доставшегося от предыстории человечества, от эпохи дикости, так и в силу положения подчиненности, а следовательно, и унизительной зависимости, в которой пребывало и пребывает большинство людей, произошло своего рода примирение с традиционными установлениями, в результате чего старые тенденции оказались очень живучи и продолжают существовать в виде цепких пережитков.

В третьих, люди, как я уже сказал, живя в сообществе, не перестают жить вместе с тем и среди природы. Они, разумеется, не связаны с природой так, как с ней связаны животные, поскольку живут они в искусственной среде. Каждый, впрочем, понимает, что жилой дом — это не пещера, что земледелие не естественное пастбище, а фармация — это не заклинание духов. Но природа всегда является непосредственной почвой искусственной среды. Она окружает всех нас. Благодаря технике между памп, общественными животными, и природой появился ряд посредников, которые изменяют, устраняют или отдаляют естественные влияния, однако техника отнюдь не смогла уничтожить действенную силу последних и мы постоянно ощущаем эту силу на себе. И, подобно тому как каждый из нас совершенно естественно рождается мужчиной или женщиной, подобно тому как все мы умираем почти всегда помимо нашей воли и в нас очень силен инстинкт продолжения рода, точно так же и в нашем характере заключены особые свойства, которые воспитание — в широком смысле этого слова, т. е. социальное приспособление — может, правда в известной мере, изменить, но никогда не может полностью искоренить. Эти свойства характера, повторяющиеся на протяжении веков из поколения в поколение на множестве индивидов, и составляют то, что именуется этническим характером. В силу всех этих причин наша зависимость от природы, хотя она и уменьшилась за истекшие со времен предыстории столетия, все же продолжает иметь место и поныне в нашей общественной жизни, точно так же как созерцание самой природы продолжает порождать любопытство и дает пищу нашему воображению. Таким образом, это воздействие природы и порождаемые им непосредственно или косвенно чувства, хотя они и определяются, с тех пор как существует история, теми или иными социальными условиями, неизменно находят свое отражение в произведениях искусства и в том, что создается религией, а это усугубляет трудность реалистической и полноценной интерпретации как одного — т. е. искусства,— так и другой — т. е. религии.


XI

Возникает вопрос, можно ли, пользуясь нашим учением как новым методом исследования, как точным инструментом ориентации и как определенной точкой зрения, прийти в конце концов к конкретному изложению истории с совершенно новых позиций?



На этот общий вопрос нельзя не дать общего утвердительного ответа. В самом деле, если допустить, что последователь критического коммунизма, т. е. социолог, придерживающийся экономического материализма, или, как теперь принято говорить, марксист, имеет необходимую критическую подготовку, привычку к историческому труду, а также те способности, которые требуются для последовательного и образного повествования, то нет оснований утверждать, что он не сможет писать историю, как ее до сих пор писали сторонники всех других политических школ.

Приведем в качестве примера Маркса, ибо это фактическое доказательство не может вызвать возражений. Именно он, являясь первым и главным творцом основных положений этого учения, быстро превратил его в орудие политической ориентации, выступив в революционный период 1848—1850 годов как непревзойденный публицист. Позднее он с величайшей последовательностью применил его в своем труде «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»; даже теперь, много лет спустя и после многократных переизданий, можно сказать, что этот труд не нуждается — если не считать некоторых незначительных деталей и отдельных ошибочных предсказаний — ни в исправлениях, ни в дополнениях. Я не стану здесь приводить, подражая библиографам, перечень различных сочинений — представляющих собой применение этого учения к истории — либо самих Маркса и Энгельса, либо их непосредственных продолжателей, а также популяриза-

торов научного социализма. Даже в социалистической печати встречаются время от времени ценные опыты объяснения современных политических событий, обнаруживающие именно благодаря историческому материализму ясность и проницательность, которые мы тщетно стали бы искать у писателей и публицистов, еще не сорвавших с истории ее фантастические покровы и идеалистическую оболочку.

Здесь не место защищать, подобно адвокату, абстрактный тезис. Тем не менее совершенно очевидно следующее: в основе всех написанных до сих пор трудов лежит та или иная тенденция, принцип, общее мировоззрение, если не получившие своего четкого выражения, то, несомненно, неосознанно проводимые авторами этих трудов; точно так же и это учение, которое дало нам полную возможность объективно изучать социальный строй, должно в конечном счете придать историческому исследованию строго определенное направление и привести к всестороннему, ясному и всеобъемлющему изображению исторического процесса.

* * *

Это начинание, разумеется, не испытывает недостатка во вспомогательных средствах.



Политическая экономия, которая, как это теперь общеизвестно, возникла и развивалась как наука о буржуазном производстве, питала вначале горделивую иллюзию, будто она заключает в себе абсолютные законы всех форм производства. Однако в определенный момент, под воздействием суровых уроков действительности она вступила, как мы знаем, в период самокритики. Эта самокритика, положив, с одной стороны, начало критическому коммунизму, вызвала к жизни, с другой стороны, благодаря трудам наиболее беспристрастных, благоразумных и осторожных представителей академической традиции историческую школу экономических явлений. Благодаря деятельности этой школы и в результате применения описательного и сравнительного методов мы располагаем в настоящее время весьма обширными знаниями относительно разных исторических форм экономики, начиная с самых сложных явлении и кончая особенностями хозяйства того или иного монастыря или спецификой какого-либо средневекового ремесленного цеха. То же самое произошло и со статистикой, которой вследствие применения многочисленных методов сопоставления источников удалось теперь установить с достаточной степенью приближения рост народонаселения в Минувшие века.

Эти исследования не предпринимаются, конечно, в интересах нашего учения, и большей частью они бывают даже проникнуты духом, враждебным социализму (чего, впрочем, не замечают те ограниченные читатели печатного слова, которые столь часто смешивают экономическую историю, историческую теорию экономики и исторический материализм). Но эти исследования помимо собираемого и рассматриваемого в них фактического .материала замечательны еще и тем, что они свидетельствуют о каждодневно происходящем прогрессе в изучении внутренней истории, которая постепенно вытесняет внешнюю историю, служившую на протяжении веков единственным объектом внимания ученых и художников:

Значительная часть собранного такими методами материала непрерывно подвергается новому исправлению, как это, впрочем, наблюдается во всех науках, основанных на опыте, постоянно колеблющихся *между тем, что, по предположению исследователей, является достоверным, тем, что расценивается ими как вероятное, и тем, что в дальнейшем должно быть дополнено или вовсе исключено. Выводы и сопоставления тех, кто пишет историю экономики, или тех, кто рассматривает историю в целом, принимая за исходный пункт изучение экономических явлений, не всегда настолько правдоподобны и убедительны, чтобы при этом не возникало потребности заявить: все это следует начать изучать заново, с самого начала. Но неоспоримым остается следующий факт; в настоящее время вся историография стремится стать наукой, или, точнее, социальной дисциплиной. Когда это движение, пока еще неопределенное и принимающее различные формы, придет к своему завершению, ученье и исследователи неизбежно кончат свои поиски признанием экономического материализма. Благодаря такому сочетанию стремлений и трудов ученых, отправные пункты которых столь различны, материалистическое понимание всей истории в конечном результате станет решающим завоеванием мысли и овладеет умами. Это избавит наконец сторонников и противников экономического материализма от пристрастия к дискуссиям pro et contra (за и против), как это практикуется при обсуждении партийных тезисов.

* * *


Помимо упомянутых выше прямых вспомогательных средств наша доктрина располагает многими косвенными средствами. Кроме того, она извлекает пользу также из плодотворного сравнения со многими другими дисциплинами, в которых благодаря большей простоте исследуемых отношений легче применять генетический метод. Типичным примером служит лингвистика, в особенности та ее часть, которая занимается изучением арийских (индоевропейских) языков.
Подобным дисциплинам, особенно лингвистике, присущи ясность и убедительность анализа и реконструкции, которых до сих пор, несомненно, недостает приложению принципов материализма к истории. Поэтому в наше время была бы тщетной всякая попытка написать краткую всеобщую историю, рассматривающую развитие всех разнообразных форм производства, с тем чтобы затем вывести из них остальные виды человеческой деятельности, принимая во внимание все своеобразие конкретных обстоятельств. При современном состоянии исследований этого рода всякий, кто попытался бы дать подобный компендий новой Kulturgeschichte (истории культуры), смог бы лишь перевести на язык экономики общие ориентиры, которые в других книгах, как, например, у Гельвальда, выражены языком дарвинизма

[79]


.
От признания принципа до его полного приложения, с учетом специфики каждого конкретного случая, ко всей обширной области фактов или к длинному ряду взаимозависимых явлений — расстояние немалое.

Вот почему, применяя наше учение, мы должны ограничиться в данное время изложением и истолкованием определенных разделов истории. Наиболее ясным является новейший ее период. Экономическое развитие буржуазии, разнообразные препятствия (хорошо известные нам), которые ей пришлось преодолевать в разных странах, возникновение в результате ее столкновения с препятствиями различных революций в самом широком смысле слова — все эти в равной степени отчетливо прослеживаемые факторы помогают нам уяснить себе сущность новейшей эпохи. Столь же ясно мы представляем себе непосредственную предысторию буржуазии, относящуюся ко времени упадка средних веков. Так, например, для нас не представляло бы трудностей найти в своеобразном развитии города Флоренции на основании источников ряд комплексов явлений, обнаруживающих, что экономическое и демографическое развитие находит свое полное соответствие в политических отношениях и достаточно яркую иллюстрацию в интеллектуальном развитии того времени, которое уже приняло прозаическое направление и в значительной степени освободилось от идеологических иллюзий. В настоящее время не лежит за пределами возможного также рассмотрение и объяснение всей истории древнего Рима под строго определенным материалистическим углом зрения. Но для такого изучения древнеримской истории, особенно ее раннего периода, не хватает непосредственных источников; зато в изобилии имеются источники, освещающие историю древней Греции — начиная с народных преданий, эпоса и подлинных юридических надписей и кончая сочинениями, дающими прагматическую трактовку историко-социальных отношений. В отличие от Греции борьба за политические права в Риме почти всегда непосредственно отражает те экономические причины, которые лежат в ее основе; в результате этого упадок тех или иных классов и образование новых классов, ход завоеваний, изменение законов и форм политического аппарата управления становятся для нас совершенно очевидными. Эта римская история сурова и прозаична; она никогда не облекается в те идеологические покровы, которые были характерны дли греческой жизни. Жесткая проза завоеваний, колонизации, проводящейся по строго продуманному плану, правовых учреждений и норм, установленных и выработанных с целью устранить определенные трения и противоречия,— все это превращает римскую историю в цепь событий, следующих одно за другим с особо отчетливой ясностью.

* * *

Итак, подлинная проблема заключается в следующем: речь идет не о том, чтобы поставить социологию на место истории, как будто бы последняя была лишь видимостью, за которой скрывается реальная действительность, а, напротив, о том, чтобы полностью понять историю во всех ее конкретных проявлениях и сделать это с помощью экономической социологии. Речь идет не о том, чтобы отделить случайное от существенного, видимость от реальности, явление от сущности и т. д., как бы ни называли эти категории последователи какого-либо схоластического учения; наоборот, дело в том, чтобы объяснить переплетение и комплекс явлений и фактов именно постольку, поскольку они существуют в действительности. Речь идет не о том, чтобы обнаружить и определить только социальную почву и затем представить людей в виде марионеток, приводимых в движение уже не провидением, а экономическими категориями. Эти категории сами находились и находятся в процессе становления, подобно всему остальному, ибо меняются способность и умение люден побеждать, покорять, преобразовывать природные условия и извлекать из них пользу; ибо меняются наклонности и способности людей под обратным воздействием орудий труда на самих людей; ибо меняются взаимоотношения людей в обществе, а следовательно, меняются характер и отношения зависимости одних людей от других. Короче говоря, речь идет об истории, а не о скелете истории. Речь идет об изложении хода исторических событий, а не об абстракции, о том, чтобы обрисовать и истолковать историю в целом, а не только разлагать ее на отдельные элементы и анализировать их; одним словом, речь идет, как и всегда, об искусстве.


Может случиться, что социолог, следующий принципам экономического материализма, ставит перед собой задачу ограничиться, например, анализом того, что представляли собой классы в момент, когда вспыхнула французская революция, чтобы перейти вслед за этим к классам, которые образовались в результате революции и пережили ее. В данном случае наименования, признаки, классификация подлежащего анализу материала очерчены отчетливо, к примеру: город и деревня, ремесленник и рабочий, дворяне и крепостные крестьяне, земля, освобождающаяся от всех феодальных тягот и поборов, и формирующийся класс мелких собственников, торговля, избавляющаяся от многочисленных ограничений, деньги, находящиеся в процессе накопления, процветающая промышленность п т. п. Нельзя ничего возразить против выбора такого метода, который, поскольку он прослеживает эмбриогенетический путь развития, необходим для подготовки исторических исследований, руководствующихся новым учением

[80]


.
Однако нам известно, что одного лишь эмбриогенеза недостаточно для того, чтобы составить себе представление о жизни животных, ибо последняя является не схемой, а жизнью живых существ, которые борются и используют в этой борьбе свои силы, инстинкты и эмоции. То же самое можно сказать mutatis mutandis (с соответствующими изменениями) и относительно людей, поскольку они действуют в истории.

Эти конкретные люди, приводимые в движение определенными интересами, побуждаемые теми или иными страстями, находящиеся под давлением известных обстоятельств, руководствующиеся определенными намерениями и планами, известными чаяниями, своими собственными иллюзиями того или иного рода либо определенными заблуждениями других,— люди, которые, сами являясь жертвами или обращая в жертву других, вступают в жестокие столкновения и попеременно уничтожают друг друга,— такова действительная история французской революции. Ибо если верно, что любая история представляет собой лишь развитие определенных экономических условий, то столь же верно, что эта история развертывается, только облекаясь в определенные формы человеческой деятельности, независимо от того, диктуется ли последняя страстями или рассудком, достигает ли она удачи или остается безуспешной, является ли она слепой, повинующейся инстинкту или сознательно героической.

Понять переплетение и комплекс явлений и фактов в их внутренней связи и в их внешних проявлениях; спуститься с поверхности в глубину и вновь вернуться на поверхность; обнаружить при анализе страстей н стремлений их побудительные силы, от ближайших до наиболее отдаленных, а затем, отправляясь от страстей, стремлений и их побудительных сил, вывести их из наиболее далеко отстоящих от них определенных экономических условий — в этом и заключается трудное искусство, которым должна овладеть материалистическая концепция истории.

Поскольку мы не должны уподобляться тому схоластику, который на морском берегу обучал плаванию, давая теоретическое определение плавания, я прошу читателя подождать, пока я не приведу в других очерках в подтверждение моей мысли конкретные примеры, дав подлинное историческое повествование, т. е. изложив в письменном виде часть того, о чем я в течение некоторого времени рассказываю в своих лекциях.

Таким путем выясняются некоторые второстепенные и производные вопросы.

Какое имеет, например, значение жизнь так называемых великих людей?

За последнее время на этот вопрос был дан ряд ответов, которые представляют собой в том или ином смысле крайности. На одном фланге находятся непримиримые социологи, на другом — индивидуалисты, которые, подобно Карлейлю, выдвигают в истории на первый план героев. Первые утверждают, что вполне достаточно выяснить, например, причины диктатуры, не придавая никакого значения личности диктатора. Вторые заявляют, что объективные причины возникновения классов и определенных общественных интересов ничего не в состоянии объяснить — только великие люди являются движущей силой всего исторического развития, история как бы имеет своих господ и повелителей. Историки эмпирического склада выходят из затруднительного положения самым простым способом: они нагромождают в своих работах как попало людей и события, объективно существующие нужды и субъективные влияния.

Исторический материализм преодолевает прямо противоположные воззрения социологов и индивидуалистов, отбрасывая в то же время эклектизм историков эмпирического типа.

Прежде всего остановимся на фактах.

То, что данный диктатор — Наполеон родился в таком-то году, сделал такую-то карьеру и оказался, к счастью для него, хорошо подготовленным 18-го брюмера,— все это совершенно случайные моменты в сравнении с общим ходом событий, побуждавшим новый класс, вышедший победителем из борьбы, спасти те результаты революции, которые представлялось ему необходимым спасти. Для этого требовалось создать военно-бюрократическое правительство, а для того чтобы образовать его, нужно было найти подходящего человека или группу людей. Однако, если на практике все это произошло определенным, известным нам образом, а не иначе, то это было обусловлено тем, что именно Наполеон осуществил подобное предприятие, а не какой-нибудь жалкий Монк или нелепый Буланже. Начиная с этого момента, случайность перестает быть случайностью именно потому, что налицо данная личность, которая накладывает отпечаток на события и придает им тот или иной облик, определяя, как они будут развиваться.

Самый факт, что в основе всей истории лежат противоречия, противоположности, борьба, войны, объясняет решающее влияние определенных людей при определенных обстоятельствах. Эти люди не являются ни случайным и ничтожным фактором в общественном механизме, ни чудодейственными творцами того, что общество никоим образом не могло бы создать без их участия. Само сложное переплетение антитетических условий приводит к тому, что в критические моменты определенные личности, гениальные, героические, удачливые или преступные, призываются сказать решающее слово. Когда специфические интересы отдельных социальных групп настолько обострены, что все борющиеся партии взаимно парализуют друг друга, тогда, для того чтобы привести в движение политический механизм, требуется индивидуальное сознание определенной личности.

Социальные противоречия, которые превращают любое человеческое общество в неустойчивую организацию, придают истории — в особенности тогда, когда ее рассматривают поверхностно и в самых общих чертах — драматический характер. Эта драма повторяется вновь и вновь в отношениях общества к обществу, нации к нации, государства к государству, так как внутреннее неравенство в сочетании с внешними различиями между странами порождали и порождают все войны, завоевания, договоры, колонизацию и т. п. В этой драме неизменно появляются на общественной сцене в роли вождей люди, называемые выдающимися или великими, и их присутствие на сцене побудило эмпириков прийти к заключению, что эти люди — главные творцы истории. Вывести объяснение их появления из общих причин и из основных условий социального строя составляет задачу, которая полностью гармонирует с положениями нашего учения; в то жевремя всякая попытка исключить действия выдающихся людей из поля зрения историков, как это охотно делают некоторые непримиримые приверженцы объективной социологии, является поистине нелепостью.

* * *

В заключение следует отметить, что последователь исторического материализма, приступающий к изложению и описанию событий, должен избегать при этом схематизации.



История всегда принимает определенную форму, те или иные очертания, она полна бесчисленных неожиданностей и отличается необычайным разнообразием. Она сочетает самым причудливым образом различные элементы, обладает известной перспективой.

Недостаточно отбросить предварительно гипотезу факторов, ибо тот, кто пишет историю, непрестанно сталкивается с явлениями, которые, как кажется на первый взгляд, не имеют внутренней связи, не зависят друг от друга и совершенно самостоятельны. Трудность заключается в том, чтобы постигнуть всю совокупность явлений и фактов как таковую и обнаружить в ней устойчивые взаимоотношения связанных между собой событий.

История представляет собой сумму событий, непосредственно следующих одно за другим и тесно связанных между собой; иначе говоря, это все, что мы знаем о нашем существовании постольку, поскольку мы являемся общественными существами, а не просто животными.

XII


Итак, спрашивают некоторые, разве в совокупности всех последовательно развертывающихся исторических событий, в присущей всем им необходимости не заключено никакого смысла, никакого значения? Этот вопрос заслуживает, разумеется, нашего внимания и требует надлежащего ответа независимо от того, исходит ли он из лагеря идеалистов или из уст самых осторожных критиков.

В самом деле, если мы обратим свое внимание на интуитивные или интеллектуальные предпосылки, из которых вытекает понятие прогресса, т. е. идеи, вмещающей в себе и охватывающей процесс развития человечества в целом, мы увидим, что все подобные предпосылки покоятся на свойственной нашему уму потребности приписывать ряду или рядам исторических событий известный смысл и известное значение. Для всякого, кто тщательно расследует специфическую сущность понятия прогресса, это понятие неизменно содержит элемент оценки; поэтому его нельзя смешивать с узким понятием простого развития, в котором полностью отсутствует идея увеличения ценности, побуждающая нас утверждать относительно той или иной вещи, что она прогрессирует.

* * *

Я уже говорил выше, и, как мне кажется, достаточно пространно, о том, что прогресс не представляет собой какого-либо императива или предписания, стоящего над естественной и непосредственной сменой человеческих поколений. Это так же очевидно, как очевиден и факт сосуществования различных народов, наций и государств, находящихся в одно и то же время на разных стадиях развития; как нельзя отрицать и относительного превосходства в настоящее время одних народов над другими, более отсталыми; как, наконец, бесспорен частичный и относительный регресс, неоднократно имевший место в ходе истории,— регресс, примером которого на протяжении столетий служила Италия. Более того, если вообще существует убедительное доказательство, почему прогресс не следует понимать в смысле непосредственно действующего закона или, если прибегнуть к более сильному выражению, непреложного, неотвратимого закона, таким доказательством является именно следующее обстоятельство: социальное развитие в силу тех самых причин, которые лежат в основе всего процесса развития, часто завершается регрессом. С другой стороны, очевидно и несомненно, что как способность к прогрессу, так и возможность регресса, во-первых, не составляют ни прямой привилегии, ни врожденного недостатка той или иной расы, а во-вторых, не являются непосредственным следствием определенных географических условий. Ибо дело не только в том. что древние центры цивилизации различались между собой, не только в том, что с течением времени они перемещались в другие районы, но и в том, что орудия, открытия, результаты и импульсы определенной, уже развившейся цивилизации могут в известных пределах восприниматься всеми людьми до бесконечности. Короче говоря, прогресс и регресс неотделимы от условий и ритма социального развития в общем и целом.



* * *

Поэтому вера в универсальный характер прогресса, с такой силой проявившаяся в XVIII веке, коренится в том позитивном факте, что люди, когда они не наталкиваются на препятствия со стороны внешних обстоятельств п не встречаются с помехами, создаваемыми их собственной деятельностью в общественной среде, способны все без исключения к прогрессу.

Далее, в основе предполагаемого или воображаемого единства истории человечества, в результате которого процесс развития различных обществ образует как бы одну цепь прогресса, находится другое явление, послужившее поводом и причиной создания множества фантастических идеологических представлений. Хотя не все народы двигались вперед одинаково быстро и даже некоторые из них либо останавливались в своем развитии, либо начинали двигаться по пути регресса; хотя процесс общественного развития не обладал во всех областях и во все времена одним и тем же ритмом и одной и той же интенсивностью, тем не менее не вызывает сомнения то обстоятельство, что с переходом в процессе истории ведущей роли от одного народа к другому полезные продукты, уже приобретенные народами, приходившими в упадок, воспринимались теми, которые выходили на историческую сцену и двигались по восходящей линии. Ото относится не столько к произведениям чувства и воображения, которые, впрочем, тоже сохраняются и увековечиваются литературной традицией, сколько к продуктам мысли, и в особенности к изобретению и производству технических орудий, ибо после их изобретения они начинают непосредственно передаваться и переходить от одного народа к другому.

Следует ли напоминать, что письменность никогда не утрачивалась человечеством, несмотря на то что народы, которые изобрели ее, исчезли с арены истории. Следует ли напоминать, что мы всегда носим с собой карманные часы с вавилонским циферблатом и что мы пользуемся алгеброй, введенной теми арабами, историческая деятельность которых была развеяна позднее ходом истории наподобие песка пустыни? Не стоит заниматься дальнейшим бесконечным нагромождением случайных примеров, так как достаточно представить себе развитие технологии и историю изобретений в широком смысле слова, в которых отчетливо видна почти не имеющая перерывов преемственность в средствах труда и производства.

Наконец, те предварительные краткие очерки, которые носят название «всеобщая история», хотя в замысле их составителей и в самом изложении неизменно чувствуется некоторая принужденность и искусственность, вообще никогда не былп бы задуманы и написаны, если бы сменяющие друг друга события не предлагали рассказчикам-эмпирикам некоей, хотя и топкой, нити, дающей возможность уловить непрерывность исторического процесса.

Приведем в качестве примера Италию XVI века: она несомненно приходит в упадок, но в то же время передает остальной Европе свое интеллектуальное оружие. Но не только последнее становится достоянием развивающейся далее цивилизации: мировой рынок также складывается на основе тех географических открытий и тех изобретений в сфере мореплавания, которые были сделаны итальянскими купцами, путешественниками и моряками. Другие страны восприняли в Италии не только способы ведения войны, не только утонченные и изворотливые политические приемы (хотя это единственное, на что обращают свое внимание ученые), но и искусство умножать деньги, получившее четкую форму детально разработанной коммерческой дисциплины: кроме того, постепенно они восприняли зачатки науки, на которой покоится современная техника, и прежде всего методы регулярного орошения полей и общие законы гидравлики. Все это настолько верно и несомненно, что какому-нибудь любителю строить предположения мог прийти в голову следующий вопрос: во что превратилась бы Италия в эту современную буржуазную эпоху, если бы был осуществлен проект венецианского сената (1504 год) о проведении мероприятий, по своим последствиям напоминающих проведение канала через Суэцкий перешеек, и итальянский флот оказался бы в состоянии соперничать с португальцами непосредственно в Индийском океане именно в тот момент, когда перенесение центра тяжести исторической деятельности из бассейна Средиземного моря на океан подготовило упадок Италии? Однако довольно экскурсов в область фантазии!



* * *

Итак, в истории, бесспорно, существует известная, носящая эмпирический характер и обусловленная обстоятельствами непрерывность передачи и последовательного роста орудий цивилизации. И, несмотря на то что этот факт исключает всякую мысль о заранее предначертанном плане, о преднамеренной или скрытой конечной цели, о предустановленной гармонии и все другие фантастические идеи, о которых так много отвлеченно размышляли, он не исключает, тем не менее, идеи прогресса, могущей служить нам известным мерилом для оценки процесса развития человечества. Не вызывает сомнений, что прогресс не охватывает материально все смены поколений и что понятие прогресса не заключает в себе ничего категорического, так как иногда наблюдался также регресс отдельных обществ. Однако отсюда не следует, что эта идея не может служить руководящей нитью и критерием для выяснения значения исторического процесса. В подобном критическом, осторожном подходе как к употреблению специфических понятий, так и к самому методу их применения ничего не понимают те жалкие, непримиримо настроенные эволюционисты, которые хотят быть учеными, не пользуясь грамматикой и законами логики, без которых вообще немыслима наука.



Как я не раз говорил, идеи не падают с неба, и даже те из них, которые в известные моменты порождаются верой и возникают как бы вне связи с данными условиями, в метафизическом облике, всегда содержат в себе указание на их связь с группой фактов, которым они стремятся или пытаются дать объяснение. Идея прогресса как объединяющего начала в истории с силой проявилась и приняла гигантские размеры в XVIII веке — в героический период политической и интеллектуальной жизни революционной буржуазии. Подобно тому как буржуазия положила начало в сфере практических действии самому интенсивному из всех известных нам нсторнческих периодов, она создала в то же самое время свою собственную идеологию, в основе которой лежало понятие прогресса. Эта идеология по существу в данное время означает, что капитализм является единственной формой производства, способной распространиться на весь земной шар и поставить весь человеческий род в такие условия существования, которые повсюду были бы сходными. Если современная техника в состоянии проникнуть повсюду, если все человечество выступает на единой арене конкурентной борьбы, а вся земля представляет собой единый рынок, то что же удивительного, если идеология, являющаяся интеллектуальным отражением этой действительности, пришла к утверждению, что нынешнее историческое единство было подготовлено всем, предшествовавшим ему? Переведите это представление о так называемой подготовке в совершенно естественное представление о ясных, доказуемых, последовательных фазах развития, и перед вами открывается путь от идеологии, основанной на понятии прогресса, к историческому материализму. Таким образом вы придете также к утверждению Маркса, что буржуазный способ производства является последним антагонистическим способом производства в процессе развития общества.
Чудеса буржуазной эпохи в деле унификации процесса социального развития не имеют себе подобных в прошлом. Весь Новый свет и Австралия, Южная Африка и Новая Зеландия — все они похожи на нас! Как следствие этого процесса на Европу становится похож и Дальний Восток, стремящийся подражать ей, и другие области Африки — в результате их завоевания! Перед лицом подобной универсальности и подобного космополитизма представляется совсем незначительным явлением приобщение кельтов и иберов к римской культуре, германцев и славян — к сфере римско-византийско-христианской культуры. Эта постепенно возрастающая унификация с каждым днем все более отражается на политическом механизме Европы: поскольку этот механизм имеет своим фундаментом экономическое завоевание других частей света, он подвержен теперь колебаниям в зависимости от приливов и отливов, исходящих из самых отдаленных районов земного шара. При таком сложнейшем сплетении действий и противодействий война между Японией и Китаем, которая велась с помощью средств, либо сделанных по образцу европейских, либо прямо заимствованных у европейской техники, надолго оставляет глубокий след в дипломатических отношениях Европы и еще более отчетливый след на деятельности биржи — зеркале, точно отражающем изменения в сознании общества. В Европе, господствующей над всем остальным миром, недавно наблюдались колебания в политических отношениях между государствами, вызванные восстанием в Трансваале и поражением итальянских войск в Абиссинии

[81]


, имевшим место как раз в последние дни

[82]


.
На протяжении тех столетий, когда подготовлялось и постепенно приняло свою современную форму экономическое господство буржуазного производства, росло также стремление внести единообразие в историю, рассматривая ее с общей точки зрения. Именно в этом находит свое объяснение и оправдание идея прогресса, которая лежит в основе многих книг по философии истории и Kulturgeschichte. Единство повсеместно господствующей социальной формы, т. е. единство капиталистической формы производства, к которому буржуазия стремилась в течение ряда веков, нашло более убедительное и наглядное отражение в концепции единства истории, чем когда-либо это мог сделать в отношении человеческой мысли узкий космополитизм Римской империи или односторонний космополитизм католической церкви.

* * *


Однако наступившая благодаря распространению капиталистического способа производства унификация общественной жизни развилась вначале и продолжает теперь развиваться не согласно заранее начертанным правилам, планам и задуманным проектам, а, напротив, посредством борьбы и столкновений, образующих в своей совокупности колоссальный клубок противоречий. Война внешняя и война внутренняя. Непрерывная борьба между нациями и непрерывная борьба между группами людей, составляющими отдельную нацию. При этом сплетение действий и поступков такого множества соперников, конкурентов и противников настолько сложно, что весьма часто бывает очень трудно открыть внутреннюю связь между событиями и координация этих событий ускользает от внимания. Столкновения, происходящие в настоящее время между людьми, разные виды борьбы, которая ведется различными методами между нациями и внутри каждой из них,— все это помогает нам лучше понять, какого рода трудности приходилось преодолевать человечеству в прошлом, в процессе своего исторического развития. Если буржуазная идеология, отражая стремление к установлению единообразия в капиталистическом духе, возвестила о прогрессе человеческого рода, то исторический материализм, не прибегая к громким словам, открыл противоположное явление: что вплоть до нашего времени причину и движущую силу всех исторических событий составляли противоречия.

Вот почему движение истории, взятое как нечто целое, предстает перед нами в виде движения колеблющегося, или, вернее, если воспользоваться более подходящим образом, нам кажется, что оно развивается по линии, которая часто меняет свое направление и снова прерывается, временами как бы поворачивает назад, иногда вытягивается, намного удаляясь от своей исходной точки, короче говоря, представляет собой настоящий зигзаг.

Если принять во внимание сложную внутреннюю структуру каждого общества и столкновение ряда обществ на поле конкуренции (начиная с примитивных форм борьбы — набега, грабежа и пиратства и кончая утонченными методами — внешне корректной игрой на бирже), вполне естественно, что каждый исторический результат, когда к нему применяют единственное субъективное мерило индивидуальной оценки, весьма часто предстает в виде чего-то случайного; будучи подвергнут затем теоретическому рассмотрению, он представляется уму более запутанным и непонятным, чем неожиданное появление метеоров.

Поэтому слова, что ирония царит в истории, не являются пустой фразой; в самом деле, если и не существует бога Эпикура, насмехающегося сверху над человеческими делами, здесь, на земле, человеческие дела сами слагаются в божественную комедию.

* * *

Исчезнет ли когда-либо эта ирония человеческих судеб? Станет ли когда-либо возможной такая форма ассоциации, которая создаст условия для полного и всестороннего развития человеческих способностей, в результате чего последующий исторический процесс приобретет характер подлинной и действительной эволюции? Возможно ли, что все люди станут, говоря языком любителей громких фраз, гуманными? Действительно ли в тот период, когда коммунистическое производство устранит противоречия, которые являются в настоящее время причиной и следствием экономических различий, труд человека достигнет высшей степени продуктивности и интенсивности в процессе коллективного труда, п в то же время каждый отдельный человек, развивая свою энергию, получит полную свободу проявить все свои индивидуальные способности?



В утвердительных ответах на эти вопросы заключается все то, что критический коммунизм говорит о будущем, т. е. то, что он предсказывает относительно будущего. Но он делает это не так, как если бы он обсуждал какую-то абстрактную возможность или стремился осуществить на практике такое положение вещей, на которое он надеется и которого он горячо желает. Он говорит о будущем и предсказывает его потому, что возвещает о событии, которое неизбежно наступит в силу необходимости, заключенной в самом историческом развитии, рассматриваемом и исследуемом отныне в самой сущности — своей экономической основе.
«Только при таком порядке вещей, когда не будет больше классов и классового антагонизма, социальные эволюции перестанут быть политическими революциями»

[83]


.

«На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех»

[84]

.

«Буржуазные производственные отношения, это — последняя антагонистическая форма общественного процесса производства, антагонистическая не в смысле индивидуального антагонизма, а в смысле антагонизма, вырастающего из общественных условий жизни индивидуумов; но развивающиеся в недрах буржуазного общества производительные силы создают вместе с тем материальные условия для разрешения этого антагонизма. Этой общественной формацией завершается поэтому предыстория человеческого общества»



[85]

.
«Раз общество возьмет во владение средства производства, то будет устранено товарное производство, а вместе с тем и господство продуктов над производителями. Анархия внутри общественного производства заменяется плановой, сознательной организацией. Прекращается борьба за отдельное существование. Тем самым человек теперь — в известном смысле окончательно — выделяется из царства животных и из звериных условий существования переходит в условия действительно человеческие. Условия жизни, окружающие людей и до сих пор над ними господствовавшие, теперь подпадают под власть и контроль людей, которые впервые становятся действительными и сознательными повелителями природы, потому что они становятся господами своей обобществленной жизни. Законы их собственных общественных действий, противостоявшие людям до сих пор как чуждые, господствующие над ними законы природы, будут применяться людьми с полным знанием дела, следовательно, будут подчинены их господству. Общественное бытие людей, противостоявшее им до сих пор как навязанное свыше природой и историей, становится теперь их собственным свободным делом. Объективные, чуждые силы, господствовавшие до сих пор над историей, поступают под контроль самого человека. И только с этого момента люди начнут вполне сознательно сами творить свою историю, только тогда приводимые ими в движение общественные причины будут иметь в значительной и все возрастающей степени и те следствия, которых они желают. Это есть скачок человечества из царства необходимости в царство свободы...


Совершить этот освобождающий мир подвиг — таково историческое призвание современного пролетариата»

[86]


.
Если бы Маркс и Энгельс были когда-либо фразерами, если бы их ум не выработал в себе величайшей осторожности путем повседневного и кропотливого использования и применения научных методов, если бы постоянное соприкосновение с многочисленными заговорщиками и фантазерами не вселило в них отвращение ко всякой утопии, противодействуя которой они доходили до педантизма,— подобные высказывания могли бы показаться гениальными парадоксами, ускользающими от критического расследования. Но эти положения являются как бы заключением, фактическим выводом из учения об историческом материализме. Они представляют собой прямой результат критики политической экономии и применения диалектики к истории.

В этих утверждениях, которые, впрочем, могут быть развиты, как я буду иметь случай показать в другом месте, заключается единственно возможное предвидение будущего, не являющееся и не желающее быть ни романом, ни утопией. И в этих именно утверждениях содержится достаточно полный и окончательный ответ на вопрос, которым начинается данная глава: имеется ли в конце концов фактически в рядах исторических событий какой-либо смысл и значение?

Здесь я кончаю, ибо, на мой взгляд, для предварительного объяснения этого достаточно.
Рим, 10 марта 1896 года.

А. ЛАБРИОЛА

ОЧЕРКИ МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОГО ПОНИМАНИЯ ИСТОРИИ ВЫПУСК 25

Редакторы К. Г. Сазонов и А. П. Поляков

Оформление художника И. К. Вайтодорова Технический редактор Е. М. Сербии Ответственные корректоры 3. П. Баранова и Н. Н. Рощупкина

Сдано в набор 3 сентября 1959 г. Подписано к печати 23 января i960 г. Формат 84 X 1087з2. Физ. печ. л. б'Д. Условн. печ. л. 11,$К ¥ч.-изд. л. 10,48. А. 01512. Тираж 65 тыс. экз. Заказ № 833. Цен*Г^ р. 40 к. . ~-Государственное издательство политической литература. ■,< \ Москва, Д-47, Миусская пл., 7. ^- ^ >


<< предыдущая страница   следующая страница >>