Образы германии и Австро-Венгрии в российской прессе накануне первой мировой войны. 1912 1914 гг. - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Образы германии и Австро-Венгрии в российской прессе накануне первой мировой войны. - страница №2/16

«Русская мысль», издававшийся в Москве в 1880-1918 гг. История журнала распадается на два периода, связанных с именами его главных редакторов: в 1885 – 1906 гг. редакцию журнала возглавлял юрист и публицист В.А. Гольцев; а с 1906 г. журналом руководил видный деятель кадетской партии, бывший легальный марксист П.Б. Струве (до 1911 г. совместно с А.А. Кизеветтером).

Наряду с «Вестником Европы» и «Русскими ведомостями» журнал Гольцева был на рубеже веков последовательным защитником ценностей либерализма. «Журнал проповедовал идею сближения интеллигенции с народом путем его просвещения на основе западноевропейской культуры. Ведущая роль в повышении благосостояния, просвещения и воспитания народа отводилась земскому и городскому самоуправлению»1, - пишет о «Русской мысли» историк Н.Б. Хайлова.

В 1880-1890-х гг. «Русская мысль» являлась одним из самых популярных русских журналов. В отделе беллетристики в это время публиковались М.Е. Салтыков-Щедрин, А.П. Чехов, Н.С. Лесков, М. Горький, П.Д. Боборыкин, А.Н. Апухтин, В.Г. Короленко. В отделе литературной критики сотрудничал один из крупнейших историков литературы С.А. Венгеров. Гольцев привлек в журнал многих видных ученых, особенно историков: П.Г. Виноградова, Р.Ю. Виппера, В.И. Герье, К.Д. Кавелина, Н.И. Костомарова, Н.И. Кареева, В.О. Ключевского, В.И. Семевского и др.

В период революции 1905-1907 гг. преобладающее влияние в редакции «Русской мысли» приобрели сторонники Конституционно-демократической партии: П.Б. Струве (в ноябре 1906 г. стал редактором журнала), С.А. Котляревский, С.Л. Франк, А.С. Изгоев, А.А. Кизеветтер, Б.А. Кистяковский, В.И. Вернадский, Ю.И. Айхенвальд, Г.Б. Иоллос, П.И. Новгородцев, В.Д. Набоков. Позднее к ним присоединились религиозные философы, порвавшие на рубеже веков с легальным марксизмом – Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков. При этом Струве подчеркивал, что журнал является не официальным рупором кадетской партии, а «органом свободной мысли».

Большое внимание журнал уделял внешней политике России и международным отношениям. С 1885 г. «Иностранное обозрение» вел сам Гольцев. Свои статьи по внешнеполитическим вопросам публиковали известные специалисты по международному праву Ф.Ф. Мартенс и Л.А. Камаровский. «Русская мысль» как при Гольцеве, так и при Струве занимала антигерманские позиции. В первом номере журнала за 1908 г. была опубликована программная статья Струве «Великая Россия», которая представляла собой собрание всех аргументов в пользу образования англо-франко-русской коалиции против Германии. Редактор «Русской мысли» утверждал, что «основой русской внешней политики должно быть экономическое господство России в бассейне Черного моря. Из такого господства само собой вытечет политическое и культурное преобладание России на всем так называемом Ближнем Востоке»1. Добиться этой цели, по мнению Струве, Россия может только в союзе с Парижем и Лондоном и в борьбе против Берлина, который через строительство Багдадской железной дороги стремился подчинить своему влиянию ближневосточный регион.

В годы Первой мировой войны «Русская мысль» стала центром философско-публицистической дискуссии о войне и патриотизме2. На страницах этого журнала видные русские философы того времени (С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, С.Л. Франк, Е.Н. Трубецкой, В.Ф. Эрн) трактовали русско-германское противостояние не просто как военно-политический конфликт, а как столкновение диаметрально противоположных мировоззрений, ценностей и идеалов. Война с Германией и Австрией, по их мнению, должна была привести к освобождению России от «немецкого засилья» не только в политике и экономике, но и в духовной сфере.

Весной 1918 г. издание «Русской мысли» было прекращено. В эмиграции П.Б. Струве возобновил выпуск журнала под тем же названием (в 1921 г. в Софии, в 1922 – в Праге, в 1923 – в Берлине).

Российская либеральная пресса кануна Первой мировой войны была представлена не только кадетскими и близкими им по духу изданиями. На правом ее фланге находились печатные органы двух других влиятельных либеральных политических партий страны - октябристов и прогрессистов.

Партия «Союз 17 октября» возникла в конце 1905 г. и объединила представителей крупного капитала, помещиков и наиболее умеренные круги русской интеллигенции. Октябристы выступали за установление в России конституционно-монархического строя на основе царского Манифеста 17 октября 1905 г., за введение демократических свобод и гражданского равенства без различия национальности и вероисповедания. Считая, что народное представительство должно формироваться на основе не прямых, а цензовых выборов, они поддержали третьеиюньский переворот. В 3-й Государственной думе октябристы составили большинство и в целом поддерживали политику П.А. Столыпина.

Официальным рупором «Союза 17 октября» была ежедневная общественно-политическая газета «Голос Москвы», первый номер которой вышел 23 декабря 1906 г. Вначале редактором и издателем газеты был лидер октябристов Александр Гучков. С 1907 г. функции издателя перешли к «Московскому товариществу для издания книг и газет», директором которого, а также фактическим редактором «Голоса Москвы» в 1907-1913 гг. был брат лидера октябристской партии Федор Гучков.

Постоянными авторами газеты были крупный историк В.И. Герье, известный юрист Л.А. Камаровский, с 1909 г. занимавший пост товарища председателя ЦК «Союза 17 октября». Ведущим публицистом «Голоса Москвы» считался А.В. Бобрищев-Пушкин, писавший под псевдонимом «Громобой». Газета публиковала общеполитическую информацию о положении в стране и за границей в виде сообщений телеграфных агентств, аналитических и обзорных статей, интервью с видными политиками и государственными деятелями. Большое место редакция отводила освещению деятельности Государственной думы, помещала сообщения о работе съездов и руководящих органов «Союза 17 октября», а также статьи теоретиков партии программного характера. Учитывая интересы и круг деятельности своих читателей, газета регулярно публиковала биржевые новости и материалы о развитии экономики России, торгово-экономических связях России с другими странами, в том числе с Германией.

Внешнеполитическая линия газеты соответствовала программным установкам партии октябристов в области международной политики и отражала все ее колебания и изменения. Призывая сначала к лавированию между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией, с другой, «Голос Москвы» после Боснийского кризиса 1908-1909 гг. переходит в лагерь противников Германии. Настаивая на аннексии части территории Китая, захвате проливов и Константинополя, интервенции в Персии, «Голос Москвы» выражал взгляды наиболее агрессивно настроенных кругов российской буржуазии.

С момента возникновения октябристская газета постоянно испытывала финансовые затруднения. Смерть Ф.И. Гучкова в 1913 г. и разразившийся в том же году кризис в партии, связанный с расколом в думской фракции, серьезно подорвали позиции «Голоса Москвы» как одного из ведущих общественно-политических изданий России1. Газета перестала выходить в разгар Первой мировой войны летом 1915 г., когда «Союз 17 октября» фактически прекратил существовать как политическая партия.

В Москве у главной октябристской газеты был серьезный конкурент - газета «Утро России», возникшая как рупор «Партии мирного обновления», а после ее преобразования в ноябре 1912 г. в «Партию прогрессистов» ставшая центральным органом этого нового политического объединения. «Партия прогрессистов», которую возглавляли текстильные фабриканты А.И. Коновалов и братья П.П. и В.П. Рябушинские, выражала взгляды оппозиционно настроенной крупной московской буржуазии. Прогрессисты считали, что торгово-промышленный класс должен играть важную политическую роль, поддерживая борьбу за социальные и политические реформы и одновременно защищая свои специфические интересы. Они стремились объединить кадетов и октябристов и создать «единый фронт либерализма», достаточно сильный для противодействия как революционным силам, так и царскому правительству.

Первую попытку издания собственной газеты прогрессисты предприняли осенью 1907 г. Однако основанная тогда газета «Утро России» прекратила существование уже через месяц как из-за преследования со стороны властей, так и из-за конкуренции октябристского «Голоса Москвы». Лишь спустя два года, в ноябре 1909, издание газеты с тем же названием было возобновлено. Первые годы эта ежедневная общественно-политическая газета выпускалась на средства П.П. Рябушинского, оказывавшего решающее влияние на содержание и идейную платформу данного издания. Затем ему удалось привлечь к финансированию «Утра России» других московских капиталистов – А.И. Коновалова, С.Н. Третьякова, Н.Д. Морозова1.

Газета находилась в оппозиции к действующей власти, требуя последовательного проведения в жизнь принципов Манифеста 17 октября. За это она часто подвергалась административным преследованиям, лидируя среди московских газет по количеству уплаченных штрафов. Как отмечает специалист по истории русской партийной прессы начала XX в. Е.В. Ахмадулин, «резко оппозиционный тон газеты, независимость суждений, хорошо поставленная информация, осведомленность и компетентность редакции по многим социально-политическим вопросам, острая карикатура, качественная литературная подача материалов – все это привлекало к газете читателей»1. В 1914 г. ее тираж превышал 40 тыс. экземпляров.

Большое внимание «Утро России» уделяло внешней политике России и международной ситуации. С момента своего возобновления в 1909 г. газета прогрессистов занимала проантантовские позиции, рассматривая укрепление отношений с Лондоном и Парижем в качестве непременного условия активной наступательной политики России на Ближнем Востоке2. Главными конкурентами России за влияние в этом регионе «Утро России» считало Германию и Австро-Венгрию, что предопределило устойчивую антигерманскую и антиавстрийскую направленность этого издания.

Начавшееся летом 1914 г. вооруженное столкновение с австро-германским блоком на страницах «Утра России» изображалось как решающая битва «славянства» с «воинственным германизмом». В годы Первой мировой войны «“Утро России”, - по словам А.Ф. Бережного, - выступало с крайних шовинистических позиций и вело энергичную кампанию против всего немецкого. Называя германскую культуру “презренной” и изображая немецкий народ бездушным и т.п., оно противопоставляло ему славянство»3. Газета настаивала на ликвидации Австро-Венгрии и Германской империи и создании на их месте ряда самостоятельных государств4. Одной из важнейших целей начавшейся войны газета крупных московских капиталистов называла устранение немецкой конкуренции в торговле и промышленности.

В годы Первой мировой войны «Утро России» выражало рост оппозиционных настроений в либеральной среде, газета поддержала создание Прогрессивного блока в Государственной думе. Ставшая после февраля 1917 г. органом созданного П.П. Рябушинским Всероссийского торгово-промышленного союза, газета настаивала на упразднении «двоевластия» и ограничении политического значения советов. После октябрьского переворота выпуск газеты в связи с ее откровенной антибольшевистской направленностью неоднократно приостанавливался. В 1918 г. от руководства изданием отошли крупные капиталисты, их сменили представители либеральной кадетской интеллигенции во главе с С.А. Котляревским. В апреле 1918 г. газета была закрыта, после этого выходила под названием «Заря России». Была окончательно запрещена в конце июля 1918 г.



Правые издания. Одним из наиболее влиятельных и информированных русских периодических изданий в конце XIX – начале XX вв. была газета «Новое время», неразрывно связанная с именем А.С. Суворина. Купив «Новое время» в 1876 г., он быстро превратил малотиражную и убыточную газету в одно из самых успешных издательских предприятий в истории российской журналистики. Живая, остроумная форма изложения, широкая информированность газеты, в том числе о положении в «высших сферах», разнообразие публикуемого материала и точек зрения привлекали к ней читателей из самых разных кругов русского общества, хотя ее и нельзя назвать массовой, т.к. она была слишком дорогой для большинства населения России.

Стержнем газеты на протяжении многих лет (1889-1908) являлись «Маленькие письма» Суворина, содержавшие отклик на самые острые проблемы российской действительности, а также на важнейшие события международной жизни. Суворину удалось привлечь к участию в газете талантливых публицистов и писателей, среди которых были А.П. Чехов, В.В. Розанов, М.О. Меньшиков, А.В. Амфитеатров, В.П. Буренин. В начале XX в. исключительное положение в «Новом времени» занял один из виднейших публицистов дореволюционной России, идеолог русского национализма М.О. Меньшиков. Суворин предоставил ему широкую свободу выражения своих взглядов, зачастую не совпадавших с мнением редакции1.

Важной чертой газеты «Новое время» являлась ее тесная связь с правительственными сферами, откуда она получала особо конфиденциальную информацию. Тесные коммерческие отношения связывали А.С. Суворина с последним министром финансов Российской империи П.Л. Барком, а также с ближайшим помощником П.А. Столыпина А.В. Кривошеиным, занимавшим в 1908-1915 гг. должность главноуправляющего землеустройством и земледелием. Это способствовало тому, что за границей «Новое время» часто воспринимали как правительственный официоз2. Однако взаимоотношения суворинской газеты с правительством были неоднозначными, они менялись в зависимости от ситуации и расстановки политических сил в стране.

После третьеиюньского переворота и избрания работоспособной октябристско-кадетской 3-й Государственной думы газета поддерживала деятельность П.А. Столыпина. Несмотря на декларируемую внепартийность, «Новое время» по многим вопросам солидаризировалось с правыми октябристами и умеренными националистами. Влияние октябристов в газете усилилось в 1911 г., когда было создано Товарищество газеты «Новое время», а среди пайщиков оказались видные деятели «Союза 17 октября» – А.И. Гучков, Н.П. Шубинский, А.А. Столыпин3.

Традиционно газета уделяла много внимания внешней политике и ситуации в мире. «“Новое время”, как никакая другая русская газета, было хорошо информировано о международных делах, благодаря созданной Сувориным службе собственных корреспондентов в ряде стран Европы»1, - пишет Е.А. Динерштейн. В рассматриваемый период представителем «Нового времени» в Берлине был писатель Н.К. Мельников (псевдоним – Н.К. Сибиряк). Правда публикации этого корреспондента не часто появлялись на страницах газеты, т.к. его взгляды на характер русско-германских отношений не во всем совпадали с позицией редакции2. В начале XX в. внешнеполитическую линию газеты наряду с А.С. Сувориным определяли несколько сотрудников: А.А. Столыпин (брат погибшего в 1911 г. председателя Совета министров П.А. Столыпина), заведующий иностранным отделом А.А. Пиленко, корреспондент в Лондоне Г.С. Веселитский-Божидарович (псевдоним Аргус), бывший дипломат Е. Шелькинг (псевдоним Инсаров)3. «Новое время» неоднократно подвергало критике министерство иностранных дел за политику, которую редакция газеты считала нерешительной и недальновидной. Суворин призывал правительство к проведению энергичного наступательного курса на Ближнем Востоке: занятию Босфора, подчинению Афганистана и Персии. После завершения русско-японской войны «Новое время» было одной из первых газет, выступивших за сближение с Лондоном. С тех пор данное издание последовательно придерживалась проантантовской ориентации.

В августе 1912 г. Алексей Суворин умер, газета перешла к его сыновьям – Михаилу и Борису Сувориным, не обладавшим издательским талантом своего отца. В хозяйственном управлении газеты наступил хаос. Различные силы путем скупки паев Товарищества пытались поставить под свой контроль одну из самых влиятельных газет России4. В период Первой мировой войны перекупить «Новое время» удалось директору Русско-Французского банка Д.Л. Рубинштейну. В результате к 1916 г. газета неожиданно потеряла свой монархический характер и перешла в оппозицию. Газета приветствовала Февральскую революцию и свержение царя Николая II. Поддерживая Временное правительство, «Новое время» вело борьбу с влиянием большевиков. Поэтому сразу после их прихода к власти газета была закрыта по распоряжению Петроградского ВРК. Впоследствии М.А. Суворин возобновил в Белграде издание одноименной монархической газеты, выходившей в 1921-1930 гг.

В начале XX в. заметным изданием право-монархического движения оставались «Московские ведомости», основанные в 1756 г. при Московском университете. Наиболее яркий период в истории «Московских ведомостей» связан с именем выдающегося публициста и общественного деятеля М.Н. Каткова, при котором эта газета приобрела огромное влияние, став рупором консервативных монархических сил и превратившись в ведущий орган «охранительного» направления. Возглавив «Московские ведомости» в дни польского восстания 1863 г., новый редактор сделал именно национальный вопрос отправной точкой для идеологической переориентации либеральной до этого газеты.

Катков активно вмешивался во внешнюю политику, пытаясь через свою газету влиять на процесс принятия внешнеполитических решений. Отношение «Московских ведомостей» к Германии при Каткове неоднократно менялось. Можно согласиться с немецкой исследовательницей И. Грюнинг, по мнению которой, частые колебания Каткова в оценке германской политики и перспектив развития русско-германских отношений были связаны с тем, что, по его убеждению, в условиях изменчивой международной обстановки у России не могло быть постоянных союзников или противников1.

После смерти Каткова (июль 1887 г.) «Московские ведомости» сохранили свое консервативное направление, утратив, однако, статус «первой газеты» России, которой на рубеже веков стало «Новое время» А.С. Суворина. В 1896 г. редакцию «Московских ведомостей» возглавил педагог, преподаватель классических языков, В.А. Грингмут, при котором «Московские ведомости» превратились в рупор черносотенцев. После его смерти (сентябрь 1907 г.) Совет Московского университета, в котором преобладала либеральная профессура, отказался от издания одиозной крайне правой газеты1. В результате в 1908 г. функции издателя были возложены на Главное управление по делам печати – основной правительственный орган надзора за прессой, существовавший с 1865 г. В начале 1909 г. Главное управление назначило редактором «Московских ведомостей» бывшего революционера, народовольца Л.А. Тихомирова, который еще в 1880-х гг. полностью порвал со своим революционным прошлым, став одним из наиболее оригинальных русских консервативных мыслителей.

Тихомиров всегда стоял особняком среди русских монархистов, подвергаясь критике как со стороны левых, считавших его предателем, так и со стороны черносотенцев. Он пытался превратить «Московские ведомости» в консолидирующий центр правых монархических сил, в идейного лидера консервативной печати. Однако, как отмечают в биографии Тихомирова историки А.В. Репников и О.А. Милевский, «сама идея Тихомирова создать из “Московских ведомостей” серьезный, культурный орган при быстрой коммерциализации прессы не соответствовала запросам времени. Кроме серьезных программных статей, возросшая аудитория читателей требовала от издателя еще и интересной и содержательной информации…»2

В этом отношении «Московские ведомости» не могли соперничать с газетами Суворина и Сытина. Доля собственной информации в газете Тихомирова была невелика, собственных представителей за границей у нее не было вовсе. «Московские ведомости» все больше теряли свою популярность. В 1913 г. Тихомиров отказался от поста главного редактора и отошел от публицистической деятельности. С 1 янв. 1914 г. «Московские ведомости» перешли к цензору Б.В. Назаревскому, ближайшим соратником которого по изданию газеты стал лидер московских монархистов протоиерей Иоанн Восторгов.

Отношение «Московских ведомостей» к Германии и Австрии в посткатковский период определялось панславистской традицией газеты. «Московские ведомости» выступали против территориального расширения Австрии на Балканах, характеризуя эту державу как «форпост германской экспансии против славян». Вместе с тем газета настороженно воспринимала сближение с Парижем и Лондоном, считая, что России не стоит связывать себя союзными обязательствами ни с одной из великих держав.

В годы Первой мировой войны «Московские ведомости» выступали за продолжение войны до победного конца. После поражений 1915 г. и начала «великого отступления» русской армии газета подвергла правительство жесткой критике, намекая на существование «прогерманского заговора» в верхах. После свержения монархии «Московские ведомости» осуждали действия Временного правительства и призывали к установлению в стране военной диктатуры, поддержав корниловское выступление в августе 1917 г. Как и многие другие оппозиционные большевикам издания, «Московские ведомости» были закрыты 27 октября 1917 г. по постановлению Московского ВРК.

Более радикальным изданием, чем «Московские ведомости», накануне Первой мировой войны являлась издававшаяся в Санкт-Петербурге газета «Русское знамя». С момента своего основания (в ноябре 1905 г.) она была центральным органом Союза русского народа. После раскола Союза и создания в августе 1912 г. наиболее непримиримыми радикальными его членами Всероссийского дубровинского союза русского народа во главе с доктором А.И. Дубровиным газета «Русское знамя» стала рупором этой черносотенной организации. Дубровин взял на себя функции издателя, а главным спонсором «Русского знамени» стала купчиха 1-й гильдии активная участница черносотенного движения Е.А. Полубояринова. Время от времени газета получала субсидии от правительства, однако при П.А. Столыпине она была лишена материальной поддержки из-за выступлений против политики премьер-министра1. Тираж «Русского знамени» был небольшим – он колебался от 3 до 14 тыс. экземпляров.

«Русское знамя» выступало за неограниченное самодержавие, за максимальное урезание прерогатив Государственной думы. Отличительной особенностью «Русского знамени» был крайний антисемитизм: любое негативное событие как внутри страны, так и за рубежом объяснялось влиянием евреев. Постоянным нападкам «Русского знамени» подвергались не только евреи, но и прочие «инородцы»: поляки, финляндцы, «мазепинцы» (т.е. украинские националисты), армяне и др. В 1912-13 гг. газета активно раздувала антиеврейскую агитацию вокруг дела Бейлиса. «Русское знамя», ее издатель и сотрудники неоднократно привлекались к судебной ответственности за диффамацию.

Специалист по истории русских правых партий начала XX в. С.А. Степанов отмечает, что «экстремистские лозунги и широкое использование социальной демагогии закрепило за дубровинцами название “революционеров справа”. На их печатные органы неоднократно налагались штрафы за резкие нападки на представителей администрации»2. Санкциям подвергалось и «Русское знамя», хотя в высших сферах у черносотенцев были влиятельные покровители, например, министр юстиции И.Г. Щегловитов, который позже, в период мировой войны даже возглавил координационный орган черносотенных организаций – Совет монархических съездов.

В области внешней политики «Русское знамя» последовательно выступало против сближения с Англией, которую дубровинцы считали главным врагом России и главным ее конкурентом в Центральной Азии и на Ближнем Востоке. «Русское знамя» пропагандировало идею континентального союза России, Германии и Франции на антианглийской основе; перспективой раздела британских колоний к этому союзу можно было бы привлечь также Японию и Соединенные Штаты Америки1. При надежном соглашении России с Германией, подчеркивала дубровинская газета, можно будет нейтрализовать и враждебную всему славянству империю Габсбургов, разделив ее обширные владения между обеими державами.

После начала Первой мировой войны газета Дубровинского союза выступила за ведение войны до полной победы. Однако на второй год войны черносотенцы стали склоняться к идее заключения сепаратного мира с Германией, дабы предотвратить революционный взрыв внутри страны. Эти настроения нашли отражение и на страницах «Русского знамени», которое в связи с этим политические противники окрестили «Прусским знаменем»2. В 1916 г. газета переживала большие материальные трудности, возник вопрос о ее закрытии. Однако «Русское знамя» перестало выходить лишь после падения монархии: 5 марта 1917 г. дальнейшее издание черносотенной газеты было запрещено постановлением Петроградского Совета.

Еще одной заметной черносотенной газетой накануне Первой мировой войны являлась «Земщина», начавшая выходить в июне 1909 г. Первым ее издателем был депутат 3-й Государственной думы С.А. Володимеров, а с осени 1915 г. – один из виднейших деятелей право-монархического движения Н.Е. Марков. Формально не являясь партийным органом, «Земщина» фактически выполняла функции рупора Союза Русского Народа во главе с Марковым. Бессменным редактором газеты с момента ее основания был известный публицист С.К. Глинка-Янчевский, ранее сотрудничавший в «Новом времени» А.С. Суворина. Его перу принадлежала большая часть статей по международной политике, публиковавшихся на страницах этой газеты.

«Земщина» последовательно выступала против сближения России с Великобританией и Францией, опасаясь не только их экономического влияния, но и давления со стороны этих держав в пользу предоставления равноправия евреям. По мнению этой газеты, Антанта являлась искусственной комбинацией, созданной англосаксами с целью столкнуть в войне Россию и Германию и таким образом одновременно ослабить двух главных своих конкурентов. «Земщина» была убеждена, что между Россией и Германией нет непреодолимых противоречий, а союз этих крупнейших континентальных держав Европы был бы выгоден народам обеих стран. Такой союз не только гарантировал бы России столь нужный ей мир в Европе, но и позволил бы через Берлин оказывать влияние на Австрию, удерживая ее от новых агрессивных акций на Балканах1.

Не удивительно, что во время Первой мировой войны серьезной идеологической проблемой для прогермански настроенной редакции «Земщины» стало отношение к Германии. Не желая возлагать главную ответственность за развязывание войны на Берлин, «Земщина» выдвинула идею, будто военный пожар в Европе был раздут могущественными масонско-еврейскими организациями, а империя Гогенцоллернов стала лишь орудием развязывания войны в руках евреев2.

В 1915-1916 гг. «Земщина» яростно выступала против Прогрессивного блока 4-й Государственной Думы, призывая правительство ввести в стране «беспощадную диктатуру». После Февральской революции «Земщина» была закрыта (последний номер вышел 26 февр. 1917 г.), а после захвата власти большевиками многие сотрудники газеты, в том числе Глинка-Янчевский, погибли во время красного террора.

В системе русской прессы в начале XX в. практически отсутствовали влиятельные консервативные журналы. «Русский вестник», основанный М.Н. Катковым в 1856 г., долгое время оставался главным журналом право-монархических сил, однако из-за финансовых трудностей и роста оппозиционных настроений в стране в годы первой революции «Русский вестник» в 1906 г. был закрыт. После этого единственным пользовавшимся известностью монархическим журналом остался издававшийся князем В.П. Мещерским «Гражданин». Он выходил в Петербурге в 1872-1879 и 1882-1914 гг. (в 1911-14 гг. еженедельно).

Мещерский, обладавший талантом публициста, был не только издателем журнала, но и одним из главных его авторов. С самого начала «Гражданин» задумывался как политическое издание. Тем не менее, близкие отношения князя со многими литераторами (в конце 1860-х гг. у него был собственный литературный салон, посетителями которого были К.П. Победоносцев, А.К. Толстой, И.С. Аксаков, М.Н. Катков) позволили привлечь к сотрудничеству в «Гражданине» Ф.М. Достоевского (публиковал свой «Дневник писателя»), Н.С. Лескова, А.Н. Апухтина, А.К. Толстого, Ф.И. Тютчева, позже, в 1900-х гг. В.В. Розанова. Наряду с ними публиковались историки и философы, придерживавшиеся консервативных взглядов: К.Н. Леонтьев, М.П. Погодин, М.О. Коялович, Н.Н. Страхов.

«Гражданин» проповедовал необходимость сильной самодержавной власти как наиболее оптимального способа управления Россией. На страницах этого издания публиковались теоретические статьи, посвященные апологетике консерватизма. Основными объектами его нападок являлись бюрократия, препятствовавшая единению царя с народом, и либеральная интеллигенция, стремящаяся к реформам ради реформ. Современниками «Гражданин» в силу близости князя Мещерского ко двору и его осведомленности в вопросах внутренней политики воспринимался как полуофициальное издание.

Амбициозные планы князя воздействовать на общественное мнение страны в духе воспитания лояльного власти консервативного читателя успеха не имели. «Гражданин» так и не получил широкого распространения: круг его читателей ограничивался представителями петербургского «высшего общества» и духовенства. Тем не менее это издание представляет существенный интерес, поскольку оно отражало настроения наиболее консервативных кругов российского правящего класса. К тому же, как отмечает Е.В. Ахмадулин, «Мещерский был одним из самых осведомленных журналистов относительно намерений и действий правительства и нередко “выбалтывал” со страниц “Гражданина” секреты государственных мужей»1.

В области международной политики «Гражданин» выступал за самое тесное сближение с империями Габсбургов и Гогенцоллернов вплоть до возрождения Союза трех императоров. После унизительного для русской дипломатии завершения Боснийского кризиса князь Мещерский писал, что «вулканическая почва» для России возникла вследствие переориентации ее внешней политики на Францию и Англию, что отдалило ее от традиционного партнера Германии. Он называл стремление кадетских и октябристских кругов активизировать балканскую политику России «бредом славяноманского сумасшествия», который толкает Россию на войну с державами Тройственного Союза2. По мнению Мещерского, России следовало отказаться от неблагодарной задачи покровительства балканским славянам и не вмешиваться в их дела, фактически предоставив весь балканский регион в распоряжение Австрии и Германии.

Мещерскому не суждено было стать свидетелем вооруженного конфликта России с Германией и Австро-Венгрией, против которого он тщетно предостерегал и разрушительные последствия которого он предвидел. Князь умер 10 июля 1914 г. в тревожные дни, последовавшие за сараевским убийством. Как отмечает Н.В. Черникова, «“Гражданин” являлся alter ego своего издателя и держался исключительно на его личном участии. Планы Мещерского передать журнал в другие руки не осуществились»1. После смерти князя издание «Гражданина» было прекращено.

Изучение материалов, публиковавшихся в рассматриваемый период в органах русской прессы, позволяет выявить основной спектр интересов, предпочтений и пристрастий, характерных для тех политических сил, что стояли за этими изданиями. Конечно, публикации прессы были в значительной степени лишь вершиной айсберга политических и экономических интересов тех или иных влиятельных групп российского общества, но они имели важнейшую особенность и функцию: формировать общественные настроения, в том числе картину международных отношений, создавая средствами публицистики и оперативной новостной журналистики образы важнейших партнеров России на мировой арене.

Наряду с прессой при работе над диссертацией были использованы и другие источники - мемуары российских, немецких и австрийских политиков и государственных деятелей (С.Ю. Витте, В.Н. Коковцова, С.Д. Сазонова, П.Н. Милюкова, В.А. Сухомлинова, Т. Бетман-Гольвега, Ф. Конрада фон Хётцендорфа, Ф. Пурталеса), а также публикации документов по истории международных отношений кануна Первой мировой войны (прежде всего, фундаментальное издание «Die Grosse Politik der europäischen Kabinette»).



Степень изученности проблемы и ее историография. Наиболее важная для данной диссертации литература включает три основных тематических блока. Это, во-первых, работы, непосредственно посвященные взаимным представлениям русских и немцев, а также русских и австрийцев; во-вторых, исследования российского общественного мнения по вопросам внешней политики в конце XIX – начале XX вв.; и наконец, в-третьих, публикации о роли европейской прессы в психологической подготовке Первой мировой войны.

Русско-германские и русско-австрийские взаимные представления в историческом освещении. В последние десятилетия большое внимание как отечественных, так и зарубежных исследователей привлекает проблема взаимовосприятия русских и немцев, особенности и механизмы формирования образных представлений двух этих народов друг о друге. Появляются все новые монографии, статьи, коллективные работы, диссертации, рассматривающие отдельные аспекты этой темы. Можно говорить даже о буме исследовательского интереса к имагологической стороне русско-германских взаимоотношений в XIX-XX вв. Это не является случайным, а вытекает из тяжелого опыта русско-германских отношений в прошедшем столетии. В основе большинства подобных исследований лежит стремление проанализировать негативный опыт двух мировых войн, в которых Россия и Германия оказались по разные стороны баррикад, проследить зарождение и закрепление в коллективном сознании русских и немцев устойчивых образов и стереотипов.

Уникальной попыткой комплексного осмысления данной проблемы стало многотомное исследование русско-германских культурных связей и взаимных представлений под общим названием «Западно-восточные отражения» («West-östliche Spiegelungen»), осуществляемое с начала 1980-ых гг. в ФРГ в городе Вупперталь под руководством видного литературоведа Л.З. Копелева1. Издание состоит из двух серий книг: 1) «Русские и Россия глазами немцев» (Russen und Russland aus deutscher Sicht); 2) «Немцы и Германия глазами русских» (Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht)2. В реализации этого проекта участвовали историки, культурологи и литературоведы обеих стран. Как отмечает российский германист Я.С. Драбкин, «в центре внимания авторов – формирование у обоих народов “образа чужого” и постепенное преодоление связанных с ним предрассудков, особенно же “образа врага”»1. Продолжением и логическим завершением Вуппертальского проекта стал опубликованный в 2010 г. трехтомный коллективный труд российских и немецких историков «Россия и Германия в XX веке», посвященный исследованию немецко-русских взаимоотношений на протяжении «короткого» XX века – от начала Первой мировой войны в 1914 г. до распада СССР в 1991 г.2 Так же как и в «Западно-Восточных отражениях», основное внимание при этом уделяется особенностям менталитета и сознания, которые имеют решающее значение для формирования исторической и культурной памяти. Хотя данные издания внесли огромный вклад в дело изучения взаимных представлений русских и немцев, они не могут считаться исчерпывающими. Отметим, что роль прессы в формировании образа германского государства в России в преддверии мировой войны 1914 г. не получила в них достаточного освещения.

Взаимным представлениям немцев и русских посвящено исследование видного американского историка У. Лакера «Россия и Германия»3. Как пишет сам автор, обратившийся к изучению истоков русофобии в Германии и германофобии в России, эта книга представляет собой «исследование взаимного непонимания» русских и немцев1. Лакер отмечает, что немцы воспринимались в дореволюционной России как «мещане», т.е. представители среднего класса. Именно это, по мнению ученого, предопределило ментальное несоответствие двух народов и несколько ироничное и одновременно холодно-отстраненное отношение русских к немцам: ведь в самой России средний класс никогда не играл значительной роли ни в общественно-политической, ни в культурной жизни страны, а ценности и идеалы буржуазного общества оставались чужды большинству русских. Что касается германской русофобии, то она, по наблюдениям Лакера, существовала как среди немецких правых, так и левых. Однако, если в левых кругах немецкого общества негативное отношение к России доминировало вплоть до революции 1917 г., то среди правых русофобия никогда не являлась преобладающей идеологией.

Большое значение для изучения образа Германии и немцев в России в XIX столетии имеют работы историка-германиста С.В. Оболенской. В монографии «Франко-прусская война и общественное мнение Германии и России» она проанализировала восприятие различными кругами российского общества двух эпохальных событий XIX в. – победы Пруссии в войне 1870-1871 гг. и создания Германской империи2. Изучив широкий круг источников (пресса, архивные материалы, дневники и мемуары крупных ученых, писателей, государственных деятелей), Оболенская пришла к выводу, что, несмотря на хорошие отношения между Россией и Пруссией в первой половине XIX в., на тесные династические связи двух царствующих домов, подавляющая часть русского общества в период франко-прусской войны была настроена антинемецки и выражала симпатии к Франции. Насилия, которые осуществляли немцы на оккупированных французских территориях, осада Парижа, наконец, аннексия Эльзаса и Лотарингии – все это способствовало формированию в России образа Германии как беспощадного агрессора, «железом и кровью» устанавливающего свою гегемонию в Европе. Оболенская считает, что антинемецкая кампания в российской печати в 1870-1871 гг., во главе которой стояли «Московские ведомости» М.Н. Каткова, содействовала охлаждению в последующие годы русско-германских отношений, а ярко проявившиеся в русском обществе франкофильские настроения создали ту атмосферу, которая в дальнейшем способствовала заключению русско-французского союза1.

Итоги своих размышлений о роли образа Германии и немцев в российском общественном сознании в эпоху нового времени С.В. Оболенская подвела в книге «Германия и немцы глазами русских (XIX век)», вышедшей в 2000 г.2 Историк приходит к важному выводу, что немецкая реальность служила для русских своего рода «зеркалом», сравнение с которым позволяло осмыслить собственную национальную идентичность, сформировать представления о «русскости» и «русском», о своей уникальности и отличии от других европейских народов. Изложенные в данной книге факты свидетельствуют о том, что образ Германии и немцев на протяжении XIX в. не оставался в сознании русских людей неизменным: он менялся под воздействием политической конъюнктуры, испытывая на себе влияние таких важных событий, как освободительный поход русской армии в Европу в 1813-1814 гг., франко-прусская война 1870-1871 гг., Берлинский конгресс 1878 г. и др.

Оболенская убедительно показала, что образ этой страны очень сильно различался в восприятии образованной элиты русского общества и русского простонародья, для которого слово «немец» зачастую обозначало просто иностранца, любого представителя Западной Европы. В народной культуре немец выступал чаще всего как комический персонаж3. При этом на формирование представлений русских народных масс о немцах решающее влияние оказывало общение с русскими немцами – жителями городов, а также сельскими колонистами. Что касается отношения к Германии образованных слоев русского общества, то оно было амбивалентным. С одной стороны, с начала XIX в. огромный интерес вызывает культура Германии: литература, философия, музыка. Однако вместе с тем достаточно четко выражено неприятие немецкого национального характера, образа жизни средних немцев, мещанства, скупости и т.д. Тем самым в русском восприятии Германии формируется устойчивая дихотомия: противопоставление высоких достижений германского духа и приземленности немцев в обыденной жизни. После франко-прусской войны эта дихотомия выражалась в противопоставлении Германии поэтической и философской, Германии Гёте и Шиллера, Канта и Шеллинга, воинственной грубой Пруссии, стремящейся к гегемонии в Европе и олицетворяемой фигурой Отто фон Бисмарка1.

Выводы Оболенской совпадают с наблюдениями ряда немецких историков. Г. фон Раух, рассматривая эволюцию образа Германии в восприятии образованных кругов русского общества на протяжении XIX в., показывает, как первоначальное преклонение перед немецкой культурой, свойственное многим представителям русской интеллектуальной элиты того времени, при непосредственном соприкосновении с германской действительностью уступало место разочарованию и критике немецкого национального характера2. Г. Штёкль в статье об исторических основах образа Германии в России, так же как и Оболенская, указывает на франко-прусскую войну 1870 г. как на переломный момент в отношении российской общественности к этой стране3. Признавая право немцев на национальное объединение, российские наблюдатели выражали опасения относительно насильственного способа, которым было достигнуто единство Германии. Крайне негативно были восприняты в России и ярко проявившиеся в немецком обществе в ходе этой войны агрессивность, шовинизм и милитаризм, которые стали рассматриваться как неотъемлемые свойства немецкого национального менталитета.

На важную роль «немецкого вопроса» в общественных дискуссиях пореформенной России указывают А. Реннер и О. Майорова. Они обращаются к анализу образа немцев в русском националистическом дискурсе 1860-1870-х гг., когда произошла либерализация политической жизни, а общественное мнение впервые в российской истории превратилось в реальную силу, с которой приходилось считаться правительству. А. Реннер в монографии «Русский национализм и общественность в царской империи» отмечает, что правые, славянофильски настроенные издания («Московские ведомости» М.Н. Каткова, «День» и «Москва» И.С. Аксакова) обвиняли российских немцев в отсутствии каких бы то ни было духовных связей с русским народом, а также в стремлении любой ценой сохранить свое господствующее положение в прибалтийских губерниях1. По мнению историка, нападки на российских, прежде всего, остзейских немцев были тесно связаны с формированием идеологии русского национализма, который не довольствовался лояльностью подданных немецкого происхождения по отношению к правящей династии, требуя проявления лояльности к стране и ее государствообразующему народу – русским. О. Майорова также подчеркивает, что русская патриотическая пресса 1860-х гг. во главе с «Московскими ведомостями» создавала негативный стереотип немцев2. Стоявший у подножия трона и воплощавший бездушную бюрократию «немец» оказывался символом разрыва между властью и русским народом; он служил «зримой метафорой трагической пропасти между правителем и управляемыми»3. Всеохватывающий этатизм эпохи Николая I, негативно воспринимавшийся русскими славянофилами, отождествлялся с пагубным немецким влиянием, а обновление России после отмены крепостного права царем Александром II связывалось с преодолением «немецкого засилья».

Нарастание антигерманских настроений в России в период, последовавший за образованием Германской империи, рассматривается в диссертации А.В. Ладыгина1. Автор проанализировал образ Германии в сознании российского общества на протяжении двадцати лет (с момента начала франко-прусской войны 1870 г. до отставки О. Бисмарка и прекращения действия договора перестраховки в 1890 г.), в течение которых произошла трансформация образа Германии-партнера в образ страны-противника. Основным источником для данного исследования послужили наиболее влиятельные органы русской прессы того времени – «Московские ведомости», «Русский вестник», «Голос», «Вестник Европы», «Отечественные записки» и др. Вехой в эволюции образа Германии в России во второй половине XIX в. Ладыгин считает Берлинский конгресс 1878 г., итоги которого вызвали резкое ухудшение отношения русской общественности к этой стране и ее руководству в лице князя Бисмарка. В русском обществе поведение Германии на Берлинском конгрессе породило так называемый «берлинский синдром», ярким проявлением которого стала знаменитая антигерманская речь генерала М.Д. Скобелева в Париже в февр. 1882 г. Принципиально не изменило ситуацию, отмечает Ладыгин, даже возобновление Союза трех императоров в июне 1881 г. На протяжении 1880-х гг. между русской и австро-германской прессой часто вспыхивали кампании взаимных обвинений, которые не способствовали прочности и долговечности Союза трех императоров.

Аналогично рассматривает трансформацию образа Германии в русском восприятии немецкий исследователь Г. Альтрихтер2. В коллективной работе немецких историков «Германская империя в оценке великих держав и европейских соседей (1871-1945)» он отмечает, что после франко-прусской войны «негативные черты в русском образе немцев скорее усилились, чем ослабли, образ Германии все более превращался в образ врага»1. По мнению Альтрихтера, немаловажную роль в усилении германофобии русского общества в конце XIX в. сыграли опасения за судьбу остзейских провинций: в России распространился «страх, что Пруссия после Шлезвиг-Гольштейна и Эльзас-Лотарингии может позариться и на балтийские провинции, а их немецкие жители, охваченные национальным воодушевлением, будут все больше идентифицировать себя с Пруссией-Германией»2.

Социально-экономические аспекты образа Германской империи в России на рубеже XIX – XX вв. исследуются в диссертации Е.В. Жарких3. Автор анализирует восприятие русской общественностью перспектив развития торговых отношений между Россией и Германией, а также отношение русского общества к индустриальному подъему империи Гогенцоллернов и социальным проблемам, порожденным развитием капитализма в этой стране. Особое внимание уделено образу немецких предпринимателей в России того времени. Исследование Жарких демонстрирует, что немецкая экономика вызывала очень большой интерес русского общества, как вследствие того, что Германия была в это время главным внешнеторговым партнером России, так и вследствие бурного промышленного развития германского государства, служившего образцом для России и многих других стран.

Автор диссертации подчеркивает, что основную причину успехов германской экономики русские усматривали, прежде всего, в немецком менталитете, чертах немецкого национального характера – энергии, предприимчивости, трудолюбии, инициативности, аккуратности, прагматизме, экономности, стремлении к самообразованию, способности перенимать чужой опыт. В условиях Первой мировой войны эти положительные качества немецкого национального характера превратились в отрицательные, став частью «образа врага»: активность немцев стала восприниматься как агрессия, образованность как высокомерие, предпринимательская деятельность как шпионаж, а колонизация как захват русских земель и ползучий Drang nach Osten.

Работа Жарких является интересным исследованием образа Германии и немцев в России в эпоху царствования Николая II, однако с некоторыми выводами, которые делает автор, нельзя согласиться. Вызывает сомнение утверждение, что расширение русско-германских торгово-экономических связей в начале XX века в определенной степени сдерживало процесс формирования образа Германии как противника, сглаживая последствия негативных явлений в политической сфере1. В действительности в торговых отношениях между Россией и Германией к 1914 г. накопилось столько проблем и противоречий, что они превратились в дополнительный раздражитель, содействуя нарастанию в русском обществе антигерманских настроений2.

Немецкий историк А. Херманн обращается к анализу образа Германии на страницах журнала «Русское богатство», который на рубеже XIX-XX вв. был трибуной легального народничества и самым левым из легально издававшихся в то время в России органов прессы3. Херманн отмечает, что образ Германии, создаваемый «Русским богатством», был очень персонифицированным, воплощаясь в облике основателя рейха Отто фон Бисмарка. При этом Бисмарк на страницах журнала выступал своего рода злым гением германской истории: утверждалось, что он извратил национальную идею, использовав ее лозунги в интересах высшей буржуазии, прусского юнкерства и династии Гогенцоллернов. В результате созданная им империя, по мнению журналистов «Русского богатства», оказалась увеличенной Пруссией, а «страна поэтов и мыслителей» превратилась в «военную казарму».

Помимо исследования Херманн в историографии имеется еще несколько работ, посвященных роли прессы в формировании образных представлений о Германии и немцах в дореволюционной России. В изданном в 2006 г. томе «Западно-восточных отражений» этой проблеме посвящены статьи М. Буш и А. Коэна. М. Буш рассматривает нарастание антигерманских настроений в российской прессе в первые годы XX в.1 Она отмечает, что критическое отношение к Германии усилилось с 1906 г., т.е. со времени Первого Марокканского кризиса и Альхесирасской конференции. С этого момента империя Гогенцоллернов все больше воспринималась в России как нарушитель европейского мира и главный зачинщик гонки вооружений. Буш обращает внимание на то, что Пруссия как крупнейшее немецкое государство часто отождествлялась со всей Германией, что приводило к одностороннему восприятию образа Германии в России того времени. Понятия «германский» и «милитаристский» употреблялись в российских газетах как синонимы, а все немецкое общество считалось проникнутым духом милитаризма, этатизма и преклонения перед государственной властью.

Менее однозначным считает образ Германии в российской прессе начала XX в. А. Коэн2. По его наблюдениям, в самой многотиражной и влиятельной российской газете того времени «Русском слове» сосуществовали два модуса восприятия Германии – сформировавшийся еще в эпоху романтизма образ мирной страны поэтов и мыслителей, являющейся наставницей других народов Европы, и образ милитаристской империи Бисмарка, империи «бронированного кулака», утвердившийся после победы немцев в войне 1870 г. По мнению Коэна, использование этого двойственного, амбивалентного образа Германии позволяло либеральной газете затрагивать те проблемы российского общества, которые не могли обсуждаться открыто в условиях сохранявшихся цензурных ограничений и продолжавшегося государственного давления на прессу. Выступления «Русского слова» против антидемократической прусской политической системы, засилья юнкерства и режима личной власти Вильгельма II оказывались завуалированной критикой российских политических порядков, сложившихся в результате третьеиюньского переворота. А образ «хорошей» Германии с ее пантеоном культурных героев, высокоразвитой наукой, верховенством закона и развитым гражданским самосознанием служил выразительным политическим кодом для тех ценностей, которые редакция газеты хотела культивировать в самом русском обществе.

Наиболее полным исследованием отношения российской периодической печати к Германии в начале XX в. остается изданная в 1988 г. монография немецкого историка К. Шмидта «Российская пресса и Германская империя. 1905-1914»1. В ней рассматривается восприятие ведущими газетами и журналами России германской внешней и внутренней политики в период от Портсмутского мира до начала Первой мировой войны. Констатируя существенное нарастание антигерманских настроений в русском обществе того времени, Шмидт связывает это как с внешними, так и внутрироссийскими факторами. Внешнеполитические причины заключались в общем ухудшении русско-германских отношений и росте противоречий и соперничества между обеими странами в разных регионах – на Балканах, в Малой Азии, в Персии. Наряду с этим на изменение образа Германии в негативную сторону влиял расклад политических сил в самой России: ни одна из наиболее влиятельных политических партий, представленных в Думе, не была заинтересована в хороших отношениях с Германией2.

Данное исследование, внося существенный вклад в изучение отношения русского общества к Германии и немцам в начале XX в., все же не является исчерпывающим. Во-первых, автор уделил слишком мало внимания некоторым важным сюжетам, которые активно обсуждались русской прессой в последние предвоенные годы и оказывали влияние на образ Германии в восприятии русского общественного мнения того времени. Не получила достаточного освещения в монографии Шмидта реакция русской прессы на такие важные события, как отправка в Турцию германской военной миссии во главе с генералом О. Лиманом фон Сандерсом в конце 1913 г., начало антирусской кампании в немецких газетах в марте 1914 г., а также Июльский кризис 1914 г. Лишь вскользь говорится о реакции русской прессы на действия германской дипломатии в период Балканских войн 1912-1913 гг. Во-вторых, Шмидт рассматривает отношение русского общественного мнения к Германии в значительной степени без учета австрийского фактора. Это, на наш взгляд, не позволяет адекватно понять причины нарастания в русском обществе того времени антигерманских настроений. Ведь именно тесная связь Берлина с империей Габсбургов являлась одной из важнейших причин ухудшения русско-германских отношений на рубеже веков. Германская империя со времен Бисмарка воспринималась как союзник враждебной всему славянству и самой России Австро-Венгрии, а последняя – как бастион «германизма» и «пионер» германизации собственных славян и славян балканских.

Проблема усиления германофобии в русском обществе накануне войны 1914 г. затрагивается в коллективном труде «Россия и Запад. Формирование внешнеполитических стереотипов в сознании российского общества первой половины XX века»1. В данной работе отмечается, что негативное отношение к немцам развивалось в России как реакция на деятельность различных националистических германских обществ, в первую очередь, Пангерманского союза, который активно выступал за аннексию западных русских губерний и открыто называл немецкие колонии на территории России форпостами ее будущей германизации. Среди других причин роста антигерманских настроений в России упоминаются закон о двойном подданстве, вступивший в действие на территории Германии с 1 янв. 1914 г. и усиливший подозрительное отношение к русским немцам, а также тенденция к решению наиболее острого вопроса дореволюционной России – аграрного – за счет земельной собственности процветающих хозяйств немецких колонистов1.

Из приведенного выше краткого и далеко не полного обзора литературы, посвященной представлениям в России о Германии и немцах в XIX – нач. XX вв. и роли прессы в формировании этих представлений, можно сделать вывод, что данная проблема привлекает большое внимание как отечественных, так и зарубежных исследователей. К сожалению, этого нельзя сказать относительно взаимных представлений русских и австрийцев. Отношение российского общества к империи Габсбургов остается мало изученным. Круг исследований по этой тематике довольно узок.

Проследить эволюцию образа этой страны в русском восприятии в эпоху нового времени попытался литературовед Г. Каган, много сделавший для изучения русско-австрийских взаимовлияний в культурной сфере. В своей книге «За Австрию и против Австрии», опубликованной в 1998 г. на немецком языке, он рассматривает представления привилегированных слоев русского общества XVIII-XIX вв. об Австрии и австрийцах2. Основным источником для этой работы послужили записки, дневники и мемуары русских путешественников, посетивших державу Габсбургов и изложивших на бумаге свои наблюдения об австрийской действительности, а также об особенностях национального характера, поведения, нравов и обычаев австрийцев. Сконцентрировавшись на анализе этнических стереотипов, автор практически ничего не говорит о том, как русские наблюдатели оценивали австрийскую внутреннюю и внешнюю политику. По мнению Кагана, на протяжении рассматриваемого периода русская пресса не играла существенной роли в формировании образа Австрии в России и представлений об австрийцах1. Вряд ли можно согласиться с этим утверждением, особенно в отношении второй половины XIX в., когда периодическая печать стала важным фактором общественной жизни России.

Оставшийся без внимания в монографии Г. Кагана политический аспект образа Австрии анализируется в отдельной главе шестого тома фундаментального труда «Габсбургская монархия. 1848-1918», изданного Австрийской академией наук. Автор данной главы М. Вакоуниг дает краткий обзор отношения русского общества к Дунайской империи в эпоху Франца Иосифа2. Она особо выделяет роль Боснийского кризиса 1908-1909 гг. в формировании в российском общественном сознании образа австрийского врага. Аннексия Австрией Боснии и Герцеговины содействовала оживлению в России идей неославизма, на службу которому поставили себя умеренно правые, прогрессистские, октябристские и кадетские издания. По мнению Вакоуниг, немаловажную роль в сползании Австро-Венгрии и России к вооруженному конфликту в 1914 г. сыграло общественное мнение обеих стран, которое еще больше накаляло и без того взрывоопасную атмосферу русско-австрийских отношений3. К сожалению, очерк Вакоуниг заканчивается Боснийским кризисом, а потому отношение русского общества к Австро-Венгрии в последние годы перед Первой мировой войной, в том числе во время Балканских войн 1912-1913 гг., не получило освещения в данной работе.

Единственной работой, специально посвященной образу Австро-Венгрии в русской прессе, является монография И.В. Крючкова, в которой рассматривается восприятие газетами Дона и Северного Кавказа внутренней и внешней политики Габсбургской империи в начале XX в1. По мнению автора, вплоть до начала мирового вооруженного конфликта 1914 г. русская пресса данного региона не создавала образ австро-венгерского врага и не акцентировала внимание читателей только на негативной информации об этом государстве. «Образ врага» в лице Дунайской монархии сформировался в северокавказских газетах лишь после начала австро-сербской войны, переросшей в войну мировую. При этом Крючков отмечает, что именно в годы мировой войны жители Дона и Северного Кавказа смогли непосредственно, лицом к лицу познакомиться с подданными Австро-Венгрии: с сентября 1914 г. туда направлялось большое количество пленных солдат и офицеров армии Франца Иосифа, труд которых использовался в аграрном секторе края. Положение пленных «австрийцев» и их взаимоотношения с местным населением широко освещались в прессе данного региона. На основе газетных материалов Крючков делает вывод, что русские крестьяне довольно доброжелательно относились к военнопленным из Австро-Венгрии, среди которых было много славян.

Наряду с работами, в которых рассматривается отношение русского общества к Германии и Австро-Венгрии в целом, в последние годы появляются исследования, затрагивающие восприятие этих стран отдельными элитными группами дореволюционной России. В данной связи следует отметить работы Е.Ю. Сергеева, в которых анализируется образ Запада у представителей высшего офицерского корпуса Российской империи в преддверии мирового вооруженного конфликта 1914 г.2 Историк приходит к выводу, что германофобия прочно утвердилась в российских правящих кругах лишь за два-три года до начала Первой мировой войны. При этом происходило изменение полярности в оценках Германии и Великобритании: Берлин из союзника и друга постепенно превращался во врага, а Лондон из главного врага – в партнера и потенциального союзника. По мнению Е.Ю. Сергеева, высокопоставленные военные России, в значительной степени воспитанные на прусско-германских военных традициях и доктринах, были склонны к преувеличению боевой мощи германских вооруженных сил1. Совершенно иным было их отношение к Австро-Венгрии: убежденные в слабости «лоскутной» империи, они ожидали быстрого ее развала при первом же столкновении с русской армией.

В экстремальных условиях военного конфликта 1914-1918 гг. сформировавшиеся во второй половине XIX - начале XX вв. негативные стереотипные представления о Германии и Австро-Венгрии превратились в «образ врага». Восприятие этих держав российским обществом как военных противников в годы Первой мировой войны не раз становилось предметом изучения в работах отечественных и немецких историков. Прежде всего, следует отметить фундаментальные исследования Е.С. Сенявской, одного из ведущих российских специалистов в области исторической имагологии. В монографии «Противники России в войнах XX века» Сенявская прослеживает формирование и трансформацию «образа врага» в массовом сознании общества и армии России/СССР в условиях основных внешних войн в XX столетии2. В данной работе она обращается в том числе к анализу представлений о немцах и австрийцах у рядовых и офицеров российской армии в годы Первой мировой войны и приходит к выводу, что «образ врага» в восприятии участников вооруженного конфликта не был статичным, он изменялся на протяжении войны под влиянием ряда факторов. «Основной тенденцией в его развитии был переход от доминировавших пропагандистских стереотипов накануне и в начале войны к личностно-бытовому, эмоционально-конкретному образу, формировавшемуся в результате индивидуального опыта»1. Сенявская отмечает, что под влиянием личных впечатлений, приобретенных на войне, созданный средствами пропаганды образ врага-зверя, врага-чудовища постепенно трансформировался в образ врага-человека.

Заметим, что Е.С. Сенявская главное внимание уделяет личностно-бытовому восприятию немецкого противника солдатами и офицерами русской армии, непосредственно вовлеченными в боевые действия. Пропагандистский «образ врага», формировавшийся в годы Первой мировой войны усилиями государства, общественных институтов и средств массовой информации, не стал предметом специального изучения в ее работах.

Некоторые аспекты этой проблемы нашли отражение в диссертационном исследовании Д.В. Эйдука, в котором анализируется образ немецкого и австрийского врага в либеральной газете «Утро России» во время Первой мировой войны2. Как отмечает автор диссертации, газета «Утро России», в довоенный период последовательно выступавшая против политики Австро-Венгрии и Германии, с самого начала мировой войны была готова к развертыванию антигерманской и антиавстрийской пропаганды. Однако из этого факта Эйдук делает неправомерное обобщение, утверждая, что для русской либеральной печати в целом было характерно «изначальное и безусловное приятие войны»3. Это верно для праволиберальных изданий, связанных с партиями октябристов и прогрессистов («Голос Москвы», «Утро России»), но не отражает позицию кадетской прессы («Речь», «Русские ведомости»), которая во время Июльского кризиса достаточно решительно выступала за локализацию австро-сербского конфликта и против втягивания России в европейскую войну1.

В работах В. Дённингхауса и Л. Гатаговой, посвященных немецким погромам в Москве в мае 1915 г., анализируется образ внутреннего немецкого врага в российском общественном сознании периода Первой мировой войны2. Оба историка особо выделяют роль прессы в разжигании антинемецких настроений москвичей, которые привели к майским погромам: со страниц газет с самого начала войны раздавались призывы покончить с «немецким засильем» и положить конец деятельности в Москве торговых и промышленных предприятий, принадлежащих немцам и австрийцам. При этом не проводилось никакой разницы между немцами-подданными Российской империи и немцами-подданными Германии. Провокационное поведение прессы, особенно усилившееся на фоне тяжелых поражений русской армии весной 1915 г., привело к тому, что сознание обывателя все больше и больше проникалось мыслью о скрытой немецкой угрозе, исходящей от немца-соседа, немца-работодателя, немца-предпринимателя.

Отношение российского общественного мнения к Германии и немцам в годы Первой мировой войны рассматривается также в нескольких статьях первого тома трехтомного коллективного труда российских и немецких историков «Россия и Германия в XX веке» (общая характеристика этого издания была дана нами выше). Н. Плотников и М. Колеров анализируют образ немецкого врага, который во время войны создавали на страницах ежемесячного литературно-политического журнала «Русская мысль» видные русские философы того времени (В.Ф. Эрн, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, С.Л. Франк, П.Б. Струве, Е.Н. Трубецкой)1. Каждый из них предлагал свою схему, трактовавшую русско-германское противостояние не просто как военно-политический конфликт, а как столкновение диаметрально противоположных мировоззрений, ценностей и идеалов. Д. Олейников, исследуя то влияние, которое оказала Первая мировая война на восприятие немцев в России, отмечает, что на начальном этапе войны ненависть к немцам отсутствовала как массовое явление2. Однако слухи о насилиях над русскими поданными, оказавшимися в момент объявления войны на территории Германии, информация о нарушении Берлином норм международного права, а также военные неудачи русских войск, часто связывавшиеся с происками русских немцев, вызвали перелом в общественных настроениях в сторону усиления германофобии. В статье Б. Колоницкого прослеживается, как образ Германии использовался различными политическими силами России в 1917 г.3 Колоницкий подчеркивает, что Февральская революция была воспринята многими в России как победа над «внутренним немцем», как преодоление «немецкого засилья», с которым ассоциировались изобиловавшая немцами царская бюрократия, двор и родственная немецким княжеским домам династия Романовых.

До последнего времени практически неисследованным источником для реконструкции образов Германии и Австро-Венгрии в российской печати начала XX в. оставалась политическая карикатура. Лишь в недавно вышедших работах Т.А. Филипповой и П.Н. Баратова предприняты первые шаги по изучению визуальных средств репрезентации этих стран в прессе дореволюционной России4. На основе анализа популярных сатирических журналов начала XX в. («Сатирикон», «Новый Сатирикон», «Шут» и др.), они пришли к выводу, что по крайней мере со времен Боснийского кризиса 1908-1909 гг. карикатурные образы «австрийца» и «немца» становятся неотъемлемым элементом русской политической сатиры. При этом до лета 1914 г. заклятым врагом России и главным злодеем в сатирических изображениях является Австро-Венгрия, а после начала мировой войны в этой роли ее сменяет Германия.

При работе над диссертацией мы использовали также многочисленные монографии и статьи, посвященные образу России и русских в немецком восприятии1. Знакомство с этими исследованиями важно как для понимания особенностей взаимных представлений русских и немцев, так и с точки зрения применения методов имагологии на конкретном историческом материале. В нашу задачу, однако, не входит их подробный историографический анализ. Отметим лишь, что наибольший интерес для темы данной диссертации представляют работы О.В. Заиченко, в которых анализируется образ России и русских в немецком общественном мнении первой половины XIX в.1. Используя достижения социальной психологии, Заиченко раскрывает механизм использования образа России различными общественными силами Германии во внутриполитической борьбе. Большое внимание она уделяет и усилиям русского правительства в царствование Николая I по созданию положительного образа России в германских государствах. Работы Заиченко демонстрируют, что уже в первой половине XIX в. немецкая пресса, закрепляя в общественном сознании возникшие в предыдущие века стереотипы, играла большую роль в распространении определенных представлений о России и русском народе.

Что касается образа России и русских в австрийском общественном мнении, то до сих пор он остается практически не изученным. Можно назвать лишь несколько работ, имеющих отношение к данной теме2.



Русское общественное мнение по вопросам внешней политики в конце XIX - начале XX вв. Кроме публикаций, непосредственно посвященных взаимным представлениям русских и немцев, а также русских и австрийцев, интересные сведения об отношении российской общественности к империям Гогенцоллернов и Габсбургов содержат работы о русском общественном мнении по вопросам внешней политики.

Одним из первых исследований на эту тему стала монография немецкого историка И. Грюнинг, опубликованная в 1929 г.3 Привлекая материалы прессы консервативного и либерального направлений, Грюнинг проанализировала отношение русского общественного мнения к великим державам в период от Берлинского конгресса до заключения русско-французского союза. По ее наблюдениям, политика Берлина и Парижа находилась в это время в центре общественного интереса. Что касается Англии и Австрии, то эти державы «приобретали особое значение для России только во взаимоотношениях с Францией и Германией»1. Грюнинг приходит к выводу, что Берлинский конгресс 1878 г. не был переломным событием, определившим отношение русского общества к Германской империи. Он вызвал кратковременный приступ германофобии, который прошел уже к 1880 г. Лишь Болгарский кризис середины 1880-х гг., совпавший с взрывом реваншистских настроений во Франции (буланжизм), обусловил переход русского общественного мнения на антигерманские позиции.

Данный вывод Грюнинг подтверждается исследованиями В.М. Хевролиной2. В работе о борьбе в России по вопросам внешней политики в 1878-1894 гг. она также выделяет Болгарский кризис как переломный момент в отношении русского общественного мнения к Германии и Австрии. Хевролина отмечает, что большую роль в распространении негативного образа Германии в российском обществе сыграли поздние славянофилы, рупорами которых в это время были газеты «Русь» И.С. Аксакова и «Русское дело» С.Ф. Шарапова. Жупел германской угрозы активно использовался ими для обоснования необходимости объединения славянских народов вокруг России. Менее однозначным было отношение к Германии русских либералов конца XIX в. Среди них были как сторонники русско-французского союза, видевшие главную опасность для сохранения европейского мира в германском милитаризме («Русская мысль» В.А. Гольцева), так и сторонники укрепления Союза трех императоров («Вестник Европы» М.М. Стасюлевича). В целом к концу 1880-х гг. большинство наиболее влиятельных периодических изданий России выступало с антигерманских позиций и поддерживало идею русско-французского сближения1.

На особую роль образа немецкого врага в идеологии русского неославизма указывал и немецкий историк У. Лисковски2. Он подчеркивал, что поздние славянофилы рассматривали объединение славянских народов вокруг России как единственный способ остановить германский Drang nach Osten, положить предел продолжавшемуся с эпохи средневековья продвижению немцев на славянские земли. Империю Габсбургов русские неослависты рассматривали как вассала Германии. Естественным образом, отмечает Лисковски, «их кампания в прессе против австрийской политики на Балканах все больше приобретала антигерманскую направленность»3. Подобно своим идейным антагонистам пангерманцам поздние славянофилы считали неизбежным военное столкновение германских народов и славян, в ходе которого должен решиться вопрос о том, какой из этих рас будет принадлежать будущее Европы.

Наиболее значительными исследованиями русского общественного мнения по вопросам внешней политики в начале XX в., в годы, непосредственно предшествовавшие Первой мировой войне, являются работы отечественных историков И.В. Бестужева-Лады и Е.Г. Костриковой, а также немецкого специалиста по России К. Ференци.

В монографии, опубликованной в 1961 г., И.В. Бестужев-Лада рассматривает борьбу различных политических сил Российской империи за определение дальнейшего курса внешней политики в период от поражения в войне с Японией до заключения Потсдамского соглашения с Германией в 1910 г.4 Привлекая широкий круг источников, прежде всего периодическую печать и архивные документы, он проанализировал взгляды возникших в ходе первой революции политических партий по актуальным вопросам международной политики, изучил борьбу в правящих сферах сторонников франко-британской ориентации российской внешней политики и приверженцев австро-германского блока.

Бестужев отмечает, что сторонниками ориентации на Берлин в начале XX в. были русские консерваторы, видевшие в империи Гогенцоллернов оплот монархизма и традиционных ценностей: опираясь на юнкерскую Пруссию, можно было тормозить проведение буржуазных реформ, а также бороться с революционным движением в России. Считая, что причиной всех внешнеполитических провалов России начала XX в. является отсутствие надежного соглашения с Германией, русские консерваторы призывали вернуться к тем близким дружественным отношениям, которые существовали между Берлином и Петербургом на протяжении почти всего XIX века.

Однако большая часть буржуазно-помещичьих кругов, интересы которой представляли партии октябристов, прогрессистов и кадетов, выступала за тесное сближение с Францией и Англией на антигерманской основе. По мнению Бестужева, такая позиция определялась экономическими интересами усиливающейся российской буржуазии и значительной части помещиков: в начале XX в. Германия активно развивала экспорт промышленных товаров именно в те страны, которые по своему географическому положению были самым удобным рынком сбыта для российской промышленности (Персия, Малая Азия, Китай, Балканы), а высокие таможенные пошлины, установленные в Германии на иностранную сельскохозяйственную продукцию, осложняли доступ русского зерна на германский рынок. Кроме того русская буржуазия и либерально настроенная интеллигенция рассчитывали, что сближение с Лондоном и Парижем благоприятно отразится на внутриполитической ситуации в России, содействуя проведению дальнейших буржуазных реформ.

Хронологическим продолжением данного исследования стала статья Бестужева-Лады, опубликованная в журнале «Исторические записки» и посвященная борьбе в России по вопросам внешней политики накануне Первой мировой войны1. Как отмечает историк, период с 1911 г. до лета 1914 г. характеризовался явным преобладанием проанглийского течения в правящих кругах России, усилением антигерманских настроений среди всех ведущих политических сил и существенным ослаблением влияния сторонников прогерманской ориентации. В результате в первые месяцы 1914 г., по мнению Бестужева, произошла консолидация русского общества на антиавстрийских и антигерманских позициях2.

Следует отметить, что объем статьи не позволил Бестужеву подробно осветить отношение русского общества к Германии и Австро-Венгрии накануне Первой мировой войны. Некоторые важные международные события, повлиявшие на трансформацию образа этих стран в русском восприятии, лишь бегло затрагиваются автором или не затрагиваются вовсе (напр., Балканские войны 1912-1913 гг., русско-германская «газетная война» марта 1914 г.). К тому же при работе над статьей Бестужев использовал главным образом материалы двух газет – «Речи» и «Нового времени». Позиция остальных влиятельных изданий практически не рассматривается, что, на наш взгляд, сужает репрезентативность данного исследования и ограничивает выводы автора.

Отношение русского общества к Германии и Австрии в начале XX в. затрагивается в монографии немецкого историка К. Ференци, посвященной исследованию связи между внешней и внутренней политикой в столыпинской России3. По мнению Ференци, «наибольшие возможности взаимопонимания как между правительством и обществом, так и между политическими партиями существовали в сфере внешней политики»4. До тех пор пока правительство проводило курс на сближение с Парижем и Лондоном, оно могло рассчитывать на принципиальное одобрение этого курса большинством думских фракций и партий. Ференци полагает, что кооперация между правительством и представленными в Думе партиями по вопросам международной политики содействовала смягчению внутриполитической напряженности и тем самым – стабилизации всей системы третьеиюньской монархии. Он говорит о наличии в 3-й Думе «внешнеполитического большинства», состоявшего из поддерживавших правительство октябристов и либеральных оппозиционных партий (кадеты и прогрессисты). Их объединяла проантантовская ориентация и неприязненное отношение к Германии и Австрии. Попытки царского правительства сблизиться с Берлином угрожали распадом «внешнеполитического большинства». Так было в 1909-1911 гг., когда Петербург, по мнению Ференци, проводил «прогерманский курс». Историк считает, что к 1912 г. определенный консенсус, существовавший между правительством и «обществом» по вопросам внешней политики, в значительной степени исчерпал себя и начал разрушаться. Только Первая Балканская война, сопровождавшаяся жестким противостоянием России и Австрии на международной арене, восстановила прежнее согласие1.

Схожие оценки можно встретить в фундаментальном исследовании «История внешней политики России. Конец XIX - начало XX века», которое было опубликовано Институтом российской истории РАН в 1997 г. Отношению российского общества к внешнеполитическим вопросам в последние годы перед мировой войной в данном издании посвящена отдельная глава, написанная Э. Урибес-Санчес2. Автор отмечает, что в преддверии войны 1914 г. среди партий правительственного лагеря (националисты, октябристы) и либеральной оппозиции (кадеты, прогрессисты) в отношении выбора внешнеполитической ориентации царило значительное единодушие: все они после Боснийского кризиса выступали за укрепление союза с Францией и сотрудничества с Англией. Лишь крайне правые, черносотенные круги считали, что России следует вернуться к «традиционному» прогерманскому курсу своей политики с тем, чтобы совместно с консервативной Пруссией оказать отпор идущим с Запада революционным веяниям.

Урибес-Санчес подчеркивает, что идейной основой германофобии российских либералов и умеренно правых служил неославизм, т.е. идея равноправного политического объединения всех славянских народов во главе с Россией против германизма. «Славянский щит», реализованный в 1912 г. в форме Балканского союза, мыслился ими как заслон против австро-германской экспансии в Юго-Восточной Европе и на Ближнем Востоке. Враждебное отношение к Германии партий крупного капитала – прогрессистов и октябристов – историк связывает также с тем обстоятельством, что немецкие промышленники были главными конкурентами российского торгово-промышленного класса на внутреннем и внешних рынках.

Важным событием в исследовании русского общественного мнения по вопросам внешней политики накануне Первой мировой войны стал выход в 2007 г. монографии Е.Г. Костриковой1. В этой работе сквозь призму взаимоотношений власти и общества рассматривается борьба основных партий и социальных сил за определение внешнеполитического курса страны на фоне острых международных конфликтов начала XX в. – Боснийского кризиса, Балканских войн, конфликта из-за миссии Сандерса и др. Одним из главных источников для данного исследования послужила пресса, в первую очередь ежедневные газеты, поскольку именно им в то время принадлежала ведущая роль в формировании общественного мнения.

Исследование Костриковой убедительно показывает, что после 1905 г. русское общественное мнение превратилось во влиятельную силу, с которой приходилось считаться царскому правительству. Воздействие на общественное мнение, привлечение значительной его части на свою сторону стало важной задачей внешнеполитического ведомства России при А.П. Извольском и С.Д. Сазонове. Отражая расклад политических сил внутри страны, русская пресса в подавляющем большинстве занимала проантантовские позиции, выступая за тесное сближение с Францией и Англией и против реанимации в какой-либо форме Союза трех императоров. Кострикова приходит к выводу, что негативное отношение большинства политических сил России к Австро-Венгрии и Германии удерживало правительство от слишком тесного сближения с данными державами. Любые попытки царской дипломатии заключить двусторонние сделки с Веной или Берлином за спиной партнеров по Антанте вызывали крайне негативную реакцию русской прессы, что ставило министерство иностранных дел в сложную ситуацию.

Отношение российских либералов и консерваторов начала XX в. к Германии и Австро-Венгрии затрагивается также в работах, посвященных программным установкам данных политических сил в сфере внешней политики. В.В. Шелохаев в монографии «Идеология и политическая организация российской либеральной буржуазии 1907-1914 гг.» уделяет большое внимание внешнеполитическим программам российских либералов начала XX в., отмечая, что все ведущие либеральные партии - кадеты, октябристы, прогрессисты - выступали за союз с Францией и Англией и против сближения с Германией и Австрией1. По мнению историка, такая позиция российских либералов объясняется как их стремлением активизировать российскую внешнюю политику на Балканах, в Малой Азии и районе черноморских проливов (т.е. там, где интересы России сталкивались, в первую очередь, с экспансионистскими устремлениями австро-германского блока), так и опасениями, что сближение России с Берлином усилит влияние «реакционной» Пруссии на внутреннюю российскую политику, поставив под угрозу завоевания революции 1905-1907 гг.

И.Е. Воронкова, исследуя внешнеполитическую доктрину кадетской партии, специально останавливается на отношении конституционных демократов к Германии и перспективам развития русско-германских отношений1. На основе анализа архивных документов и материалов кадетской периодической печати, прежде всего газеты «Речь», она приходит к выводу, что «кадеты не призывали к качественной перемене русско-германских отношений, считая, с одной стороны, несвоевременным всякое “бряцанье оружием по адресу Германии”, а с другой – нецелесообразной всякую “искусственную близость”»2. Идеологи «партии народной свободы» подчеркивали, что в союзе с Германией и Австро-Венгрией Россия будет находиться в подчиненном положении, обслуживая интересы данных держав. В целом кадеты относились к империи Гогенцоллернов с недоверием и подозрительностью, обвиняя ее в гегемонистских устремлениях и желании столкнуть Россию с Англией, Японией и Китаем на Дальнем Востоке с тем, чтобы отвлечь внимание русского правительства от Балкан и Турции.

Внешнеполитические взгляды русских правых начала XX в. исследованы значительно меньше, чем взгляды либералов. До сих пор единственной обобщающей работой по этой теме является диссертация В.Ю. Белянкиной3. В ней обращается внимание на существенную разницу в воззрениях крайне правых (черносотенцев), с одной стороны, и умеренно правых и националистов, с другой стороны, на задачи внешней политики России и характер отношений с ведущими державами мира, в том числе с Германией. Белянкина отмечает, что «на страницах периодических изданий крайне правыми формировался положительный образ Германии, соответственно умеренно правые стремились развенчать этот образ»4. Для черносотенных кругов Германия являлась оплотом государственности, страной, верной своим традициям и идеалам. Особое значение для сохранения устойчивости отношений между двумя странами, по их мнению, имели династические связи двух правящих домов – Романовых и Гогенцоллернов. Что касается умеренно правых, рупором которых была газета «Свет», и националистов, взгляды которых отражало влиятельное «Новое время», то их отношение к Германии было враждебным. Широко распространенные в этих кругах славянофильские настроения и уверенность, что наиболее важным для русской политики регионом являются Балканы, подталкивали умеренно правых и националистов к тому, чтобы видеть главного противника России в Австро-Венгрии и стоящей за ее спиной Германии. Англия и Франция казались им естественными союзниками в борьбе против «пангерманизма».

Отношение крайне правых политических сил России к Германии и немцам накануне и во время Первой мировой войны рассматривают в ряде статей А.А. Иванов, А.В. Репников и М.Н. Лукьянов1. Данные авторы отмечают, что крайне правые в преддверии войны 1914 г. достаточно последовательно выступали за переориентацию российской внешней политики на Берлин. Призывая к разрыву союза с Францией и соглашения с Англией, они утверждали, что только могущественная Германская империя с сильной властью монарха и господством консервативного юнкерства может быть надежным партнером России в Европе. По мнению русских консерваторов, жизненные интересы России и Германии нигде не пересекались, а война между этими странами была бы гибельна для них и привела бы к европейской революции. Они считали, что, вступив в соглашение с Германией, Россия сможет нейтрализовать Австро-Венгрию и удержать ее от дальнейших агрессивных акций на Балканах. А.В. Репников, А.А. Иванов и М.Н. Лукьянов подчеркивают, что начавшаяся летом 1914 г. мировая война поставила консерваторов в тяжелое положение. Осознавая бессмысленность для России военного столкновения с Германией и предчувствуя его губительные последствия, они как лояльные верноподданные вынуждены были следовать курсу, провозглашенному царем. Однако по мере того, как возможность победы становилась все более призрачной, крайне правые начали призывать к заключению сепаратного мира с Германией.

Европейская пресса и возникновение Первой мировой войны. Среди исследований, имеющих прямое отношение к теме диссертации, особое место занимают работы о роли европейской прессы в обострении международной ситуации в начале XX в. Необходимо указать на то, что перечень работ по этой тематике остается незначительным: информационная подготовка войны 1914 г. средствами печати и пропаганды еще ждет пристального внимания историков. Первые публикации, посвященные этому вопросу, появились на завершающем этапе мировой войны и сразу же после ее окончания. Имея не научный, а агитационно-пропагандистский характер, они тем не менее дают представление о том, как современники и участники драматических событий начала XX в. оценивали силу прессы и ее возможности влиять на массовое сознание.

Значительная часть этих печатных материалов была опубликована в Германии, что не было случайным1. Многие немцы хорошо осознавали, что та международная изоляция, в которой оказалась Германия в мировой войне, когда ей приходилось бороться фактически против всего остального мира, не в последнюю очередь была следствием плохого имиджа этой страны, сформировавшегося на рубеже веков под влиянием шумных акций германской дипломатии и взбалмошного поведения на международной арене кайзера Вильгельма II. Так, в роковом для Германии 1918 г. М. Лёб и П. Эльцбахер писали, что немцы проиграли информационную войну странам Антанты еще до того, как летом 1914 г. загрохотали пушки на полях сражений в Восточной Пруссии, Галиции и Лотарингии. По мнению этих немецких публицистов, огромной победой пропагандистов Тройственного согласия стало то, что им удалось перетянуть на свою сторону общественное мнение нейтральных стран.

В опубликованной в том же 1918 г. брошюре Т. Келлен обвинял русскую прессу в том, что со времен Берлинского конгресса она вела целенаправленную антинемецкую кампанию. Автор подчеркивал роль «Нового времени» - «воинствующей провокационной газеты», активно боровшейся против всего немецкого1. Издателя «Нового времени» А.С. Суворина Келлен называл «фанатичным ненавистником немцев». После его смерти в 1912 г. «Новое время», по данным Келлена, перешло под контроль британского медиа-магната лорда А.Х. Нортклиффа, издателя самых популярных и влиятельных газет Туманного Альбиона «Times» и «Daily Mail». Зависимость от английских денег, по мнению автора брошюры, отразилась на политической линии газеты: с 1912 г. она стала еще более агрессивной и непримиримой по отношению к Германии и немцам. Впрочем, Келлен не приводит никаких доказательств установления британского контроля над самой влиятельной русской газетой, и данное утверждение нуждается в тщательной проверке на основе архивных источников.

Особую роль «Нового времени» среди антинемецки настроенных русских газет выделял также известный германский специалист по России и влиятельный публицист консервативного направления Т. Шиман. В своей брошюре, вышедшей в год подписания Версальского мирного договора, Шиман стремился отвести от своей страны обвинения в развязывании мировой войны и переложить ответственность за постигшую Европу катастрофу на страны Антанты. По его утверждениям, пресса Англии, Франции и России в конце XIX - начале XX вв. целенаправленно работала над «окружением» Германии и вела психологическую подготовку к войне против нее1.

В межвоенный период полемика вокруг вопроса об ответственности держав за развязывание мировой войны в значительной степени продолжала определять содержание и идейную направленность большинства работ, посвященных роли прессы в обострении международной ситуации в начале XX в. Это хорошо видно на примере книги немецкого исследователя А. Юкса, в которой анализируются причины и ход так называемой русско-германской «газетной войны» весны 1914 г.2 Юкс стремился доказать, что немецкая пресса лишь оборонялась от нападок русских газет, развернувших настоящую «травлю» Германии в дни русско-германского дипломатического конфликта из-за миссии ген. Сандерса в Константинополе. Несмотря на политическую ангажированность автора, исследование представляет несомненный интерес благодаря использованию Юксом большого массива немецких периодических изданий за первую половину 1914 г., а также вследствие того, что автора консультировали при работе над книгой некоторые из участников описываемых событий, в том числе Рихард Ульрих, бывший корреспондент «Kölnische Zeitung» в Санкт-Петербурге, чья статья «Россия и Германия» 2 марта 1914 г. дала старт «газетной войне».

Влияние прессы Англии, Германии, Франции и России в довоенной Европе рассматривает американский историк С. Фэй в статье, опубликованной в немецком историческом журнале «Berliner Monatshefte» в 1932 г.3 Подводя итоги своего исследования, Фэй пишет: «Итак, во всех этих четырех европейских странах в разной мере и разным образом проявилась роль прессы в отравлении общественного мнения через создание общей атмосферы подозрительности, страха и ненависти. Здесь была сконцентрирована часть того огнеопасного материала, который при известии об искрах в Сараево вспыхнул ярким пламенем»1. Однако в своей статье американский историк не дает ответа на главный вопрос: какие силы стояли за разжиганием взаимных страхов европейских народов, способствовавших формированию «образа врага» в ведущих европейских державах в начале XX в.

К сожалению, в последние десятилетия роль европейской прессы в психологической подготовке вооруженного столкновения 1914-1918 гг. редко становилась предметом специального изучения историков. В работах, посвященных предыстории Первой мировой войны и внешней политике отдельных европейских стран в начале XX в., не раз указывалось на роль прессы в создании негативной атмосферы международных отношений, обострении конфликтов и закреплении негативных образов других стран и народов в духе агрессивного национализма2. Однако в большинстве случаев авторы ограничиваются лишь констатацией факта существенного влияния газет и журналов на общественное сознание и приведением некоторых примеров, подтверждающих это утверждение. Пожалуй, лишь в монографиях немецких историков Г. Гейдорна и Б. Розенбергера предпринята попытка комплексного анализа роли периодической печати в возникновении Первой мировой войны.

Г. Гейдорн в книге «Монополии. Пресса. Война» проследил связи, существовавшие между ведущими органами германской прессы и могущественными финансово-промышленными группами (Круппа и др.), а также дал оценку возможностям германского правительства влиять на общественное мнение своей страны через периодическую печать3. Историк подчеркивает, что на Вильгельмштрассе хорошо понимали значение прессы для пропагандистского обеспечения будущей европейской войны и активно использовали ее для морального оправдания наиболее агрессивных акций на международной арене. По мнению Гейдорна, в вопросах международной политики пресса Германии в целом выступала с единых позиций, поддерживая и оправдывая экспансионистский курс правительств Б. Бюлова и Т. Бетман-Гольвега. Лишь социал-демократические издания подвергали политику берлинских правящих сфер критике. Однако во время Июльского кризиса различия между буржуазными и левыми газетами практически стерлись: все они, используя жупел панславизма, приняли активное участие в русофобской агитации. Гейдорн приходит к выводу, что немецкая пресса «почти вся, без каких-либо исключений, поставила себя на службу идеологической подготовке войны»1.

Иначе оценивает роль периодической печати в довоенный период Б. Розенбергер2. Он обращает внимание на то, что правительства основных европейских держав (за исключением, пожалуй, России) в это время были весьма ограничены в своих возможностях воздействовать на прессу и манипулировать ею. Именно значительная свобода, которую получила европейская пресса к началу XX в., по мнению историка, парадоксальным образом содействовала нагнетанию международной напряженности и развязыванию войны в 1914 г.: «часто газеты благодаря обнародованию определенных фактов вызывали неконтролируемые цепные реакции»3. Розенбергер приходит к выводу, что в начале XX в. пресса основных европейских стран в целом не призывала к военному решению возникающих международных кризисов и не глорифицировала войну. Однако, несмотря на это, историк уверен, что газеты внесли большой вклад в развязывание мировой войны летом 1914 г., поскольку на протяжении всего предвоенного периода они изображали войну неизбежной и тем самым «легитимировали» ее в общественном сознании. Представление о неизбежности войны как следствии неразрешимых противоречий между великими державами превратилось тем самым в самосбывающееся пророчество. Розенбергер называет это «косвенной подготовкой войны со стороны прессы»1.

Как бы то ни было не подлежит сомнению, что газеты и журналы европейских стран в начале XX в. активно участвовали в создании и закреплении в общественном мнении образов стран-противников и стран-союзников, стереотипов и комплексов опасности. Эти образы влияли на саму атмосферу международной политики, усиливая или уменьшая напряжение в межгосударственных отношениях. Данное обстоятельство было хорошо известно политикам, дипломатам и журналистам того времени. Во всяком случае, об этом свидетельствуют публичные выступления, многочисленные документы, дневники и мемуарная литература2. Не удивительно, что правительства европейских стран в преддверии мировой войны 1914 г. предпринимали попытки влиять на иностранную прессу в выгодном для себя направлении.

На данный момент в историографии имеется уже несколько работ, в которых рассматриваются усилия германского внешнеполитического ведомства по формированию положительного образа Германии в русской прессе в начале XX в. Немецкие историки Х.А. Гемайнхардт, Х. Лемке, Д. Вульф и российский историк Е.Г. Кострикова на основе изучения архивных документов установили, что во время Боснийского кризиса 1908-1909 гг. немецкие и австрийские дипломаты безуспешно пытались подкупить самую влиятельную газету России «Новое время»3. Д. Вульф отмечает при этом, что попытки подкупа отдельных журналистов «Нового времени» германским посольством в Петербурге имели место еще в 1897 г. Именно в это время с назначением Б. фон Бюлова статс-секретарем Германии по иностранным делам появляется систематическая политика германского внешнеполитического ведомства в отношении русской прессы. Она существенно активизируется после революции 1905 г., когда в России возникает большое количество новых периодических изданий, отражающих взгляды сформировавшихся в ходе революции политических партий. Однако, как установил Х. Лемке, немцы смогли поставить под свой контроль лишь одну заметную газету России того времени – «Голос правды», который с 1907 г. до 1910 г. являлся официальным органом фракции октябристов. Газета должна была писать в дружественном Германии тоне и выступать за поддержание хороших отношений между двумя странами; за это она получала ежемесячные субсидии из секретного фонда германского внешнеполитического ведомства.

В качестве других средств воздействия на русское общественное мнение в Германии и Австрии рассматривали также возможность создания в столице России подконтрольного этим странам телеграфного агентства, а также учреждение собственной газеты, призванной знакомить русских читателей с австро-германской точкой зрения на международные события. Однако из-за нехватки средств и отсутствия уверенности, что данные меры принесут желаемый результат, эти идеи так и не были реализованы. В целом упомянутые выше авторы приходят к выводу, что Германии и Австро-Венгрии так и не удалось наладить каналы для эффективного воздействия на русскую прессу. Однако сам факт того, что в Берлине и Вене стремились использовать русские газеты в своих интересах, свидетельствует о существенном влиянии прессы на развитие русско-германских и русско-австрийских отношений того времени.

Завершая историографический обзор проблемы, можно сделать вывод, что, несмотря на значительное число работ, посвященных различным аспектам русско-немецких взаимных представлений, образ Германии в русской прессе накануне Первой мировой войны еще не становился предметом специального научного исследования и требует дальнейшего углубленного изучения. Что же касается образа империи Габсбургов в русском восприятии в XIX – нач. XX вв., то в историографии предприняты только первые шаги по его изучению и анализу. Проблема восприятия австрийского государства в ведущих органах русской прессы в преддверии Первой мировой войны до сих пор не привлекала внимания историков и не получила должного освещения. Недостаточно выяснен вопрос о роли российской прессы в психологической подготовке мировой войны 1914 г. В представленной работе предпринимается попытка заполнить этот пробел в историографии и наметить основные направления дальнейших исследований.

Теоретическая основа исследования. В процессе любого вида взаимодействий стран и их народов формируются определенные представления друг о друге, образы и стереотипы. У каждого народа есть свои устойчивые представления как о себе самом (автостереотипы), так и об иных народах, странах и культурах (гетеростереотипы). Эти представления являются неотъемлемой и принципиально важной составляющей национального самосознания, поскольку они позволяют судить о том, как данная нация видит свое место в мире, как она определяет отношение своей культуры к другим культурам, своей системы ценностей к системам ценностей иных народов1.

На взаимовосприятие наций влияет множество факторов: этнические различия или сходства, существование в рамках одного или разных государств, территориальная удаленность или соседство, интенсивность контактов, их характер. Образы других стран и народов различаются по степени их достоверности и детализации, а также по эмоциональной окраске. Относительно эмоциональной окраски образы можно разделить на три категории: положительные (образы дружественных стран и народов, стран-союзников), негативные (образы стран-соперников, враждебных стран и народов) и нейтральные (как правило, это образы стран, с которыми не существует тесного геополитического взаимодействия и многосторонних культурных контактов).

Преобладание в образе другой страны тех или иных оттенков (положительных, нейтральных или отрицательных) зависит от многих обстоятельств. Прежде всего, от исторического опыта контактов с этой страной. Так, многие этнокультурно близкие народы-соседи, в истории которых было немало конфликтных ситуаций, могут иметь друг о друге более негативные представления-стереотипы, чем о дальних, неродственных народах, с которыми были менее тесные, но зато более позитивные контакты. Например, поляки испытывают симпатии к французам, американцам, итальянцам и негативно относятся к своим соседям, родственным славянским народам – русским, украинцам, чехам.

Существенное влияние на формирование образа другой страны и ее народа оказывает внутренняя ситуация в стране-субъекте восприятия (экономическое положение, идеологические процессы, соотношение социальных групп). Нередко борьба за определение дальнейшего курса развития страны внутри правительственных кругов или между правительством и официально признанной оппозицией происходит под знаком борьбы за утверждение несовпадающих, а иногда даже противоположных стереотипов государств, отношения с которыми во многом определяют позиции данной страны на мировой арене (срав.: позитивный образ США, создаваемый в современной России либералами-западниками и негативный образ той же страны в пропаганде оппозиционных политических сил – от крайних националистов до коммунистов). При этом в обществе всегда будут существовать разные точки зрения на другую страну и ее народ. Единодушие всего общества в оценке иной страны невозможно даже в период иностранной оккупации (примером чего может служить феномен коллаборационизма).

На образ другой страны оказывает воздействие также конкретно-историческая ситуация, поскольку взаимоотношения наций на международной арене и влияющие на них обстоятельства не являются статичной величиной: в разных исторических условиях они могут меняться в широком диапазоне – от активного экономического и культурного сотрудничества до почти полного их прекращения, от союзничества к вражде и соперничеству. Соответственно и образ другой страны никогда не бывает статичным. Его формирование происходит в определенных исторических условиях, подвергаясь изменениям и корректировкам вместе с изменением характера взаимоотношений стран и народов.

Проблема восприятия другой страны и другой этнической группы является частью более широкой историко-психологической проблематики, которую можно охарактеризовать дихотомией «мы-они», «свои-чужие». Данное бинарное противопоставление является одной из биполярных категорий, свойственных политическому дискурсу (наряду с такими категориями как «правый-левый», «прогрессивный-консервативный», «капитал-труд» и пр.). Как отмечает российский филолог Е.И. Шейгал, «оппозиция “свои-чужие” относится к числу важнейших противопоставлений в жизни и устройстве общества, сохраняющих свое значение на протяжении веков наряду с другими концептуальными оппозициями, отражающими архетипные представления об устройстве мира»1.

«Свое» есть точка отсчета для восприятия чужого, мерило и критерий оценки. Сравнение «своего» и «чужого» - основной механизм формирования образа «другого», в том числе представлений об иных странах и народах. «“Свое” не только более зримо выступает на фоне “чужого”, но и формируется во взаимодействии с ним, оценивается в сопоставлении с ним»1, - отмечает литературовед В.А. Хорев. Это сопоставление, как правило, является комплиментарным по отношению к «своему» обществу и критичным или даже негативным по отношению к «чужому». Качествам и особенностям своей группы, воспринимаемым как «нормальные», «естественные», противопоставляются чужие качества и особенности как некое отклонение от нормы2.

При этом параметры, по которым происходит отграничение от других социальных групп, могут меняться в зависимости от исторической эпохи. Так, в античные времена фундаментальная противоположность «своего» и «чужого» носила преимущественно культурно-цивилизационный характер (представители греко-римской культуры - варвары), затем на протяжении средневековья данная оппозиция проявлялась в форме устойчивого религиозного противопоставления («язычники», «неверные», «схизматики», «еретики» и т.д.). В эпоху новой истории, когда происходило формирование современных наций, базовой идентичностью, пришедшей на смену сословным и региональным общностям, стала идентичность национальная; соответственно и разделение на «своих» и «чужих» основывалось с тех пор прежде всего на национальных различиях. Образы «других» стали в первую очередь образами иных наций и национальных государств.

Национальные образы обычно принимают характер стереотипов, то есть упрощенных, устойчивых представлений, возникающих у человека под влиянием культурного окружения. Термин «стереотип» (от греч. στερεος – «жесткий» и τυπος – «отпечаток») был введен в социальную психологию известным американским журналистом и социологом У. Липпманом1. В книге «Общественное мнение», опубликованной в 1922 г., он утверждал, что стереотипы образуют «псевдосреду», которая стоит между человеком и окружающим его миром; сила стереотипов столь велика, что человек часто воспринимает окружающий мир и действует в нем под воздействием стимулов, исходящих из этой псевдосреды2.

Основными свойствами стереотипов являются: схематичность (редукция сложных социальных явлений к нескольким ярким, запоминающимся признакам), устойчивость (медленные темпы изменения и постоянное воспроизводство в текстах и высказываниях), эмотивность и аксиологичность (тесная связь с эмоциональной сферой, а также с положительной и отрицательной оценкой социальных явлений), априорность (стереотипы прямо не вытекают из собственного опыта отдельного человека, они являются порождением и достоянием не индивидуального, а коллективного сознания)3. Любой стереотип является генерализацией отдельных явлений, т.е. их обобщением: в стереотипах зачастую одна сторона или особенность объекта в отрыве от остальных заменяет целое. Стереотипы обладают исключительной силой убеждения и инерции благодаря удобству и легкости их восприятия и использования.

Национальный стереотип имеет сложный характер; он, по словам польского специалиста Е. Бартминьского, «структурирован аспектно», и оценка народа зависит от выбранного аспекта (внешний вид и бытовая культура, психические и интеллектуальные качества, религия и идеология, вклад в мировую культуру, поведение на международной арене и пр.)4. Некоторые из этих характеристик могут оцениваться позитивно, другие – негативно. Однако все они в совокупности вызывают к жизни устойчивые ассоциации, связанные с какой-либо информацией о стране, и создают естественную базу для формирования ее образа1.

По наблюдению немецкого исследователя М. Кунцика, стереотипы иных наций и стран часто выступают в форме пар противоположностей. Например, начиная с XIX в. немцы воспринимались в Европе амбивалентно – одновременно и как высокообразованный народ, создавший великую культуру, и вместе с тем как грубые и некультурные милитаристы, угрожающие своим соседям. «Подобные противоположные пары стереотипов позволяют в принципе любые новые факты интерпретировать как понятные и естественные, а также как подтверждение собственного предрассудка»2.

Существует связь между позитивными автостереотипами социальной группы и негативными стереотипами «других»: перенасыщенность массового сознания позитивными автостереотипами, неумеренное восхваление собственных национальных особенностей и собственных ценностей приводит к подчеркиванию негативных черт в образе «другого». Возникают ситуации, при которых «другой» становится своего рода темным двойником, которому по контрасту приписываются все негативные качества, противоположные позитивным качествам «своей» группы3.

При рассмотрении образа «другого» надо иметь в виду социальную стратификацию общества, поскольку восприятие иной страны и ее народа может существенно различаться в разных социальных группах. Применительно к внешнеполитическим формам восприятия общество можно условно разделить на три группы: руководство страны, интеллектуальная элита и массы1. Такое деление осуществляется на основании двух критериев: во-первых, уровня доступа к информации (чем он меньше, тем более стереотипным и плоским оказывается образ другой страны) и, во-вторых, способности активно влиять на образование и модификацию образов и стереотипов других стран и народов. Интеллектуальной и политической элите в большей степени присущ рациональный взгляд на окружающий мир; в то время как «массы» опираются в своих оценках и суждениях, главным образом, на распространенные стереотипы. Соответственно общенациональное видение «другого» складывается из совокупности представлений, сформировавшихся в разных социальных слоях, имеющих свое мировидение и свой опыт контактов с другим народом.

Стереотипные представления о других странах и народах могут формироваться как естественным путем – через многолетние культурные, экономические и политические контакты, так и навязываться обществу «сверху» пропагандистскими методами. При этом, подчеркивает Е.С. Сенявская, «активность в формировании внешних образов проявляется, как правило, далеко не всегда, а именно тогда, когда они становятся инструментом мобилизации населения против врага (внешнего или внутреннего)»2. В этом случае государство или определенные элитные группы (как связанные с властью, так и оппозиционные) создают или актуализируют негативный образ другой страны, которая рассматривается как реальный или потенциальный противник, либо активно формируют позитивный образ страны-союзника, а также – в некоторых случаях – страны-культурного образца, которому идущая или пришедшая к власти группа собирается следовать (напр., создание идеализированного образа США в перестроечных и постперестроечных российских СМИ).

При пропагандистском внедрении в общественное сознание негативных или идеализированных образов других стран массы становятся объектом прямой манипуляции со стороны государства и элитных групп. Успешность формирования позитивных и негативных стереотипов о других странах и народах, их устойчивость зависят как от эффективности технологий и инструментов воздействия, так и от психологических качеств народа, подвергающегося манипуляции (структуры ценностей, уровня образованности и уровня критичности, авторитетности воздействующих структур). Следует подчеркнуть, что манипуляция общественным мнением через использование стереотипов имеет и свои объективные пределы: как верно отмечает С.В. Чугров, «трудно рассчитывать на закрепление в сознании масс такого стереотипа, который не имеет социально-психологических корней и противоречит общему состоянию общественного сознания»1.

Национальные стереотипы типологически можно разделить на этнические стереотипы (этностереотипы), под которыми понимаются образы этнических групп, представления о чертах национального характера, обычаях, особенностях быта и т.д., и внешнеполитические стереотипы, то есть образы государств как субъектов международных отношений, формирующиеся на основе восприятия и оценки их внутренней и внешней политики, уровня их экономического развития и достижений в сфере науки и культуры2. Этнические и внешнеполитические стереотипы тесно взаимосвязаны, однако, смешивать их не следует. Считается, что внешнеполитические стереотипы обладают относительно большей гибкостью, так как зависят от конкретной международной ситуации и в значительной степени формируются официальной пропагандой. В сравнении с ними этностереотипы характеризуются крайней ригидностью: темпы их изменений очень медленны, зачастую они измеряются даже не десятилетиями, а веками. Отличаются они также по методам и источникам изучения: этностереотипы реконструируются на основе анализа художественной литературы, источников личного происхождения (записок путешественников, мемуаров, эпистолярного наследия), а также социологических опросов (для XX-XXI вв.); внешнеполитические стереотипы наиболее полно представлены в средствах массовой информации, которые в меньшей степени могут быть использованы как источники для изучения этностереотипов1.

Явления реальной действительности, проходя в массовом сознании сквозь призму этнических и внешнеполитических стереотипов, преломляются и дают искаженную картину реальности. Чем сильнее сознание общества заражено стереотипами, тем больше образ отличается от действительности. Все зависит от угла преломления: позитивные национальные автостереотипы дают в результате возвышающий образ своей нации, а националистические негативные стереотипы «других» – «образ врага».

Наиболее ярко «образ врага» проявляется в экстремальной ситуации войны. Война четко разделяет мир на две половины – черную и белую, врагов и союзников2. Однако почти любой войне предшествует идеологическая подготовка населения: народу внушается мысль о существовании внешней угрозы, о защите национальных интересов от посягательств со стороны враждебных внешних сил, о неизбежности грядущей войны. «Образ врага» возникает задолго до начала вооруженного конфликта в результате пропагандистской работы против «потенциального противника»3.

«Образы врага» выполняют в обществе разнообразные функции. Опираясь на исследование А.К. Флор, перечислим наиболее важные из них4.



  1. Редукция сложности социальных явлений.

Подавляющее большинство людей не соприкасаются непосредственно со сферой международной политики. Они получают информацию о том, что происходит в других странах из вторых рук, прежде всего, через каналы СМИ. Поскольку вопросы внешней политики и межгосударственных отношений волнуют граждан значительно меньше, чем внутриполитические и экономические проблемы, уровень их информированности о том, что происходит в мире, относительно невысок. Если, по мнению граждан страны, внешние события мало затрагивают их собственную жизнь, они, как правило, демонстрируют неуверенность в оценке международной ситуации. Неуверенность в оценках вызывает психологический дискомфорт, поскольку люди стремятся иметь непротиворечивую и довольно простую картину мира. Этот дискомфорт снимается через упрощение окружающей действительности, ее редукцию к простым схемам: «белое-черное», «добро-зло», «друг-враг», «герой-злодей». Схематизируя, упрощая сложную социальную действительность, «образы врага» упорядочивают, структурируют окружающий мир, делают его более понятным. Как и все прочие стереотипные представления, они выполняют важную психологическую функцию экономии мыслительных усилий, предоставляя людям готовую схему интерпретации поведения других государств и представителей других народов. «Образы врага» дают точку опоры в хаотическом мире – твердую непротиворечивую точку зрения на окружающий мир, подкрепляемую псевдорациональными обоснованиями.

  1. Идентификационная функция.

Идентичность заключается в отграничении «себя» от других личностей (на индивидуальном уровне) и отграничении «своей» группы от чужих групп (на социальном уровне). «Враг» может служить идеальным контрастным образом, в противопоставлении которому формируется собственная идентичность социальной группы, ее автостереотип. При характеристике «врага» его негативным качествам противопоставляются собственные позитивные качества, что позволяет социальной группе более отчетливо определить свои особенности и повысить собственную самооценку.

На индивидуальном уровне «образ врага» также выполняет важную психологическую функцию: перенимая существующие в обществе «образы врага», индивид тем самым отождествляет себя с распространенными среди большинства населения мнениями. Его личные взгляды оказываются созвучны представлениям его социального окружения. Таким образом, индивид закрепляет свой статус члена данного сообщества и может не опасаться роли аутсайдера.



  1. Функция канализации агрессии.

В любом обществе вследствие противоречий между его членами и конфликтами интересов накапливается определенный потенциал агрессивности, беспрепятственное проявление которой может нанести обществу серьезный ущерб. Поэтому в интересах любого общества направить потенциал агрессивности на внешний, находящийся за его пределами объект. «Образы врага» предоставляют подходящий инструмент для канализации агрессии внутренней в агрессию внешнюю. Они позволяют сохранить внутренний мир сообщества за счет усиления напряженности в отношениях с внешними группами.

  1. Интеграционная функция.

Конфронтация группы с внешними противниками вызывает чувства страха и экзистенциальной угрозы. В этой ситуации факт принадлежности к группе приобретает особое значение для ее членов: он обещает защиту от опасности и чувство защищенности. Если до этого существовали разногласия и напряженность внутри группы, то теперь, перед лицом общей угрозы, они отходят на второй план. Результатом уменьшения разногласий и противоречий внутри группы становится усиленная ее интеграция. Причем чем больше масштаб внешней угрозы, тем охотнее члены группы объединяются в единый фронт. Это свойство «образа врага» часто используется элитами разных стран в манипулятивных целях.

  1. Функция стабилизации общественно-политической системы и диффамации внутриполитических противников.

Общий враг, национальный или идеологический («коммунизм», «капиталистическое окружение», «исламский фундаментализм»), служит укреплению существующей общественно-политической системы, содействуя принятию членами общества политического руководства и легитимации властного положения элит. «Образы врага» могут использоваться для компрометации оппозиционных групп: часто внутриполитическим противникам приписывают тесные связи личного, материального и идеологического характера с враждебными государству внешними силами. Тем самым их позиции ослабляются, на них навешивается ярлык «пятой колонны», подрывается доверие к ним граждан. Дискриминация внутриполитических оппонентов в качестве «пятой колонны» особенно усиливается в кризисные периоды, когда конфронтация с внешним противником нарастает.

  1. Функция психологического обеспечения войны.

Решение о начале войны принимается узкой группой лиц, представителями политической, военной и финансовой элиты страны. Однако для ее успешного ведения необходима готовность населения выносить все связанные с войной тяготы. Политическое руководство страны, готовящееся вести оборонительную или наступательную войну, должно убедить граждан в реальной или мнимой неизбежности военного столкновения. В качестве опробованного средства для этого используется конструирование образа внешнего врага. С помощью пропаганды населению внушаются представления об агрессивных устремлениях других государств. Нередко утверждения о готовящейся агрессии становятся эффективным средством оправдания идеи «превентивной войны» (зачем ждать, когда противник может нанести удар первым, когда война все равно неизбежна?). В том случае, если население сложно убедить в мнимой угрозе со стороны государства (вследствие его очевидного миролюбия или слабости), власти сами инициируют «атаки противника», устраивая провокации. Тем самым военные действия против «агрессора» приобретают характер легитимного сопротивления внешнему давлению.

«Образы врага» возникают не на пустом месте: они всегда отражают реальные противоречия между нациями и государствами. При этом «образ врага» представляет собой сложный феномен массового сознания, сочетающий в себе как адекватное восприятие страны-противника, так и пропагандистские мифы и стереотипы. Несмотря на то, что в основе «образа врага» лежат некоторые реальные характеристики другой страны, он является искусственной конструкцией, в которой символически выделяются и подчеркиваются особо значимые и специфические для данной страны элементы.

Истекшее столетие стало свидетелем невиданных ранее по ожесточенности и продолжительности конфликтов, сопровождавшихся исключительной по масштабности демонизацией политических и военных противников. В результате «образ врага» превратился в один из наиболее значимых феноменов массового сознания. «В контексте истории насыщенного войнами XX века, - пишет Е.С. Сенявская, - важнейшее место в процессе взаимовосприятия разных народов приобретает понимание механизма превращения “образа чужого” в “образ врага”»1. В данной связи следует подчеркнуть, что представления о «другом», как негативные, так и позитивные, почти никогда не совпадают полностью с объективной реальностью, но, рождаясь и закрепляясь в определенных национальных условиях, они сами становятся исторической реальностью, тиражируются, приобретают новые символические значения и актуализируются в зависимости от идеологических и политических потребностей эпохи. В большинстве работ, посвященных роли психологического фактора в международных отношениях, отмечается могущество образов, которые зачастую имеют не меньшее значение для принятия того или иного политического решения, чем сама действительность1.

Представления о «других» - это итог усвоенной нами информации, результат ее переработки и обобщенный вывод из нее: отдельные, разрозненные факты и черты связываются воедино, преобразуются в нечто цельное, в связный образ страны и народа. Источники информации о «других» могут быть самыми разными – семья, школа, вуз, армия, художественная литература, кинематограф и пр. Все они могут влиять на формирование в индивидуальном сознании образов «других». Однако в истекшем столетии важнейшим каналом трансляции образов стали средства массовой информации. Массовая коммуникация приобрела в это время огромное когнитивное и аксиологическое значение: большую часть знаний об окружающем мире и оценок социальной действительности люди на протяжении XX в. получали через СМИ.

Особенно велика роль средств массовой информации в создании, тиражировании, закреплении и разрушении стереотипных представлений о других государствах, этнических и конфессиональных группах. В эпоху новой и новейшей истории, несмотря на возрастающую индивидуальную мобильность, представления о других нациях, даже о соседних народах, в подавляющем большинстве случаев формировались и продолжают формироваться не на основе личного опыта общения с представителями другой культуры, а через рецепцию той картины мира, которую творят СМИ1.

В современной теории массовой коммуникации получила распространение точка зрения немецкого социолога Н. Лумана, который выдвинул концепцию второй «фоновой» реальности, формируемой СМИ2. Согласно Луману, знания, получаемые людьми через СМИ, в современном обществе заменяют те ценностные ориентиры, хранителями которых в традиционных обществах выступали представители старшего поколения, церковь и другие институты. Массмедиа формируют социальную память, избирательно фиксируя, о чем следует помнить, а что следует забыть. Память, созданная СМИ, является основой коммуникации. Возможность дальнейшей коммуникации, по мнению Лумана, предполагает наличие заведомо известных представлений о реальности, созданной системой массмедиа. СМИ выступают не как посредники, передающие информацию, - они конструируют собственную реальность (медиареальность). СМИ оказываются между реальным миром и людьми, являясь особым средством интерпретации действительности3.

Важно подчеркнуть, что медиареальность не может не отличаться от действительности, поскольку СМИ, информируя общественность о социально значимых событиях, осуществляют отбор фактов и их интерпретацию4. Любой отбор информации акцентирует внимание на определенных гранях событий и явлений окружающего мира, опуская множество «неважных» или «неудобных» и «неприятных» для журналиста и редакции деталей. В результате селекции информации и интерпретации событий в СМИ формируются образы, в значительной степени определяющие медиареальность.

Создание и тиражирование определенных образов является неотъемлемым элементом массовой коммуникации, которая, как показала российский филолог Т.Г. Добросклонская, развертывается в виде замкнутой цепочки1. Отбор фактов, осуществляемый журналистами, задает параметры интерпретации событий. В результате многократного повторения тех или иных медиаинтерпретаций происходит создание устойчивых образов, которые могут содержать как позитивный, так и негативный оценочный компонент. Сформированные и распространяемые в медиасреде образы закрепляют в общественном сознании те или иные стереотипы, становящиеся частью культурно-идеологического контекста. Этот контекст сам влияет на отбор фактов при описании последующих событий. Таким образом, все звенья данной информационной модели влияют друг на друга, соединяясь по принципу замкнутой окружности.



Образы активно используются в медиасфере для воздействия на сознание людей, для того, чтобы вызвать у них различные чувства и эмоции. Задача СМИ заключается в том, чтобы идеи и образы, передаваемые вербальными и невербальными (карикатура, фотография, рисунок) средствами, вызвали у реципиента определенную реакцию на сообщение. Таким образом, через манипуляцию образами СМИ формируют в сознании реципиента те или иные взгляды и оценки, пытаясь регулировать его поведение.

Особенно велики возможности массмедиа в манипулировании образами других стран и народов. Это связано с тем, что внешняя политика не относится к сфере повседневного опыта подавляющего большинства людей, которые не могут перепроверить сообщаемые СМИ факты о других странах через альтернативные каналы информации. «Наши представления о том, что происходит в различных точках планеты, - пишет Т.Г. Добросклонская, - во многом обусловлены теми образами и интерпретациями, которые ежедневно тиражируются массмедиа»1. Неудивительно поэтому, что большая часть наших суждений о внешней и внутренней политике других стран представляет собой набор определенных стереотипов2.

Одним из наиболее распространенных приемов манипулирования в СМИ является акцентирование информации – подчеркивание одних фактов и утаивание других. Целью такого манипулирования может быть создание положительного образа своей страны и ее союзников и конструирование отрицательного образа страны-противника. Механизм акцентирования информации облегчается тем, что любой объект социальной реальности (тем более такой сложный и многоплановый, как «государство» и «народ/нация») имеет множество разных характеристик, из которых можно избрать одну или несколько нужных для внедрения в массовое сознание определенных идей, для актуализации стереотипных представлений и образов.

Даже при искреннем желании журналиста донести до читателей правдивую и объективную информацию о чужой стране, ее образ в СМИ неизбежно искажается. Из всего бесчисленного множества событий, ежедневно происходящих в мире, информационные агентства, снабжающие СМИ «новостным материалом», и журналисты, перерабатывающие данный материал для аудитории, отбирают лишь те, которые являются, с их точки зрения, наиболее важными и интересными. Только ничтожная часть событий, происходящих в той или иной стране, становится достоянием мировой медиасреды, влияя через нее на образ страны в восприятии внешнего мира.

Можно выделить несколько критериев, согласно которым журналисты осуществляют селекцию новостных сообщений, отбирая из потока информации то, что достойно превратиться в медиасобытие, от того, что, по их мнению, является незначимым. Во-первых, для СМИ характерна тенденция представлять события по возможности просто, понятно для широкой аудитории. При редакционной обработке новостей многоаспектность и сложность того или иного события неизбежно редуцируются к упрощенной структуре.

Во-вторых, новость должна быть сенсационной, чтобы привлечь внимание публики. Как правило, такие сенсационные события являются негативными: войны, перевороты, природные и техногенные катастрофы. Таким образом, средства массовой информации склонны чрезмерно подчеркивать в своих сообщениях негативные стороны окружающей нас действительности: негативизм оказывается главным принципом отбора социально-значимой информации. Преобладающий в СМИ негативизм отражается и на образах «других» - других стран, народов, конфессиональных групп и даже целых континентов (негативный образ Африки в современном мировом информационном пространстве).

В-третьих, в медийном освещении политики и внутренней жизни различных государств мира существует ярко выраженный информационный дисбаланс. Как правило, СМИ при освещении событий международной жизни уделяют основное внимание наиболее влиятельным, сильным и успешным государствам, отводя мало внимания странам, находящимся на периферии мировой политики и экономики. Очень важным фактором является также географическая удаленность/близость того или иного государства: события, происходящие в соседних и культурно близких странах, имеют гораздо больше шансов стать новостями, чем события, разыгравшиеся в отдаленных регионах, в культурно чуждых обществах.

Итак, упрощение информации, негативизм прессы и информационный дисбаланс – три основных фактора, влияющих на образ страны в СМИ. Они приводят к масштабной редукции информации об иностранных государствах, в результате чего их образы в СМИ схематизируются и стереотипизируются. Следует подчеркнуть, что создание текстов в соответствии с определенными стереотипами вообще является одним из важнейших свойств массмедиа. Как отмечает немецкий исследователь Х. Кошвитц, «именно благодаря СМИ стереотипы и предрассудки часто получают свой особый вес, свои возможности распространения и воздействия»1. Стереотипы помогают журналистам быстрее оформить свою мысль, а читателям – легче эту мысль воспринять.

Прочно укоренившиеся в общественном сознании стереотипные представления о другой стране зачастую задают вектор освещения ее политики в СМИ. Журналист, даже стараясь сохранить объективность, все равно в значительной степени детерминирован в своих оценках стереотипами и установками, господствующими в его обществе. Информация, которую дает журналист, ограничена особенностями его восприятия, зависящими от прежнего представления о действительности. Журналист, как и читатель, обычно легче воспринимает то, к чему он подготовлен предшествующей информацией и собственным, а также коллективным опытом. Находясь под влиянием стереотипов, он интерпретируют политику иностранных государств под определенным углом зрения.

В результате внимание средств массовой информации сосредоточивается на тех или иных аспектах чужой реальности не в силу их значимости, а по причине их соответствия устоявшимся стереотипам и клише. «Из множества событий и новостей отбираются преимущественно те, которые соответствуют уже существующему образу», - пишет немецкий специалист по имагологии М. Кунцик1. Как правило, социальный спрос на информацию, противоречащую сложившемуся образу страны и способную расшатать стереотипные представления о ней, незначителен.


<< предыдущая страница   следующая страница >>