Николас Конде Щупальца веры - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Николас Конде Щупальца веры - страница №2/17


Глава 4
В следующий четверг, посадив Криса в автобус, отвозивший детей в дневной лагерь, Кэл вел взятый напрокат фургон в верхнюю часть города по переполненным машинами в этот утренний час улицам, чтобы подобрать по дороге свою невестку, Рэчел Ханауэр. Именно Рики, как она предпочитала себя называть, настояла на том, что уже давно пора забрать принадлежавшую ему и Лори мебель со склада в Бруклине, где она хранилась. «Ты не можешь бесконечно платить восемьдесят долларов в месяц за хранение», – сказала Рики свойственным ей категоричным тоном.

Она поджидала его перед своим многоквартирным домом в Лексингтоне, на 73 й улице. Кэл заметил ее, когда был еще за полквартала до ее дома. У Рики были прямые черные волосы, и ее стройную фигуру выгодно подчеркивал белый пуловер и узкие джинсы. Она была настолько непохожа на Лори, насколько это возможно для родной сестры – нахальная и всезнающая, в ней не было ни капли Лориной стыдливости и деликатности. Ее городская самоуверенность и безапелляционность действительно подавляли ее младшую сестру и побудили Кэла в шутку называть ее Рэчел – Королева Асфальтовых Джунглей. Но Рики была способна смеяться над этим прозвищем, и за это она нравилась Кэлу. Какими бы ни были Рикины недостатки, она была веселой, великодушной и доброжелательной. Благодаря своей работе редактором в журнале «Ныо Йорк мэгэзин», она имела доступ к невероятному количеству информации обо всем, что было в городе самого лучшего. Она знала лучшего дантиста, лучшую французскую булочную, лучшее место, где можно почистить одеяла, и ей хотелось, чтобы Кэл обязательно воспользовался этой информацией.

– Я надеюсь, ты взял этот фургон не в фирме «Херц», – сказала она, забираясь в кабину. – В том месте, которое я тебе рекомендовала, берут на десять баксов в день меньше, и не надо платить за бензин и пробег.

– Я воспользовался твоим советом, – ответил Кэл благодарно. – Спасибо за рекомендацию.

Кэл остановился на перекрестке, как только сигнал светофора сменился на желтый. Рики тут же со значением сообщила, что ей абсолютно необходимо вернуться в Манхэттен к назначенному на два часа собранию редакции. Затем она стала разговорчивой.

– Ну, так как Крису понравилось в лагере? Я знаю, он один из лучших: дети Дасти Хоффмана посещают его.

– Два дня назад он его ненавидел, – сказал Кэл, поправляя щиток от солнца. – Позавчера ему там понравилось. Бог знает, что он думает сегодня. По правде сказать, я плохо понимаю его теперь. Это и гак было не просто в последнее время, но его настроение, похоже, изменилось к худшему. Только что был веселый, счастливый и разговорчивый – а в следующую минуту слова из него не вытянешь.

Рики закурила сигарету и изобразила на лице материнскую заботу.

– Ты не хуже меня знаешь, что нужно мальчику, – сказала она.



Кэл вздохнул, услышав вступительную фразу хорошо знакомой лекции.

– Право, шесть месяцев – это и в самом деле долгий срок. Кэл, – продолжала она. – Тебе необходимо перестать оплакивать ее. Она была моей сестрой, и я тоже скучаю без нее. Но если думать о Крисе…

– Хорошо, Рики, – сказал он.

Но остановить ее было невозможно.

– Я только что читала книгу Шарлотты Форд об этикете – мы собираемся привести в нашем следующем номере отрывки из ее переработанного издания, – и она считает, что траур благоразумно ограничивать тремя месяцами. – Рики бросила беглый взгляд на Кэла. – Сколько времени прошло с тех пор, как ты последний раз был с женщиной?



О Боже, она может быть надоедливой, подумал Кэл, и ему пришлось резко нажать на тормоз, чтобы не врезаться в багажник идущего впереди такси. Он решил ничего не отвечать на ее вопрос, но Рики продолжала, как если бы он ответил.

– В этом то и проблема, – заявила она. Затем начала перечислять одну за другой «шикарных» свободных женщин, которых она знала. Какую то Маффи Данцигер, собирающуюся получить ученую степень по юриспруденции в Нью Йоркском университете, и старую школьную подругу Салли Как ее бишь.



Кэл потерял терпение.

– Еще слишком рано, – прервал он ее. – Мне сейчас не нужна женщина, Рики. Плевать я хотел, что скажет Шарлотта Форд или кто угодно другой. Книги об этикете не имеют никакого отношения к чувствам. – Его голос перешел в крик. Рики отвернулась с обиженном видом.



Вскоре, в качестве единственного извинения, на которое он был сейчас способен, Кэл добавил:

– Дай мне время, Рики. Мне нужно время…


Чем ближе Кэл подъезжал к складу, тем больше ему не хотелось забирать Лорины вещи. Если его будет окружать все то, что составляло обрамление ее жизни, это сделает ее отсутствие еще более болезненным.

Он проезжал вдоль окраин Красного Крюка, слегка обшарпанного района Бруклина, где было много заброшенных фабрик для упаковки продовольствия и пустующих морских Причалов. Глядя на обветшавшие здания, Кэл вспомнил, что сказала Кэт о покорении человеком природы; это речное устье, наверно, было прекрасным до того, как сюда вторглась промышленность.

– Вот там, – вдруг сказала Рики, указывая пальцем.



Кэл посмотрел туда. Два квартала занимали открытые автостоянки, а дальше – высокая кирпичная стена, на ней надпись:
БРАТЬЯ ФАЙН. ПЕРЕВОЗКА И ХРАНЕНИЕ

ПОГРУЗКА, МОРСКИЕ ПЕРЕВОЗКИ, УПАКОВКА
Он не понял, что значит «погрузка», и начал обшаривать взглядом склад в поисках въездных ворот или погрузочной площадки. В сплошной стене высотой в три этажа не было ни окон ни дверей.

Он проехал до конца строения и завернул за угол. Почти сразу ему пришлось остановить фургон. Заграждение из серых деревянных переносных барьеров тянулось поперек улицы. Цепочка из пятнадцати или двадцати человек расположилась у барьеров, облокотясь на них, – мужчины с бутылками в бумажных сумках, женщины в тускло коричневых рабочих халатах. Все они, должно быть, покинули какой то сборочный конвейер, чтобы поглазеть на что то интересное. Дальше за ограждением стояли несколько пожарных машин, тянущиеся из них пожарные рукава, змеясь по земле уходили в широкий погрузочный пролет одного из кирпичных зданий. За пожарными машинами стояли два полицейских автомобиля.

– О, черт возьми! Как раз то, что мне нужно! – воскликнула Рики.

– Это ведь не «Братья Файн», правда? – спросил Кэл, словно надеялся, что реальность может зависеть от его желания. Он выключил зажигание и выпрыгнул из фургона, затем подбежал к заграждению и был готов нырнуть под него, когда полицейский, стоявший у барьера, громко окликнул его:

– Эй, ты! Сюда нельзя!



Кэл приблизился к полицейскому и вежливо объяснил ему, что он приехал забрать со склада принадлежащие ему ценные вещи. Он почувствовал облегчение, когда полицейский сообщил ему, что пожар произошел не на складе братьев Файн, а в подвале соседнего здания. Однако, как пояснил полицейский, улица какое то время должна оставаться перекрытой; Кэлу не будет разрешено подъехать на своем фургоне для погрузки, пока пожарные не закончат свою работу – может быть, сегодня, а может быть, и до завтра.

Кэл стоически выслушал эти новости и повернулся, чтобы возвратиться к фургону. Но Рики теперь тоже вылезла из кабины, и Кэл объяснил ей, что происходит, когда она подошла к нему.

– Возвратиться завтра? – заорала она. – Ты что, рехнулся? Ты же не собираешься платить еще за один день пользования этим фургоном, а я не собираюсь снова сюда тащиться. – Нетерпеливо обшарив свою холщовую сумочку, она извлекла розовую закатанную в пластик карточку в форме щита, прикрепленную к длинной цепочке. Цепочку она надела себе на шею.

– Что это такое?

– Аккредитационная карточка журналиста. Полиция обязана по ней пропускать. Мне она положена по должности. – Затем, обойдя Кэла и направляясь к полицейскому, она промурлыкала: – Я об этом позабочусь .



И она позаботилась.

Через полторы минуты, которых Рики хватило для беседы с полицейским, он уже отодвигал в сторону барьер, чтобы Рики не пришлось подлезать под него. Она обернулась к Кэлу, махнула рукой, чтобы он присоединился к ней, и направилась вниз по улице к пожарным машинам. Молодой рыжеусый начальник преградил им дорогу, но когда Рики показала ему свою журналистскую карточку, кивком головы разрешил им пройти дальше.

– Можно мне сделать снимки для репортажа? – спросила Рики начальника.



Тот пожал плечами.

– Насколько мне известно…



Рики поблагодарила его и проворно продолжала идти к входу на склад братьев Файн.

Кэл был заинтригован.

– Что это еще за ахинея насчет снимков? – спросил он.

– Репортерские хитрости, – ответила Рики. – Я сказала им, что в фургоне оборудование для съемок, и они позволили нам пригнать его сюда. Но сначала дай мне как следует обработать этих братцев Файн, чтобы мы могли отсюда по быстрому смыться. – Она подмигнула Кэлу и вошла внутрь.

Он позволил ей действовать в одиночку, чувствуя, что его наивность может помешать ее интригам.

Пока он ждал на улице, его внимание привлекло происходящее вокруг пожарных машин. Очевидно, пожар уже был потушен, потому что пожарники вытягивали рукава из брошенного здания и наматывали их на большие катушки, вращаемые от мотора. Одна группа пожарных стояла у машины насоса, сняв свои тяжелые доспехи и потягивая кофе, который они наливали из металлического бачка.

Кэл прошелся мимо пожарных машин. Красный фургон начальника, две полицейские патрульные машины, карета «скорой помощи» и пара обычных седанов стояли рядом. Пока Кэл наблюдал за всем этим, человек в обычной уличной одежде появился в проходе, из которого вытягивали пожарные рукава.

– Его вынесут через минуту, – крикнул он водителю «скорой помощи», который стоял, прислонясь к своей машине и куря сигарету. Водитель швырнул сигарету на мостовую и пошел открывать заднюю дверцу.



Кэл подошел поближе. Никто не пытался ему помешать. Он приобрел ту неприкосновенность, которая приходит после проникновения на территорию, доступную лишь для избранных, его принимали за своего в силу того факта, что он здесь находился.

Из ворот опустевшего помещения теперь появилась группа людей. Двое пожарных с закопченными лицами и запачканными сажей желтыми нагрудниками несли за углы что то, напоминавшее длинный зеленый пластиковый мешок для мусора. Еще два человека в темных костюмах и галстуках шли рядом с пожарными, сопровождаемые третьим, одетым в легкий летний плащ. Он нес в руке черный докторский саквояж. Зеленый пластиковый мешок посередине провисал, и Кэл понял, что это было тело, а человек с саквояжем, видимо, был кором2. Каким бы небольшим и несложным для тушения был этот пожар, он потребовал жертвы. Кэл подошел к «скорой помощи» поближе, влекомый обычным неизбежным любопытством, которое всегда вызывает смерть.

Тело погрузили в карету «скорой помощи», и пожарные пошли прочь. Трое мужчин разговаривали около кареты.

– Ну что, док, – спросил более высокий из парочки в штатском, – все те же дела, так?

– Насколько я могу судить, лейтенант, да, – ответил коронер. – Сначала произведем вскрытие, а затем я представлю официальное заключение.

– Послушайте, док, вам и в самом деле необходимо это вскрытие? Много в вашей практике было убийств, совершенных таким способом? Это, должно быть, связано с тем делом. Мне просто хотелось бы, чтобы вы включили в ваш отчет…



Кэл чувствовал неловкость от того, что нечаянно подслушал разговор полицейских. Два человека рядом с коронером, очевидно, были сыщиками; тело в пластиковом мешке было жертвой не пожара, а убийства. Кэлу хотелось скрыться, но если бы он сдвинулся с места, это могло бы лишь привести к тому, что сыщики быстрее его заметили и могли бы подумать, что он здесь что то вынюхивает.

– Лейтенант Мактаггарт, – возразил ему коронер, – все, что касается расследования, – это действительно ваше дело. Моя же обязанность – дать обоснованное медицинское заключение, и прежде чем я смогу это сделать, я хочу располагать всеми необходимыми фактами. Я проведу патологоанатомическое исследование и доложу вам его результаты.

– О'кей, док, – ответил сыщик миролюбиво.

– Мой отчет будет у вас на столе завтра, – сказал коронер и направился к машине.



Сыщик пониже ростом повернулся к своему напарнику, которого коронер называл лейтенантом. Он уже собирался ему что то сказать, как вдруг заметил Кэла.

– Эй, парень, – произнес он угрожающим гоном, – тебе что здесь надо?



Кэл попытался изобразить улыбку и попятился назад.

– Нет, ничего, спасибо, я просто… жду.



Теперь лейтенант тоже обернулся к нему.

– Ждете чего? Как вы здесь оказались?

– Пресса, – произнес Кэл загадочно, снова полагаясь на продемонстрированный Рики «сезам откройся».

Но на этот раз номер не прошел. Лейтенант сделал шаг вперед, лицо его стало суровым. Высокий и худой, узколицый, с тяжелым подбородком, с впадинами на щеках, но не лишенный мягкости, он напоминал Кэлу портреты средневековых монахов аскетов. Это было лицо человека, подвергшего себя испытанию каким то духовным подвижничеством.

– Если вы репортер, – спокойным тоном начал он, – то где ваш пропуск?

– Ну, я вообще то не репортер…

Еще один человек в штатском, весь взмокший, держащий в руках что то завернутое в тряпку, подбежал к ним.

– Только что нашел это среди углей, лейтенант, – сказал он многозначительно, как если бы говорил о какой то важной новости, и развернул тряпку. В ней лежало ожерелье из цветных бус и небольшая раскрашенная статуэтка, на первый взгляд, похожая на приз из тира.



Мгновенно забыв о Кэле, лейтенант схватил статуэтку и повертел ее в руках. Кэл понял теперь, что это гипсовое изображение святого в красной мантии, с нежным блаженным ликом и нарисованным нимбом.

– Такая же чертова хреновина, – пробормотал лейтенант и вернул статуэтку человеку, который принес ее. – Отнеси это в мою машину, – сказал он.



Взмокший человек в штатском поспешил выполнить приказ.

Тогда, снова вспомнив о Кэле, лейтенант грубо спросил его:

– Так как, говоришь, ты здесь очутился?

– Моя свояченица, она…

– Я обо всем договорилась, – послышался голос Рики. Она выбрала именно этот момент, чтобы вмешаться и заговорить с Кэлом, как будто сыщика вовсе не существовало.

– А вы кто такая, черт побери? – спросил лейтенант, еще больше распаляясь.

Рики снова предъявила ему карточку «Нью Йорк мэгэзин».

Сыщик уставился на нее долгим испепеляющим взглядом.

– Никакая пресса сюда не допущена, мисс, – произнес он затем, ясно показывая своим тоном, кто здесь хозяин, – Я требую, чтобы вы немедленно убрались отсюда и прихватили с собой вашего приятеля. Если я замечу, что вы что то записываете или задаете вопросы, я вас арестую и прослежу за тем, чтобы ваши журналистские привилегии были прекращены, притом бессрочно.



Рики секунду смотрела ему в глаза, плотно сжав губы, но сумела удержать язык за зубами. Взяв Кэла под руку с напускной беззаботностью, чтобы сохранить лицо, она потащила его прочь.

– Какого черта он так взъелся на тебя? – пробормотала она, когда они прошли половину пути до фургона.

– Здесь произошло убийство, – ответил Кэл.

– Подумаешь, велика новость! Но если они так расстроены из за этого, нам лучше погрузиться побыстрее.



Кэл попытался возразить. Наверняка сейчас было бы разумнее позабыть о мебели и вернуться сюда в другой раз.

Но Рики настаивала на своем.

– Не волнуйся. Этот фараон сейчас слишком занят, чтобы возиться со мной. Тебе нужно научиться жить в этом городе. Угрозы здесь в порядке вещей, но никто никогда и не собирается их выполнять. Теперь подгони сюда фургон, я обо всем договорилась.



Он послушался, фургон загрузили мебелью, и полчаса спустя они уже отъезжали от этого места, как если бы здесь ничего не случилось.
Глава 5
Его кабинет в Колумбийском университете был просторным и светлым, целую стену занимали книжные полки, в его распоряжении были шесть новых металлических картотечных шкафов, а три высоких окна выходили на корпуса главного кампуса. В академической иерархии такой кабинет соответствовал весьма почетному рангу. Книги и картотеки, отправленные им из Нью Мексико, сегодня ждали его, аккуратно сложенные в углу и снабженные этикетками указателями: «Литература», «Конспекты лекций, мифол.», «Конспекты лекций, этнограф.».

Кэлу потребовалось два часа, чтобы разместить все это по полкам и шкафам. Завтра он, наверное, будет готов приступить к своей книге.

Если можно было бы сказать, что событие, разрушившее его счастье, привело к чему то полезному, то польза была только в том, что теперь у Кэла не было иного выбора, как сидеть на месте и писать, приступить к проекту, который должен сделать для его карьеры то, что для карьеры Кэт сделала ее первая работа. Два года назад во время экспедиции на Филиппинские острова он набрел на небольшое племя, всего 137 человек, называвших себя зоко и все еще живших по законам и обычаям каменного века. Кэл был растроган тем, что такая крохотная горстка людей сумела выжить и сохранить образ жизни, уходящий в прошлое более чем на миллион лет.

Прошлым летом он снова навестил их и собрал достаточно материала для книги. Зоко жили в пещерах и занимались охотой; их язык насчитывал всего одну десятую количества слов, имеющихся в английском. Поразительнее всего было то, что они производили впечатление мягких и довольных жизнью людей, совершенно не склонных к насилию. Кэл хотел передать в форме бесхитростных историй удивление и радость, испытанные им от знакомства с народом, незатронутым хаосом космической эры. В самой этой теме, разумеется, не было ничего оригинального: французский философ Руссо написал еще два столетия тому назад, что «нет ничего более благородного, чем человек в своем первобытном состоянии». Но Кэл полагал, что этому утверждению можно придать новизну и оно будет с симпатией встречено всеми, кто чувствует себя потерянным и раздраженным в мире все ускоряющегося технического прогресса, где скоро единственным благородным существом может оказаться робот. Если ему повезет, он сможет написать книгу не менее важную, чем первая работа Кэт или «Приход старости на Самоа» Маргарет Мид, или «Голая обезьяна» Десмонда Морриса.

В чем встреча с зоко убедила Кэла, так это в общности всех людей. У них была классическая по своей форме мифология. Племя жило вблизи небольшого и временами подающего признаки активности вулкана. Однажды, столетия тому назад, один из старейшин племени спустился в кратер, чтобы пожить внутри и понять его назначение. Он пробыл там двенадцать дней, когда вулкан неожиданно проснулся. Немедленно у племени появился миф: глубоко внутри вулкана под землей живет человек в виде огня – короче, бог, посылающий сигналы тем, кто находится на земле. Это был миф, в котором было видение и поиски явленного в видении – поиски Высшего Существа. Моисей отправился на гору, Иисус – в пустыню, Будда – на холмы, а зоко спустился в вулкан.

Да, именно так он и начнет свою книгу. Можно даже назвать ее «Человек в вулкане».

Под конец рабочего дня, когда Кэл уже заканчивал разборку последних коробок своего научного архива, в его приоткрытую дверь постучали.

– Ну что? Тебе принесли все твое хозяйство? – Это была Кэт.



Для Кэла было неожиданностью видеть ее здесь.

– Я думал, ты уже уехала представлять свою книгу, – сказал Кэл. Он убрал с кресла стопку старых номеров «Нэшнл Джиогрэфик» и пригласил ее присесть.

– Я отправляюсь завтра, – ответила Кэт, – но я подумала, что мне стоит порыться в моих старых записях и откопать еще несколько забавных историй для Мерва и Джонни, – Усаживаясь в кресло, Кэт взволнованно размахивала руками. – Никак не могу перестать беспокоиться. Перед каждым моим выступлением по телевидению начинаю паниковать: мне все кажется, что я уже Рассказала все истории, которые когда либо со мной случались.

Кэл рассмеялся.

– Кэти, если бы ты каждый вечер в течение года выступала со своими рассказами, то и тогда бы ты не смогла рассказать о всех своих приключениях.



Она улыбнулась.

– Надеюсь, ты прав. Знаешь, мне так хочется объяснить людям, что такое этнография, но в наше время, если ты хочешь чему то научить людей, тебе приходится их развлекать – быть отчасти коммивояжером, отчасти клоуном. Думаю, что Эйнштейн это понимал. Эта прическа! Эти мешковатые брюки!

– Ты хочешь сказать, что из за этого ты начала носить такую одежду – тоги, кафтаны?

– Нет, это я стала делать, чтобы скрыть свою толстую задницу. Но я допускаю, что мне следует сознаться в том, что я иногда работала над своим имиджем, чуточку придумывая какие то черточки, чтобы понравиться публике.



Наступила долгая пауза, и Кэл вдруг почувствовал: визит Кэт не был случайным. Одно дело у них оставалось недоделанным – та самая тема, которая спровоцировала его вспышку в тот вечер.

Оба заговорили одновременно:

– Кэл, мне не хотелось бы уезжать, прежде чем…

– Послушай, Кэт, мне не следовало так себя держать, извини…

Они остановились и заулыбались. Общие усилия исправить положение – для извинения друг перед другом ничего больше и не требовалось.

Кэт была первой, кто попробовал заговорить вновь:

– Наверное, я была слишком настойчивой там, где не следовало.

– Вовсе нет, – прервал ее Кэл, но взмахом руки она заставила его замолчать.

– Кэл, какими бы близкими людьми мы ни были, у меня все равно нет никакого права вмешиваться в твою скорбь. Если для тебя лучший способ очистить свою душу – это скорбеть в одиночестве, то никто не должен мешать тебе делать это. Но мне показалось, что… – Кэт смерила его оценивающим взглядом. Она приняла решение поговорить с ним об этом наконец, понял Кэл, и теперь Кэт не остановить, но ступала она осторожно.

– Я заметила, – продолжала она, – что всякий раз, как упоминается Лорина смерть, ты тут же уходишь от этой темы. Я не думаю, что это правильно, – так туго закрутить гайки.

Кэл кивнул, опустив голову, как грешник перед исповедником.

– Может быть, ты права, – согласился он покорно.

– Знаешь, Кэл, когда я в прошлом году была на Яве, я провела некоторое время среди племени голоум. Это рыбаки, плетущие сети. Когда у них умирает кто то из их молодых мужчин или женщин и у него или нее остается овдовевший партнер, то оставшийся в живых уходит в специально для этого предназначенную хижину, используемую исключительно для этой цели, и остается там, оплакивая потерянного им партнера и рассказывая все, что он помнит о нем, все, что он может рассказать, вспоминая все, что они делали вместе. Другие члены племени, по очереди сменяя друг друга, сидят вместе с оплакивающим и слушают его, пока он не выскажется полностью, не выплачет все до последней слезинки. Тогда плакальщик покидает хижину, и с этой минуты он никогда больше не говорит об умершем. Никогда даже не думает о нем. – Она пожала своими широкими плечами. – Я считаю, что это означает уж слишком большое усердие и в оплакивании, и в забвении, но мне кажется, что ты тоже не нашел правильного равновесия между этими необходимыми реакциями, Кэл. Ты слишком долго был наедине с этим. Ты даже не рассказал мне ни разу, как это случилось. Все, что я знаю с того вечера, как ты позвонил мне, что это был несчастный случай, и с тех пор было… ну, это можно назвать отключением информации.

Отключение, подумал Кэл. Перегоревший предохранитель. Подходящая метафора. Он отвернулся от Кэт и смотрел в окно, ему хотелось больше света.

Кэт продолжала.

– На самом деле это не вполне честно, – сказала она, – по отношению к тем, кто любил Лори. Нам тоже необходимо поговорить об этом. Это часть процесса примирения со смертью. И по тому, что я видела, наблюдая за Крисом, я могу предположить, что ему не было предоставлено достаточных возможностей разобраться в своих чувствах… вместе с тобой.



Кэл разглядывал прохожих, пересекающих большую лужайку. В течение минуты он не сказал ни слова.

– Ты права, – наконец произнес он, обернувшись к ней. – Мне тысячу раз хотелось, чтобы я мог кому то рассказать, но… – Он замолк, снова побежденный стыдом и чувством вины.

– Кэл, если ты не можешь говорить об этом со мной, тогда с кем же? Я тоже любила ее.

– Вот именно поэтому! – воскликнул он в сердцах. – Именно поэтому мне так трудно быть честным с тобой. Или с Крисом. Особенно с Крисом.



Кэт задумалась. Потом спросила мягко:

– Почему, Кэл? Почему ты не ожидаешь сочувствия от тех, кто тоже любил ее?



Время пришло. Это должно быть рассказано.

Он повернулся к окну и посмотрел вниз на кампус. Вдруг картина перед его глазами начала расплываться, и только тогда он понял, что его глаза наполнились слезами. На минуту он вцепился в спинку кресла, будто боялся упасть. Воспоминания и чувство вины овладели им, разрывая его изнутри, как сжатый газ, и долго удерживаемое признание наконец вырвалось наружу.

– Потому что, – сказал он, – я убил ее.


В то утро они поднялись поздно – во всяком случае, поздно для них. Обычно они вставали в половине восьмого: Лори – чтобы отправить Криса в школу, Кэл – чтобы отнести кофе в свой рабочий кабинет перед утренней лекцией. Но накануне вечером была вечеринка у Бернеттов, их лучших друзей среди других молодых пар на факультете. Хороший ужин, приятная беседа и наконец, когда все уже были навеселе от выпитого вина, забавная игра в шарады со множеством дурацких интеллектуальных шуток и розыгрышей, популярных в академических кругах. Джей Бернетт, преподававшая литературу и драматургию, загадала фразу: «Кто боится Вирджинии Хэм?», которую Кэл как то ухитрился донести до членов своей команды за шестьдесят четыре секунды. Поскольку за их сыном присматривал один из студентов старшекурсников, им удалось побыть в гостях до трех часов утра.

Он вспомнил, как проснулся на следующее утро, в воскресенье, и ощутил, как ее теплая рука легко растирает его поясницу.

– Чудесно, – промурлыкал он в одеяло. Ее рука переместилась ниже, поглаживая его бедра. Он почувствовал на своих щеках прикосновение ее длинных, шелковистых волос и открыл глаза. Опершись на локоть, она смотрела на него сверху, наслаждаясь блаженством, написанным на его лице. Как он любил ее черты, белокурую челку над кошачьими зелеными глазами! Она просунула свою руку между его ног, лаская, затем начала скользить по его телу вниз, и ее голова нырнула под одеяло.



До Кэла внезапно дошло, что телевизор внизу включен, он услышал какой то диалог о кораблях, испускающих лучи смерти и лазерные пучки, доносящийся через лестничный марш в открытую дверь спальни. Крис смотрел воскресную утреннюю передачу для детей.

– Подожди, милая, – сказал он. – Дай я закрою дверь.

– Не беспокойся, он полностью поглощен своим занятием, – приглушенный голос Лори ответил ему из под простыни. – Как и я.

Кэл рассмеялся и попробовал расслабиться. Поразительно, насколько застенчивой внешне выглядела Лори и насколько раскованной она могла порой быть в том, что касалось секса. Ему нравилось это сочетание.

– Милая, в любую минуту он может вбежать сюда и попросить завтрак.

– Ты когда нибудь умолкнешь? – мягко попросила она. – Он уже сам его приготовил.

– Приготовил сам? – Кэл не мог удержаться, чтобы не среагировать на это: важная веха! – С каких пор он уже в состоянии это сделать?



Ее голова и плечи показались из под простыни.

– Сделать что? Насыпать в чашку кукурузных хлопьев? Добавить немного молока и сахара? Кэл, ему уже шесть лет. Для этого не нужно быть вундеркиндом.

– До меня как то не доходило, что он уже настолько… независимый.

– В следующий раз он попросит, чтобы у него была своя машина.

– Ты понимаешь, милая, что я имею в виду. Значит, он уже больше не малыш.

Она растроганно улыбнулась.

– Вот именно. – Прижавшись к нему, добавила: – Может быть, поэтому мне так хочется тебя.

– Не понимаю, какая тут связь?

Она нерешительно помедлила с ответом.

– Кэл, давай заведем еще одного ребенка. Мы и так ждали слишком долго.



Время от времени они говорили об этом, затем разговор забывался. Кэл привык, что в экспедициях его сопровождают они оба: и жена, и сын. Новый ребенок означал бы другой образ жизни на два три года, а может быть, навсегда. Путешествовать так, как они это делали раньше, с двумя детьми было бы невозможно. Хлопот с двумя почему то в десять раз больше, чем с одним.

– Тогда нас ждут большие перемены, – напомнил он.

– Вот этого ни одной женщине говорить не нужно.

Они еще немного поговорили, но ей не потребовалось много времени, чтобы убедить его, что она готова, что в своем сердце она уже все решила. Она призналась, что уже две недели не принимает противозачаточных пилюль. Она объяснила, что думает не только о себе.

– Если ты на какое то время прекратишь носиться по свету, то сможешь наконец написать свою книгу. А если бы у Криса была маленькая сестренка, он уже сейчас мог бы там, внизу, готовить ей завтрак, вместо того чтобы торчать перед этим идиотским ящиком и забивать себе голову всяким вздором.



Кэл встал и запер дверь.

После того как они кончили, она нежно обняла его и прошептала:

– Знаешь, я чертовски уверена, что тебе удалось попасть в самую точку.



Крис по прежнему сидел перед телевизором, когда они спустились вниз, хотя, как с радостью отметил Кэл, он больше не смотрел мультфильмы. Он переключился на другую программу – документальный фильм о редких птицах, некоторые его кадры были сняты на острове Маул.

– Эй, папа, посмотри, мы здесь были! – воскликнул Крис изумленно.



Память мальчика поразила Кэла. Сколько ему было лет, когда они проезжали там? Не больше трех. Кэл стоял рядом с креслом Криса и вместе с ним следил за передачей, когда Лори направилась на кухню.

– Сегодня ты заслуживаешь завтрака, достойного настоящего мужчины, – сказала она Кэлу. – Сок, яичница с ветчиной, тосты и кофе сейчас будут готовы.



Лишь через минуту Кэл сообразил, что тосты из этой программы ей придется исключить. Он любил их к завтраку – У него никогда не было проблем с излишним весом, скорее уж он был чересчур костляв, но он пару месяцев назад купил для дома новый тостер, и у этой чертовой штуковины оказался дефект в механизме выталкивания ломтиков. Каждый третий или четвертый раз от хлеба оставались одни угольки. Кэл собирался вернуть его в магазин, но ему было как то лень этим заняться, он терпел неудобство и зря переводил хлеб. В прошлую среду, однако, он получил разосланное по почте уведомление от фирмы изготовителя, в котором было написано, что именно в этой модели был обнаружен конструктивный дефект, и всем покупателям было предложено либо получить свои деньги обратно, либо обменять тостер на новый. В письме также рекомендовалось прекратить пользоваться тостером, поскольку указанный дефект мог привести к поражению током. Кэл упомянул о письме в разговоре с Лори и пообещал заменить тостер в субботу. Но затем, позавчера, он задержался, втянутый в обсуждение диссертаций со своими двумя аспирантами, и забыл об этом.

Он пошел на кухню.

– Лучше обойдемся без тостов, дорогая. Помнишь, это письмо от фирмы.

– Никаких проблем, тосты уже там и прекрасно поджариваются. – Лори протирала шваброй пол на кухне. – Не сваришь ли ты яйца, пока я здесь прибираюсь?

– А в чем дело?

– Похоже, что нашему маленькому кулинарному гению не помешает еще один урок о том, как приготовить чашку кукурузных хлопьев. Половину молока он пролил на пол.

Кэл рассмеялся.

– Ну разве он не умница? Догадался не беспокоить нас по этому поводу.



Он начал класть яйца в кастрюлю, когда почувствовал запах горелого хлеба. Он посмотрел на кухонный стол и увидел, что из тостера идет дым. Лори была ближе к нему, у раковины: она выжимала тряпку.

– Эй, дорогая, у тебя горит, – заметил он.



До этого момента она не видела, что происходит. Повернувшись к тостеру, она дернула вверх рычажок, с помощью которого ломтики вручную выталкивались из прибора.

– О черт! – пробормотала она. – Ручку заклинило.

– Тебе помочь?

– Сама справлюсь, – ответила она.



Что именно случилось в следующие несколько секунд, он знал лишь отчасти. Он слышал звук выдвигаемого ящика, звон столового серебра. На секунду оторвав взгляд от кастрюли, он видел, как она начала шарить вилкой внутри тостера, выуживая подгоревший ломтик. Он снова посмотрел на яйца, уже почти готовые.

И тут он услышал легкий щелчок, как будто что то лопнуло. Он удивленно оглянулся на звук и увидел, что она замерла в странной позе, наклонившись вперед, ее голова еле заметно подрагивала вверх и вниз, а глаза были плотно закрыты.

Последовал еще один щелчок, и на этот раз он разглядел крохотную синюю искру, проскочившую между гладкой кожей ее живота в том месте, где полы халата разошлись, и металлической окантовкой кухонного стола. Теперь его мозг мгновенно собрал вместе все детали, извлек из памяти нужные факты и вычислил результат.

Босые ноги, влажный пол, мокрые руки, металлическая вилка, спирали под напряжением, изготовитель настоятельно рекомендует воздержаться от какого либо дальнейшего использования!..

– О Боже! – прошептал он. Он шагнул к ней и сразу почувствовал покалывание через подошву ноги в том месте, где ступня коснулась влажного пятна на полу. Теперь он тоже попал под напряжение. Если он коснется ее…



Прошла ли только еще одна секунда, прежде чем он вспомнил, что полагается делать в подобных случаях, или больше? Больше, больше! Но, черт побери, это ведь было так очевидно!

Он выдернул провод из розетки.

Она рухнула на пол, как поникает флаг, когда вдруг стихает ветер. Встав позади нее на колени, он обхватил ее за плечи и попытался поднять, ощущая лишь вес безжизненного тела. Его пальцы бестолково шарили по ее запястью, ища пульс и не находя его, как он был уверен, только потому, что он не может отыскать нужной точки. Он вскочил и бросился к телефону вызвать «скорую помощь». Позвонив, Кэл беспомощно огляделся и вдруг увидел проклятый тостер. Он схватил его и со всей силы швырнул через всю кухню в угол.

Услышав шум, в кухню прибежал Крис. Он безмолвно замер на пороге.

Но Кэл его не заметил. Он низко склонился над Лори, отчаянно пытаясь каждым своим вздохом, каждым движением вернуть ее к жизни.
После того как он закончил свой рассказ, наступило долгое молчание. Он не упустил почти ничего, лишь самые интимные подробности. Если он хочет, чтобы Кэт поняла, как все это подействовало на него, она должна знать все, должна понять безумие судьбы, как понял его он. Только что они собирались дать начало новой жизни – и вот, минуту спустя, самый росток этого создания был уничтожен. Какая логика могла бы оправдать такое наказание?

– Но почему? – сказала наконец Кэт. – Почему ты винишь себя?

– Почему?! – пораженно повторил Кэл. Похоже, она ничего не поняла. – Бога ради, Кэти, моя жена не умерла от болезни, она не погибла от урагана или от того, что ее сбил поезд. Ее убил электрический тостер! Я знал, что эта штука опасна. Я знал это несколько недель, но не сделал ничего, чтобы отвести беду. Даже после того, как был предупрежден. Я обещал заменить его, но я попросту, как последний дурак, отложил это дело. Я оставил эту штуку подстерегать свою жертву, как иногда шутники ставят ловушку для неосторожного прохожего! – Чувство вины изливалось из него потоком, который он не мог остановить. – И даже тогда у меня была дюжина способов предотвратить это. Если бы я не был столь легкомыслен насчет того письма. Почему я сразу не отнес тостер обратно в магазин? И почему я занимался своими делами, наблюдая, как она жарит тосты? Если бы я сам занялся этим, когда тост начал гореть, если бы я двигался быстрее, если бы…

Вдруг он услышал свой голос, без конца повторяющий одно и то же, все о том же смертельном тостере. Его монолог звучал, как речь безумца.

– Боже мой, кто бы мог поверить, что дело дойдет До этого?! Она умерла, потому что тост подгорел. Как, черт возьми, мне к этому привыкнуть? Безумие… идиотство. Вроде какого то фильма ужасов по сказке «Красавица и чудовище».



Он рассмеялся, мягко, но с какими то визгливыми интонациями. Это был приступ истерии. Затем смех сменился рыданиями, и он закрыл лицо руками.

– Послушай, Кэл, – сказала Кэт, – знаю, как это все ужасно для тебя. Ты не можешь удержаться, чтобы не представлять себе эту сцену вновь и вновь, и каждый раз как ты это делаешь, ты говоришь себе, что есть еще что то, что ты мог бы тогда сделать. Но это не так, Кэл. Все происходит так, как тому суждено быть. Если бы ты мог спасти ее, ты бы это сделал. Это жизнь… это карма, вот и все. Лорино время пришло.



Кэл убрал ладони от лица. Он изумленно смотрел на Кэт, его наставницу, ничем не утешенный в своей печали, а, скорее, отвлеченный от нее.

– Кэти, не можешь же ты и в самом деле верить в это?! Ты что, думаешь, что наша судьба – записана в маленькой черной книжке, которую Бог таскает с собой в кармане? – Он отвернулся. – Если ты хочешь мне помочь, по крайней мере уважай мои чувства. Не думай, что меня можно исцелить, погладив по голове и рассказав пару детских сказок.

– Но я действительно верю в судьбу, Кэл. – Ее голос был мягок, но в нем звучала глубокая убежденность.

Кэл был изумлен. Ему никогда не приходилось сталкиваться с такой Кэт – с женщиной, исполненной благочестия и фатализма. Она была «деятелем» – силой, уверенной в своей правоте и не признающей никаких внешних ограничений. Как могла она принять философию, утверждающую, что люди не властны даже над своими собственными жизнями?

– Я не понимаю тебя, Кэт. Как ты можешь верить в неуловимое, нелогичное, иррациональное?

– Должен ли ученый верить результатам своих собственных исследований? – ответила она вопросом на вопрос.

– И в какой же лаборатории ты проверила существование судьбы?



Кэт улыбнулась.

– Во всех первобытных обществах, которые я изучала, самой бросающейся в глаза особенностью было естественное, не подлежащее сомнению принятие мира как он есть, каким он нам дан. Возможно, это нельзя назвать экспериментальным подтверждением понятия «судьбы», но ценность простого, без всяких сомнений принятия своей судьбы доказана, на мой взгляд, вполне удовлетворительно. Первобытные люди были, и по сей день остаются, более счастливыми, чем мы, Кэл. Они знают границы своих возможностей, понимают свою зависимость от сил, которым противостоять невозможно. Все блага, которые им удается получить от погоды, приливов и отливов, от звезд, они принимают с благодарностью, ничего не считая причитающимся им по праву. И все невзгоды, падающие на них, принимаются без жалоб и протеста. У них есть, – она на минуту замолчала, видимо, стараясь подобрать слова, способные передать ее восхищение этими древними воззрениями, – ощущение своей гармонии со всей Вселенной, верность завету, существующему между человечеством и силами природы. Я завидую им, Кэл, и горюю, что мы утратили способность так воспринимать жизнь. Мы так дьявольски самоуверенны, считая себя хозяевами своей судьбы! Вот чему наука научила нас – эгоизму и самовлюбленности. Все науки, кроме одной – нашей, Кэл, этнографии. Мы обязаны учить обратному – что человек не всемогущ. Мы должны вернуть утраченное знание, позабытые уроки, и мы должны напомнить самим себе о нашем месте в общем мироздании…



Слушая ее, Кэл мысленно перенесся в те времена, когда он в первый раз услышал ее лекцию. Он вспомнил, как она вдохновила его. Но согласиться с ней сейчас он не мог. У него были свои причины восхищаться первобытными людьми, сокровищами их изобретательности и воображения, благородством их борьбы за выживание. И он тоже оплакивал их постепенное исчезновение с лица земли. Но он не мог бы сказать, что прогресс нужно обратить вспять. Первобытный человек испытывал уважение к силам природы, но ему были свойственны и страх, и суеверия.

Кэт, похоже, предвидела его возражения.

– Но, ради Бога, дорогой, я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать этнографические теории. Мне просто хотелось немного приободрить тебя.



Кэл чуть было не ответил ей, что он не может стать суеверным ради того, чтобы ему легче жилось, но вместо этого он нагнулся над креслом и поцеловал ее в щеку.

– Спасибо за попытку, мое сокровище.



Кэт поднялась с кресла, и они обнялись, потом она попрощалась с ним и быстрым шагом вышла за дверь, ее накидка развевалась вокруг нее, как разноцветное облако.

Кэл минуту постоял неподвижно, погруженный в раздумье. Если бы он мог оставить страдание в прошлом, остановить бесконечные повторения этого короткого фильма ужасов, снова и снова прокручивающегося в его голове!

Он взял стопку номеров «Нэшнл джиогрэфик» со своего рабочего стола и запихнул их на полку.

Карма.

Судьба.

Слова Кэт звенели в его мозгу, как обещание его прощения и искупления.

О Господи, да, как славно было бы, если бы он мог верить…
Глава 6
Ему удалось дозвониться до Санта Фе, как только он вернулся домой.

– «Ульрих, Хейг и Марки», – услышал он в трубке.

– Билла Марки, пожалуйста, – сказал Кэл секретарю в юридической конторе.

Билл Марки был тот самый молодой адвокат, который согласился поддерживать судебный иск Кэла против Универсальной Электротехнической Компании. За проявленную ими небрежность в изготовлении и продаже орудия убийства электротоком его жены Кэл добивался возмещения ущерба в размере двух миллионов долларов. Ему хотелось бы, чтобы он мог предъявить иск на сто миллионов. Это не было вопросом денег; он пользовался цифрами как языком скорби.

Марки подошел к телефону с горячими приветствиями и заботливыми расспросами о том, как себя чувствуют Кэл и Крис и как они приспосабливаются к жизни на «диком, диком Востоке». Кэл нетерпеливо, скороговоркой ответил на все эти вопросы.

– Что у тебя там происходит? – наконец спросил он. – От тебя не было никаких известий.



Кэлу послышался тихий вздох, прежде чем Марки ответил:

– Ты не получал вестей от меня, Кэл, потому что они продолжают увиливать.



Компания, объяснил Марки, предприняла ряд шагов и ответных ходов, чтобы дело не дошло до суда. Это была обычная практика в подобных случаях. Марки предупредил Кэла, что процесс может тянуться шесть семь лет и стоить тысячи долларов, потраченных на борьбу, прежде чем Кэл сможет добиться хоть каких то результатов, если он вообще сможет чего либо добиться. Затраты времени, сил и душевного спокойствия могут оказаться неоправданно огромными. Были люди, здоровью которых был нанесен непоправимый ущерб от тяжбы с компаниями гигантами, и Марки с самого начала советовал поберечь деньги и нервы и жить дальше, позабыв о мести.

– Итак, что ты хочешь, чтобы я предпринял? – спросил Марки теперь, предлагая Кэлу снова все взвесить.

– Я хочу, чтобы ты боролся с ними, – ответил Кэл.

– Значит, ты не собираешься послать все это к черту?

– Я не могу, – сказал Кэл. Это, только это, могло удовлетворить его.

Марки предупредил его, что счета за юридические услуги уже достигли крупной суммы.

– Просто продолжай это дело, – сказал Кэл твердо. – Я где нибудь достану денег. – Аванс за его книгу, может быть, если он сможет закончить ее к осени.



– Об этом я не беспокоюсь, Кэл, – сказал Марки. – Ни о чем не беспокоюсь, только о тебе самом.

Теперь уже два человека беспокоились о нем, подумал Кэл, вешая трубку.

Не проявляет ли он стремления к самоуничтожению? Был ли Марки прав? В Альбукерке был один пожилой профессор, который семь лет вел тяжбу по делу о плагиате в отношении одного из своих учебников и даже продал свой дом, чтобы оплатить счета за услуги адвокатов. И в конце концов проиграл тяжбу.

Если в скором времени в этом деле не случится перелом, Кэл, возможно, прекратит борьбу.

Его взгляд остановился на стене над камином. До сегодняшнего утра она была голой, но теперь там висел любимый Лорин гобелен «Плакучая ива», абстрактное панно в серых и голубых тонах. Рядом с камином стояло кресло с подголовником в стиле Эдуарда VII. В нем она проводила часы, когда читала «Ткацкие станки и гобелены Барнетта» или хихикала над романом Эрики Джонг «Страх полета». А рядом с окном находился детский старинный ткацкий станок, подобранный Лори где то по пути, когда они возвращались из Пэйнтид Дезерт.

Нет. Он не может бросить эту тяжбу, сколько бы ни длился процесс, чего бы он ему ни стоил.
– Пора обедать, – позвала миссис Руис, и Кэл отвлекся от своих воспоминаний.

Кармен Руис, его экономка, которая жила по соседству, была упитанной, добродушной женщиной пятидесяти с лишним лет. Предыдущий квартиросъемщик, приглашенный профессор экономики из Швеции, горячо рекомендовал ее, и Кэл нанял ее на полный рабочий день. Каждый вечер она встречала Криса из дневного лагеря на остановке автобуса, убирала квартиру с тщательностью, доходившей до одержимости, ухаживала за садом и несколько вечеров в неделю готовила обильно приправленные специями кулинарные шедевры, от которых у Кэла все внутри горело.

За обедом Крис был в удивительно хорошем настроении. Кэл ожидал, что, увидев Лорины вещи, мальчик снова впадет в меланхолию. Однако тот бойко сосчитал до двадцати по испански, чтобы порадовать миссис Руис, и с волчьим аппетитом набросился на еду.

После обеда миссис Руис драила кухню с такой тщательностью, словно это была операционная. Было что то слегка комичное в том, как туго ее яркие ситцевые платья обтягивали складки жира на животе, и в том, как мелодично позвякивали ее браслеты и серьги, когда она все скребла и чистила, протирая каждую поверхность по нескольку раз и оставляя в воздухе резкий запах нашатырного спирта. После того как она забирала из чулана со швабрами свой мешок из рогожи и собирала свои вещи, она еще раз обходила всю квартиру, чтобы окончательно проверить, не осталось ли где нибудь незамеченного раньше пятнышка. И прежде чем уйти, она зажигала специальную душистую палочку, чтобы отбить запах нашатырного спирта, и отправлялась домой.

В эту ночь Кэл долго не мог заснуть. Полчаса он смотрел «Ничего святого» по одиннадцатому каналу, но призванный рассмешить зрителей сюжет о том, как Кэрол Ломбар оставалось жить всего шесть месяцев, не показался ему забавным. Когда он лежал в темноте, его вдруг охватило странное чувство, что Лори тоже находится в комнате рядом с ним. Это впечатление было настолько явственным, что он протянул руку и потрогал соседнюю подушку. Ничего под рукой, кроме грубоватого полотна. Но чувство, что она лежит рядом с ним, осталось – такое живое, такое острое, что ему почудилось, что ее волосы касаются его щеки, когда он, наконец, уплыл в беспамятство сна.
Его разбудило хныканье Криса. На часах рядом с кроватью горели цифры: 1.25. Минуту Кэл вслушивался, приходя в сознание. Строго говоря, это был не плач. Стоны. Болезненные стоны.

Кэл отбросил простыню и вскочил. Рывком распахнув дверь, ушиб большой палец ноги и вскрикнул от боли. В коридоре он нащупал выключатель.

– Иду, Орех!



Мальчик свернулся калачиком в уголке кровати, закрыв лицо простыней.

– Нет, нет! Пожалуйста, не надо! – всхлипывал он.



Кэл стащил с него простыню, и свет из коридора упал на лицо мальчика. Его губы дрожали, и он был смертельно бледен.

– Проснись, Крис! – сказал Кэл твердо.

– Стой! – закричал Крис. Кэл сел на кровать и обнял его, убрав с его глаз потные пряди волос.

– Орех! Это я!



Крис моргнул.

– В чем дело, Орешек?



Мальчик чихнул, дрожа, и Кэл закутал его в простыню. Всхлипывания продолжались, слезы катились по щекам мальчика, и его лицо выражало страх и замешательство.

– Все в порядке, Орех, я здесь, – сказал Кэл, крепче обнимая сына. Но Крис отшатнулся, прикрыл лицо руками, защищая глаза, и его всхлипывания перешли в тяжелые вздохи.

– Расскажи, что случилось, Орех, чего ты испугался?

Медленно мальчик опустил руки.

– Я был на слоне, – медленно начал он, пытаясь подобрать слова, – ехал верхом на слоне…

– Ну хорошо, – сказал Кэл мягко. – И что насчет слона? Куда ты ехал?

– Ты шел впереди него, – сказал Крис, – ты держал в руке веревку, наброшенную на слоновью шею, с такими… такими большими бусинами, красными и желтыми, нанизанными на эту веревку, и мы поднимались все выше и выше.

– Куда же мы шли, Орешек?

– Мы поднимались вверх по склону горы, – ответил Крис. – Мы шли вверх до самого неба. Это было как будто слон летел, потому что потом не было никакой горы, и мы висели в воздухе.

– И ты боялся, что мы упадем вниз?

– Нет! – ответил Крис. И замолчал.

– Ну, давай же, Орех, – настаивал Кэл. – Расскажи мне остальное.

Очень тихо Крис продолжал:

– Мы собирались увидеть мамочку и оказались там, наверху, и ты… Ты держал в руке… – Он отвернулся.

– Что я держал в руке?

– Это… Ты собирался меня… Ты собирался сделать со мной что то ужасное!

– Что я держал в руке? – настаивал Кэл.

Мальчик не ответил ничего.

– Орех, ты знаешь, что я никогда не сделаю ничего, что могло бы тебе повредить. – Кэл ласково дотронулся рукой до лица Криса и повернул его голову так, чтобы он мог посмотреть мальчику в глаза. – Ты знаешь это, не так ли?

– Но я знаю, ты хотел это сделать, – ответил Крис.

Кэл еще двадцать минут держал сына в объятиях, укачивая его на руках. В конце концов, не произнеся больше ни слова, мальчик уснул.

Кэл укрыл его простыней и помедлил уходить из спальни, опасаясь, что мальчик опять проснется. Но Крис дышал ровно, не проявляя никаких признаков беспокойства.

Кэл прошел через гостиную и из двери, ведущей в сад, шагнул наружу, на теплый летний воздух. В квартире на втором этаже дома напротив в разгаре была вечеринка. Два человека, стоящих на террасе, громко спорили о последнем выступлении президента и его влиянии на кредитные рынки. Сад благоухал цветами и травами.

Чувствуя слабость в ногах, Кэл прислонился к забору Он подумал о кошмаре, приснившемся Крису, и вдвойне пожалел о том, что прочел ему историю про Авраама и Исаака. Ему следовало бы предвидеть последствия. Если смешать вместе Библию с воспоминаниями о Бирме, взболтать в эту смесь зверей, увиденных в зоопарке, и добавить лорины вещи в квартире – что же, наверняка мальчику приснится страшный сон. Но мысль о том, что ему приснилось, когда он увидел во сне, как Кэл поднял на него руку, мучила его.

– Похоже, нас ждет полный крах системы кредитования, – говорил человек на террасе.



Кэл вернулся в гостиную.

«Ты держал в руке…»

Что же такое он мог держать в руке, что его сын так испугался?

Из дома напротив донесся другой голос, вступивший в разговор:

– Если хочешь знать мое мнение, весь этот проклятый мир идет к концу.


<< предыдущая страница   следующая страница >>