Муц Валерия, 4 английская группа, русское отделение - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Муц Валерия, 4 английская группа, русское отделение - страница №1/1

Муц Валерия,

4 английская группа, русское отделение

ЗАДАНИЕ № 1.

А.А. Зерчанинов, Д.Я. Райхин. "Русская литература" (М. "Просвещение" 1955-1965) (фрагмент "Мировое значение классической русской литературы", заключительный раздел в учебнике - СС.335-341)

Представленный в этом фрагменте текст определяет, как ясно из заглавия, мировое значение русской литературы. Чтобы произвести правильный анализ этого текста, следует отметить даты издания учебника – 1955-1965 года. Эти годы, как известно, отмечены расцветом социалистической идеологии. И данный фрагмент – пример того, как можно оценить литературу восемнадцатого и девятнадцатого веков с точки зрения ее причастности социалистической идее. Для анализа данного текста я обращусь к работам Ролана Барта «Миф Сегодня», Гудкова Л. и Дубина Б. «Литература как социальный институт», а также попробую воспользоваться некоторыми постулатами критического дискурс – анализа Феркло.

На первый взгляд, данный текст представляет собой анализ значимости русской литературы и сопоставление ее с мировой. Но если погрузиться более глубоко, мы обращаем внимание на формирование особого мифа – мифа о том, что многие великие произведения русской литературы 19 века были причастны идеям революции. Почему стало возможным формирование такого мифа? Ответ прост: литература, по Гудкову, в современном мире может являться социальным институтом, наряду с религией и наукой, и может образовывать с ними «сеть социокультурных отношений». А, значит, как и вышеперечисленные, она может быть орудием мифа. Но это не единственная причина. В тоталитарных режимах, в отличие от посттрадиционного общества, «литература, как и все общество, подчинена предельно разросшейся власти, уже не только государственной, а скорее партийной, впадая в прямую зависимость от власти». Литература, таким образом, не простое орудие мифа, но одно из важнейших, особенно в рамках того времени, к которому относится создание данного фрагмента.

Отсюда следует, что этот текст, безусловно, идеологичен, он служит, как уже сказано выше, идеологии социализма. Понятие идеологии очень точно охарактеризовал Феркло: «это система значений, служащая власти». Значит, рассматривать этот фрагмент необходимо, опираясь на исторические реалии.

Но приступим: с первых же строк, перед нами возникают два имени: Ленин и Горький – они, безусловно, должны если не пробудить в читателе доверие к написанному далее, то, как минимум, убедить его в том, что все идеи, изложенные ниже, по сути своей отталкиваются от величайших умов столетия. Из цитаты Горького, авторы учебника извлекают две важных особенности русской литературы: ее быстрый расцвет и обилие талантов. Этот расцвет, по их мнению, осуществился благодаря глубокой идейности русской литературы. Идейность же эта, в свою очередь, связана с освободительной борьбой народа. И здесь начинается подлинное формирование мифа. Обратимся к Барту. Миф по Барту – это особая система и особенность ее заключается в том, что она создается на основе некоторой последовательности знаков, которая существует до нее; то есть, миф является вторичной семиологической системой. Все это, на мой взгляд, здесь имеется: авторы учебника постоянно преподносят нам имена Пушкина, Толстого, Фонвизина, Тургенева, Чехова и многих других, в контексте постоянного их внимания к угнетенному народу, в контексте идеи революции, борьбы с самодержавием. Но нам прекрасно известно, что ни один из великих писателей, названных выше, не ограничивается только этими рамками, да и, скорее всего, вряд ли хоть один из них в эти рамки полностью вписывается. Достаточно заметить, что ни Пушкин, ни кто-либо еще из названных творцов слова не ограничивались лишь этой темой. Но здесь, в пределах нового мифа, они предстают в абсолютно ином контексте: «смысл» становится «формой», все произведения этих авторов рассматриваются через призму социалистической идеи, «смысл» обедняется. Авторы учебника отмечают, что уже с XIII века, в русской литературе идет борьба за освобождение народа от «гнета крепостного права и самодержавия». Здесь, на мой взгляд, происходит та самая деформация смысла, о которой говорил Барт. Да, в русской литературе присутствовала эта идея, да, она находила свой отклик в произведениях Фонвизина, Пушкина, Тургенева и других, но она никогда не была довлеющей, творчество ни одного из этих писателей не было подчинено исключительно этой идее. Словом, литературные доминанты этих писателей (означающее первичной системы) некоторым образом преобразуются и становятся уже орудием мифа, а в последствии и концептом (означаемым вторичной системы).

Этот текст направлен в первую очередь, разумеется, на русского читателя, и ставит перед собой несколько задач. На мой взгляд, можно обозначить следующие задачи: первое – авторы учебника стремятся показать «давность» революционных идей в литературе, закрепить этот миф такими громкими именами, как Пушкин, Толстой, Чехов; второе – указать на самобытность исторического пути России (здесь и раскрывается в полной мере мировое значение русской литературы), то есть, по сути дела, сопоставить ее с западной, и подчеркнуть если не превосходство русской литературы, то, по крайней мере, ее равенство с западной (этот следующий этап мифотворчества); и, наконец, третье – определить развитие великих идей русской литературы XIX века в веке XX. Итак, первое мы уже раскрыли, и эту сторону социалистического мифа о литературе разобрали. Приступим ко второму. Здесь опять следует обратиться к курсу истории. Как известно, в годы создания учебника перед советским правительством стояла задача выйти на первые места в мировой политике и показать свою значимость в ней. На мой взгляд, подчеркнутая самобытность русской культуры, ее превосходство над западной, отражение идей социализма – все это находит отражение в данном фрагменте и служит отмеченной выше задаче своими, возможными силами. Наиболее глубоко это отражается в рассуждениях о понятии «личное счастье» в западной и русской литературах. На капиталистическом западе «личное счастье», по мнению авторов учебника, является синонимом личных успехов в обществе, обогащения, словом, эгоистического счастья. В России же «личное счастье» - прежде всего борьба за общественный идеал, стремление сочетать личное благо с общественным (Чацкий, Базаров, Гриша Добросклонов). Здесь так же отмечается мифотворчество: Чацкий и Базаров перестают быть в полной мере литературными героями и приобретают значимость как образы, противостоящие идеалу капитализма – идеалу Запада здесь и сейчас, в середине XX века. Полного их обесцвечивания, разумеется, не происходит, но мы видим лишь одну из сторон этих героев. Ну и, наконец, третья задача – реализуется в самом маленьком фрагменте текста, но отнюдь не в самом незначимом. Авторы учебника в конце представляют нам три фигуры: Чехова, Толстого и Горького. И если Чехов с Толстым являются символами ушедшей литературной эпохи, то Горький – это начало новой, пролетарской литературы, литературы социалистического реализма. Горький предстает перед нами как новый классик, как закономерное развитие всех идей XIX века – одним словом, тоже становится орудием «социалистического литературного мифа». Разумеется, этот фрагмент не ограничивается только этими идеями, но, на мой взгляд, они являются основными в формировании этого мифа.

Луи Альтюссер отметил в своей работе «Идеология и идеологические аппараты государства», что идеология – это воображаемое отношение к действительным условиям существования. И если этот текст идеологичен, ключевое слово здесь – «воображаемое». И Пушкин, и Толстой могут и не быть причастны идеям социализма, но в данном контексте они предстают именно причастными. А это значит, что здесь мы наблюдаем миф. Суть любого мифа, по Барту, это «превращение истории в природу», и здесь эта суть блестяще отражена. Читатели учебника уже не воспринимают этот миф как нечто неправдивое, он приобретает объективное основание, означающее и означаемое представляются читателю связанными естественным образом, миф становится системой фактов в глазах потребителя мифа.

4. А. Н. Архангельский и др. «Литература (Русская литература XIX века) (М.,: Дрофа, 2009) ("Проблема национального характера. Гончаров и Марк Твен" - фрагмент главы о Гончарове, отмеченный в учебнике звездочкой, т.е. представляющий читателю дополнительный, «необязательный» материал – СС. 58—63);


Данный фрагмент посвящен проблеме национального характера, что ясно из заглавия. Для того, чтобы наиболее полно разобрать его, необходимо представить список проблем, которые, на мой взгляд, являются основными в этом тексте: как, собственно, выражается национальный характер – русский и американский; какие коннотации связаны и с тем, и с другим; почему сопоставляются именно Обломов и Марк Твен; как формируется миф, связанный с национальным характером; необходимо, наконец, рассмотреть понятия «детского» и «взрослого» в фрагменте. В работе я буду опираться на Р. Барта, на работу Гудкова Л. и Дубина Б. «Литература как социальный институт», и на схему критического дискурс – анализа Н. Феркло.

В начале важно заметить, что Гудков выделяет три социальные концепции литературы: литература как отражение общества, литература как орудие воздействия на социальную жизнь и литература как средство социального контроля. И если в первом разобранном мною фрагменте, проявились две последние концепции, то в этом тексте, на мой взгляд, можно выделить первую, то есть «литература как отражение общества». Так как, безусловно, и Том Сойер, и Обломов воспринимаются авторами в какой-то степени как «герои своего времени», как отражение если не общества в целом, то национального характера точно.



Начинается фрагмент с того, что авторы противопоставляют «детский взгляд на жизнь» и «взрослое существование». Это противопоставление, по сути дела, является если не основной темой фрагмента, то обуславливающей последующее развитие проблемы национального характера. Коннотации этих понятий ясны: «детское» ассоциируется с искренностью, незамутненностью, «взрослое» же – с предприимчивостью, умением идти на компромисс. И «детское» - по мнению авторов учебника, является одной из важнейших черт русского национального характера, и именно его олицетворением является Обломов Гончарова. А олицетворением американского национального характера становится Том Сойер Марка Твена. И здесь возникает первая проблема: почему из многих возможных авторы учебника выбрали именно это сопоставление? Во-первых, следует заметить, что «Приключение Тома Сойера» и «Обломов» выходят примерно в одно и то же время – это вторая половина XIX века. Но, разумеется, не только по этой причине, авторы выбирают именно эти два романа для сопоставления. Том Сойер – олицетворение американского духа, он – ребенок (Обломов, надо заметить, тоже полон детской наивности и чистоты), он отражает совсем иные, нежели у Обломова взгляды на труд и лень, хотя, на первый взгляд может показаться, что оба они проявляют нелюбовь к труду. Однако эта нелюбовь у них совсем разного рода. Но об этом позже. Сейчас зададимся вопросом – какие коннотативные значения русского и американского национального характера легли в основу фрагмента? Американец – в представлении авторов учебника, и, очевидно, и читателей тоже (здесь намечается первый сигнал мифотворчества) – деятельный человек, но по-иному, нежели Штольц. Том Сойер постоянно хочет что-то изменить, на худой конец сломать, он не может просто созерцать, как Обломов, он жаждет приключений, он авантюрен, но в то же время он честный и добрый. Для него не существует, как для Штольца, деятельности ради деятельности, он ищет развлечения, игры в своем труде. А какие коннотации должны возникать у читателя при слове «русский»? Здесь все не столь однозначно, но, скорее всего, в основу статьи положена коннотация словосочетания «русский барин» - здесь сразу всплывает и лень, и сонность, и бездеятельность.

Гюстав Лебон в своей работе «Психология народов и масс» отметил как-то, что чистого знания не бывает, оно всегда запятнано социальностью. А, значит, знание стоит на службе у того или иного социального института (комплекс правил, норм, установок, ролей, регулирующих и организующих тот или иной вид совместной деятельности), у той или иной идеи. В связи с этим зададимся вопросом - занимаются ли авторы мифотворчеством? Я отвечу утвердительно, хотя это и не столь очевидно. Миф о национальном характере имеет в своей основе означающее – образы Обломова и Тома Сойера. Они предстают довольно обобщенными, в них подчеркнуты лишь различающие их черты, то есть те черты, которые соответствуют противопоставлению русского и американского национального характера. «Детское» у Обломова существенно отличается от «детского» у Сойера. Обломов неактивен, а Сойер предприимчив, Обломов в некоторой степени наивен, а Сойеру присуща некоторая хитрость. И если «детское» - неотъемлемая черта русского национального характера, то не является ли Том Сойер в некотором плане более взрослым, чем даже сам Обломов? По крайней мере, развивая авторский миф, «взрослое умение добиваться практических результатов» принадлежит Тому Сойеру в куда большей мере, чем Обломову. Коннотативные значения «американского» и «русского» работают на определение национального характера – таким образом, американец предстает перед нами деятельным, активным, воспринимающим труд как игру, а русский – ленивым, но потрясающе искренним, честным и открытым миру. Том Сойер и Обломов становятся означающими вторичной семиологической системы, а национальный характер является концептом. Формирование мифа происходит последовательно, но не так прямолинейно, как в первом рассмотренном мной фрагменте. Что дает нам более полное основание говорить о мифе? Читатель считывает миф как единое целое – Обломов и Сойер не пример в полном смысле этого слова, они и есть непосредственная репрезентация национального характера в данном контексте.